Возьми меня с собой

ПРОЛОГ

1978

Ночь принадлежит мне. Только в это время я могу спокойно ходить без маски. Нет, не в балаклаве, под которой я скрываю свое лицо. Речь о маске, которую я надеваю в дневное время, притворяясь одним из них. Одним из этих прекрасных людей с их идеальными улыбками и звонким смехом. Они надо мной издеваются. Смеются. Но по ночам, когда на улицах тихо, наступает мой черед смеяться. Мой черед улыбаться. Это когда я забираю у них все то, чего у меня никогда не могло быть. Когда пробираюсь в их дома и влезаю в их шкуру. Я примеряю их жизни, как одолженную одежду. Только к тому времени, когда я ее им возвращаю, она уже изрядно потрепана и изодрана в клочья, а мне нужно в следующий дом, еще не разоренный моей паразитической потребностью.

Но за те несколько часов, пока я являюсь одним из них, они ощущают вкус этой боли. Теперь моя очередь почувствовать концентрированную дозу радости, которую они принимают как должное. Меня, как прорыв плотины, переполняет этот яростный порыв, это ощущение принадлежности. Но вода так же быстро успокаивается, и вот уже у моих ног журчит мелкий ручей, а на небе встает солнце. И я терпеливо жду возвращения темноты, чтобы вновь почувствовать этот порыв.

Я на охоте. Веспер в колледже. Ее брат проходит лечение, а родители в очередной поездке. Веспер. «Вечерняя молитва». В этом имени есть ирония судьбы. Если весь мир — это сцена, а ирония закручивает самые лучшие сюжеты, то она была рождена для этой роли.

Она не первая. Вовсе нет. Но в ней есть что-то такое, что очаровывает меня больше, чем в других. А их было много.

Я есть одержимость.

Каждый дом, в который я вхожу, становится объектом моей мании. Так что тот факт, что она завладела всеми моими мыслями, — несмотря на множество остальных домов, по которым я рыщу, — вызывает у меня нетерпение.

Терпение. Это самый важный инструмент в моем арсенале. Я планирую каждую охоту от начала до конца. Наблюдаю сквозь окна за их жизнью. Изучаю их распорядок дня. Вхожу в их дома, просматриваю их памятные сувениры и беру всякую подарочную мелочевку то тут, то там. Что-то, чего они не заметят или просто решат, что положили не на то место. Я могу передвинуть картину. Съесть что-нибудь. Ровно столько, чтобы где-то в своем подсознании они почувствовали мое присутствие задолго до того, как я предстану перед ними. Раньше этого было достаточно. Просто находиться в окружении этих вещей, отголосков их повседневной жизни. Раньше было достаточно взглянуть на хранящиеся у меня сувениры и вспомнить тот прилив, который я испытал, находясь внутри домов, за которыми следил издалека. Но этот порыв давным-давно угас, растворившись во впечатляющем взрыве в тот день, когда умер единственный человек, который меня понимал. Без нее одиночество становилось невыносимым, а ярость безудержной. Все это копилось во мне до тех пор, пока я не почувствовал, как оно сочится из моей кожи. Пока боль и ярость не переполнили меня настолько, что мне пришлось выместить это на ком-то другом, чтобы хоть как-то заглушить. Просто наблюдать стало недостаточно. Мне нужно было услышать их голоса. Посмотреть в их лица. Забрать их жизни. Поэтому вместо того, чтобы просто красть всякие штуки, я начал их оставлять: скотч, веревку, перчатки, смазку. Инструменты, которыми я воспользуюсь позже, когда буду готов. И если ко мне когда-нибудь пристанут полицейские, что ж, у меня они ничего не найдут.

Я стараюсь, чтобы мои мишени казались случайными. Не хочу устанавливать четкую закономерность. Благодаря своей работе в качестве подрядчика я мотаюсь по всей Центральной Калифорнии, где, собственно, и вырос. Я хорошо знаю окрестности. Знаю все кратчайшие пути и пересечения улиц. Знаю, где находятся все съезды с автострады и наклонные скаты для быстрого бегства. Мне звонят агенты по недвижимости, чтобы привести в порядок дома. Я смотрю у них на сайте выставленные на продажу дома и выбираю тот, над которым они еще не поручали мне работать. Если мне нравятся соседи, я использую эти пустые постройки в качестве базы для наблюдения за районом. Ночью пустые дома — это идеальное место для укрытия. В других случаях я просто замечаю кого-то, и мною овладевает страстное желание. Поэтому я слежу за ними и смотрю, подходят ли они мне. На бумаге все это выглядит случайным и хаотичным. Но в жизни нет ничего случайного.

Я перебираю стоящие на комоде шкатулки с украшениями Веспер. Она все еще живет с родителями, но у нас с ней не такая уж и большая разница в возрасте. Несмотря на то, что ей чуть за 20, безделушки представляют собой смесь взрослой ювелирки и вещиц из ее детства, как и многое остальное в комнате. На стул в углу наброшен шелковый халат, который прекрасно подчеркивал бы изгибы ее сисек и задницы, и на этом же стуле лежит маленький плюшевый мишка, изрядно потрепанный от долгих лет объятий. Деревянный стул кажется старым. Белая краска на нем потрескалась и потускнела, выгоревшая подушка в цветочек потерлась на том месте, где Веспер сидела бесчисленное количество раз. Я провожу пальцами по блеклым цветам, которые касались ее кожи. Затем по шелковому халату. Я беру плюшевого мишку и, рассмотрев его, возвращаю на прежнее место, наклонив на 45 градусов от первоначального положения.

На одной из стен висит доска с фотографиями. Такая, на которую вы можете что-нибудь прикрепить или просунуть фото за натянутые ниточки. На многих фотографиях Веспер со своим бойфрендом. Мистером Скоро-стану-доктором. Мистером Идеальная улыбка и Роскошная жизнь. На доске так много фотографий, что они заслоняют и накладываются друг на друга. На каждой из них улыбающиеся люди. Они только, блядь, и делают, что улыбаются, и меня от этого тошнит.

«Ты не такой, как все остальные».

Эти люди не знают боли. Не знают одиночества. Они могут испытывать мимолетный дискомфорт, но им неведомы постоянные страдания аутсайдера. Именно такие люди сделали меня тем, кто я есть.

Я помню, как впервые увидел Веспер Риверс. Это странное имя, я знаю. Ее мама хиппи (бывшая). Когда это случилось, я ни за кем не охотился, хотя у меня всегда есть возможность выбора. Я зашел в продуктовый магазин после долгого рабочего дня. Весь в поту, грязи и одежде, перепачканной краской и гудроном. Мне просто хотелось быстро чего-нибудь перекусить, и я слишком устал после недели трудовых дней и загонных ночей, чтобы думать о чем-то еще. Вот тогда-то я и увидел ее в проходе с хлопьями. На ней был маленький топик Халтер рыжеватого цвета с лямкой, переброшенной через шею, и открытой спиной. Он был коротеньким, талия ее шорт заканчивалась чуть выше пупка, так что, при каждом движении Веспер я видел очертания ее подтянутого живота. Обрезанные шорты едва прикрывали ее задницу и демонстрировали длинные, стройные ноги. Свои длинные каштановые волосы с золотистым оттенком она уложила в прическу — совсем как на том постере Фарры, который все развешивают в последнее время. (Имеется в виду постер с изображением Фарры Фосетт — американской актрисы, модели и художницы. Международную известность она приобрела, сыграв главную роль в первом сезоне телесериала «Ангелы Чарли» — Прим. пер.) Но эта девушка была гораздо красивее. Как еще неоткрытый драгоценный камень, просто валяющийся в куче земли и булыжников. Стройная, элегантная рука плавно опускалась к маленькой ладошке. Мальчика. Ему было, наверное, около восьми лет. Он никак не мог быть ее сыном. Она слишком молода.

— Тебе нравится вот эти, Джонни? — спросила Веспер, наклонившись, чтобы быть на одном уровне с ним.

С этим мальчиком она говорила по-особенному нежно.

Он кивнул. У него была скрюченная рука, неловко подогнутая нога и перекошенный рот. Он был другим. Физически неполноценным. И она была очень к нему добра. Может, эта девушка не такая, как остальные. Может, она нечто среднее между такими людьми, как они, и такими, как я.

Вот тогда-то Веспер и почувствовала, что я на нее смотрю. Обычно я сдержан. Я научился наблюдать за людьми, прячась у всех на виду, но она меня ошеломила. Девушка оглянулась, на миллионную долю секунды поймав мой взгляд, прежде чем я отвернулся. Я не мог позволить ей увидеть мое лицо, и обрадовался, что все оно покрыто грязью и гудроном, за которыми не рассмотреть мои черты.

Я поспешно подошел к кассе со всем тем, что держал в руках, чтобы успеть добраться до своей машины раньше, чем девушка доберется до своей. Я подождал еще пятнадцать минут, пока Веспер не вышла из магазина. В одной руке она несла пакет, а другой вела мальчика, волочащего ноги. Он улыбался. Ума не приложу, как он мог радоваться. Я знаю, каким жестоким может быть этот мир к тем из нас, кто обременен внешними несовершенствами.

Девушка села в белый «Гран-при», который показался мне 73-го года выпуска. Позже я узнал, что ошибся на год. Я обратил внимание на номера. Смотрел, как она уезжает. Затем я последовал за ней на достаточном расстоянии, чтобы она меня не заметила.

И вот я здесь, в ее доме, пару недель спустя. И это не первый раз.

Я выхватываю фотографию, которой, думаю, Веспер не скоро хватится, поскольку она большей частью находилась под другой. На ней Веспер сидит на бревне, на заднем плане озеро. Она, конечно, смеется, запрокинув голову и демонстрируя свою белоснежную улыбку. У нее на шее поблескивает цепочка с кулоном.

«Они будут тебе улыбаться, а потом смеяться у тебя за спиной».

Я бросаю взгляд на часы на ее прикроватной тумбочке. Они встроены в фарфоровую статуэтку единорога, и я надеюсь ради ее же блага, что это всего лишь очередной пережиток ее детства. Мне нужно убираться отсюда. Я не хочу дотягивать до последнего и все испортить. Кроме того, у меня сегодня свидание, к которому мне нужно подготовиться.

Я открываю маленькую, усыпанную разноцветными стразами шкатулку для украшений. Внутри несколько побрякушек, но я замечаю золотой полумесяц на цепочке. Совсем такой же, как на фото. Теперь это мое.

Как и в последний визит к ней домой, у меня есть кое-что для нее. Я достаю моток бечевки и кладу его под подушку стула, на котором лежит ее плюшевый мишка. Терпение.