Возьми меня с собой

ГЛАВА 23

Днем на озере, особенно в солнечную погоду, чувствуешь себя совсем по-другому. Оно похоже на небольшой райский уголок, а не на то место, при виде которого у меня начинает бешено колотиться сердце, поскольку я знаю, что буду торчать в нем, пока не нахлебаюсь воды, а мышцы не сведет судорогой. Я отдыхаю на берегу, солнце согревает мою кожу, но тут мне становится неспокойно, я подбираю камешек и бросаю его в воду. Подсчитываю количество прыжков. Максимум, что у меня получалось, это десять.

Внезапно меня охватывает непреодолимое желание. Это происходит постоянно. Я думаю только о том, как бы потрахаться и кончить. Скут сейчас в колледже, держу пари, он постоянно трахает девчонок. Но я застрял здесь. Мне разрешают отлучаться только по конкретным поручениям. Мать твердо уверена, что это мой мир. И в этом доме у меня есть все, что мне нужно.

Я вытаскиваю член, пытаясь заглушить вездесущую потребность. Закрываю глаза, и образы сисек и кисок сменяются хмурыми взглядами. Они не хотят, чтобы я возвращался. Поэтому мне приходится представлять, как я хватаю их и беру силой. Мне не требуется много времени, чтобы кончить. Я ополаскиваюсь в озере и возвращаюсь в дом — нужно позаботиться о лошадях и козах.

Я возвращаюсь к стойлам и примерно в тридцати метрах от них вижу свой дом. Мама ходит взад-вперед, хлопоча на кухне. За последний год она стала немного спокойнее, возможно, потому, что мне 16, и я выше и сильнее ее. Но всякий раз, когда я заговариваю о том, чтобы съездить к Скуту, ей становится плохо, поэтому я на это забил.

Я отвожу к поилке лошадь, на которой обычно езжу к озеру и обратно, и, привязав ее, иду за остальными.

Вдалеке я вижу облако пыли — по длинной подъездной дорожке к нам приближается машина. Мое сердце учащенно бьется. Кроме папы и Скута у нас никто не появляется. Я давно пришел к выводу, что мысли матери о том, что кто-то хочет моей смерти, — сущий бред, но при виде незваного гостя меня охватывает чувство страха и недоверия.

— Мама! — кричу я, устремившись к дому. — Кто-то идет!

Через несколько секунд я уже на крыльце, встречаю ее у двери.

— Давай, заходи в дом! — жестом указывает мама. — Иди наверх. Спрячься в моей комнате для шитья. Я разберусь, кто это. Что бы ты ни услышал, не выходи.

— Мама, я в состоянии нас защитить, — говорю я.

— Просто делай, что я говорю! — ворчит она.

Я взбегаю по лестнице и вхожу в комнату для шитья. Но дверь не запираю, а оставляю ее приоткрытой, чтобы послушать.

Примерно через минуту раздаются мужские голоса. Я не могу разобрать, что они говорят. Но всего через несколько секунд мама вскрикивает:

— Нет!

Все ее указания теряют всякий смысл, я мчусь в свою комнату, хватаю биту и сбегаю вниз по лестнице, чтобы ей помочь. Но тут же останавливаюсь как вкопанный, поскольку вижу, что мама сидит за кухонным столом и рыдает, а над ней стоят двое полицейских в форме, один из которых нежно положил руку ей на плечо.

Я открываю рот, чтобы спросить, но слова застревают в горле. Не могу вымолвить ни единого слога.

— Мэм, — говорит один из офицеров, чтобы привлечь внимание мамы.

Она поднимает взгляд, ее глаза красные и опухшие. Полицейский указывает на меня. Мама распахивает глаза, инстинктивное желание спрятать меня пересиливает все остальные переполняющие ее эмоции.

— Вы оба можете идти. Спасибо, — говорит она.

После маминых заверений копы уходят, каждый из них на прощание приподнимает фуражу, и их мрачные лица подтверждают то, что я и так знаю.

— Сэм... твой отец.

— Он м-мертв? — спрашиваю я.

— Он остановил машину для проверки, и водитель его сбил. О боже, — говорит мама, падая от слабости, так что мне приходится ее подхватить.

Я ничего не чувствую.

— Скутер... он еще не знает. Они с отцом так близки... — плачет она.

— Я ему позвоню, — говорю я, подводя ее к стулу.

— Только что приезжала полиция. Папу сбила машина. Он мертв.

Вот как я рассказываю всё Скуту. Это звучит очень ясно и четко. Не знаю точно, что именно я испытываю — оцепенение или умиротворение, но из-за транса, в котором я нахожусь, слова льются плавно. Было бы враньем сказать, что мне ни капли не приятно от того, что именно я сообщаю новости Скуту. Я впервые испытываю удовольствие от того, что доставляю страдания таким людям, как он. Сначала Скут посмеивается. Но я не спорю, просто молча держу трубку, слушая, как он то и дело спрашивает меня, не шутка ли это. Пока не перестает спрашивать. Пока мой слух не обжигает его обезумевший плач. Я слушаю его причитания. Чувствую себя чужим в этой семье, полной людей, переживающих о человеке, который предпочел бы, чтобы я вовсе не рождался. Который годами вытаскивал меня из постели, чтобы мучить и заставлять бегать, пока меня не стошнит, или таскать неотесанные бревна, от чего моя спина покрылась десятками ссадин и заноз. О человеке, который орал на меня за то, что я не такой, как Скутер. И смотрел на меня с жутким разочарованием. О том, кто с радостью оставил меня жить на этой ферме, потому что ему было стыдно. В семье, ставшей символом успеха, я был неудачником.

Я не могу выдавить ни слезинки.

Скут берет на себя смелость позвонить остальным родственникам. Людям, которых я не видел с тех пор, как мы с мамой спрятались и о нас забыли, ее болезнь следовало скрывать за закрытыми дверями. Родной брат моей матери, известный сенатор, не навещал ее с тех пор, как мы перебрались на ферму. Скут приедет к нам следующим автобусом завтра рано утром.

Вдоволь наплакавшись и выпив горсть таблеток, моя мать отправляется спать. Наша семья странная, но, несмотря на все трудности, всегда держалась вместе, возможно, даже тогда, когда этого делать не следовало.

Убрав за животными, я сижу на крыльце, любуясь закатом солнца. Мне теперь не нужно было беспокоиться о вечных издевательствах отца и о тех неприятных ощущениях, возникающих у меня в животе, когда он входил в комнату. Даже когда он не злился, я чувствовал его осуждение.

И тогда я понял, какой подарок он мне преподнес. Он показал мне ночь. Время, когда мир тих и спокоен, и мне не нужно переживать о том, что кто-то услышит мою речь. Когда мама лежит в постели, приняв снотворное, и уж точно не сойдет с ума в поисках меня. Раньше из-за отца я боялся ночи, но теперь мне не нужно делить ее с ним. Она вся моя.

Я бреду к ведущему к озеру лесу и на полпути останавливаюсь. Я бывал в этом лесу бесчисленное количество раз. Я плавал в этом озере, пробегал через эти заросли, лазил по этим деревьям. Мне хочется увидеть что-то новое. Что-то запретное. Я хватаю велосипед и еду на нем по нашей длинной подъездной дорожке, которая тянется более половины километра к почтовому ящику, обозначающему границу нашего участка. Я мчусь изо всех сил, легкие наполняются воздухом, ноги горят, как в тот день, когда меня сбила машина. Я еду быстро, как только могу, словно сбежавший из тюрьмы заключенный, но когда приближаюсь к концу подъездной дорожки, у меня болезненно сжимается желудок. Не обратив внимания на ощущение тошноты, я жму на педали, почтовый ящик все ближе. Я проношусь мимо него. До дороги всего около трех метров, но доехав до нее, я жму на тормоза, резина обжигает хромированную поверхность. Развернув велосипед, я заваливаю его на бок, чтобы не перелететь через руль, и останавливаюсь прямо там, где подъездная дорожка пересекается с дорогой.

Я стою за незримым барьером, хватая ртом воздух. Не знаю, верю ли я в причины, по которым моя мать все эти годы держала меня на ферме, и все же я замираю. Там я в безопасности. Мне не приходится переживать о том, как я говорю и выгляжу. Но с каждым годом моя тоска по внешнему миру становится все сильнее, и я представляю, что бы испытал и почувствовал, не застрянь я на ферме.

Как только мое дыхание успокаивается, становится тихо. Конечно, здесь стрекочут сверчки, но для парня, прожившего тут большую часть своей жизни, это всего лишь белый шум. Кроме молодого месяца, нет никакого источника света. Дорога черна и не изведана. Ночь может скрыть мои шрамы. Может скрыть меня, и я, наконец, увижу, каково здесь жить, как ведут себя люди, прежде чем увидят меня и наденут маски.

Я бросаю велосипед на землю. Мне нужно быстро отходить от дороги, если мимо будут проезжать машины. Я выбираю нужный мне ритм, неторопливый бег трусцой. Папа заставлял меня часами бегать по лесу, продираясь сквозь деревья и ветки. Они били меня по лицу, я задевал их и падал. Отец приказывал мне встать и бежать дальше. Иногда мама замечала ссадины, но считала, что они остались от моих одиноких прогулок по лесу.

Через полчаса такого бега я натыкаюсь на маленький домик, в котором горит только одно окно. Полагаю, это мои ближайшие соседи, хотя я никогда раньше их не встречал. Мое сердце бьется быстрее, но не из-за пробежки, а из-за волнения от того, что я становлюсь частью чьей-то жизни.

Я подкрадываюсь к окну на первом этаже, за которым мигает тускло-голубой свет, как будто от телевизора. На диване сидят мужчина и женщина. Они кажутся немного старше моих родителей. Я боюсь, что они меня увидят, поэтому то и дело наклоняюсь, а когда все-таки заглядываю, то вижу их только по пояс.

Женщина встает и выходит из гостиной. Похоже, она что-то говорит мужчине. После того, как она удаляется из комнаты, включается свет в другом окне. Я следую за ней на кухню и вижу, что она достает из холодильника два пива. Выключив свет, женщина возвращается в гостиную. Я мог бы весь день наблюдать за банальностью их жизни, за теми короткими моментами общения, которых мне так не хватало. Как только женщина садится, дорогу перед домом освещает свет фар, и из-за угла выруливает машина. Она подъезжает к дому, и я прячусь, чтобы меня не заметили.

— Спасибо, что подвез! — говорит девушка, захлопывая за собой дверцу машины.

На ней короткое платье и маленькие сапожки на каблуках. У нее прямые волосы до локтей. Она бежит к дому. Я заглядываю в окно и вижу, как она входит в гостиную и целует своих маму и папу, после чего снова исчезает из комнаты. Через несколько секунд наверху загорается свет.

Это все равно что размахивать свежим мясом перед собакой, мне нужно утолить голод. Я отбегаю назад и прячусь за деревом, чтобы лучше видеть, что там наверху. Я замечаю в окне девушку, но она слишком высоко. Отчаянно пытаясь разглядеть все получше, я взбираюсь на раскидистое дерево, чьи могучие ветви простираются почти до самого дома. Я усаживаюсь на одну из них, скрытый густой листвой.

Девушка все еще в платье, но сняла сапожки. Она лежит на кровати и хихикает с кем-то по телефону, наматывая на палец длинный шнур. Интересно, что она говорит и кто на другом конце провода. Это девушка? Парень? У меня никогда не было настоящих друзей. И определенно, не было девушки. Думаю, я мог бы стать хорошим парнем, дай она мне такой шанс. Я притворяюсь, что разговариваю с ней по другому телефону, бормочу ей что-то и делаю вид, что вижу в окно реакцию на свои слова.

— Может, сходим завтра в кино?

— Сначала поужинаем. Куда ты хочешь пойти?

— Ах, вот чем ты хочешь со мной заняться? Но дома будут твои родители.

Наблюдая за этой красивой девушкой, я забываю об одиночестве. Это все равно, что открыть книгу или включить телевизор. Не совсем так, это даже лучше. Это уникальный в своем роде опыт, испытанный вживую. Время пролетает незаметно, пока девушка не вешает трубку, и мне приходится заканчивать разговор. Это выводит меня из гипнотического состояния, но я жду, что будет дальше.

Девушка садится, глядя на свой туалетный столик, на края зеркала, облепленные полароидными снимками ее многочисленных друзей. Потянувшись назад, она поворачивается, чтобы расстегнуть молнию. Мое сердце замирает в предвкушении шоу. Наконец, она находит кончиками пальцев бегунок и тянет его вниз. Платье расстегивается, открывая ее спину, и девушка наклоняется, чтобы его снять. Под ним на ней кружевной лифчик, ее маленькую грудь прикрывают два небольших треугольничка. Ниже виднеются бледно-желтые трусики. Открыв ящик стола, девушка достает старую футболку и кладет ее на кровать. Затем тянет руку, чтобы расстегнуть лифчик. Когда она обнажает свою грудь, я шумно выдыхаю. Я видел груди в журналах, которые мне подсовывал Скутер, но они совсем не то что настоящие.

У нее груди маленькие, очень маленькие, но соски набухшие, и при виде них у меня ноет член. Из-за пояса трусиков у нее выглядывают тазовые кости. Девушка очень хрупкая и нежная. Я знаю, что сделал бы с этим телом, если бы мог. Но какой бы приятной ни была иллюзия, это все равно не реальная действительность. Я не могу проникнуть к ней комнату и пососать ее маленькие сиськи. Поэтому я поддаюсь желанию, которое, похоже, никогда не утихнет, и беру в руку член. Вполголоса я уговариваю девушку подождать с футболкой, пока не закончу. Словно прочитав мои мысли, она встает перед зеркалом и проводит руками по волосам. Любуясь своим телом, девушка кладет руку на свою маленькую грудь и нежно щиплет себя за сосок. Я не знал, что девушки так делают. Трогают себя, как мальчишки. Другую руку она опускает себе на трусики.

У меня напрягается член, я прикусываю губу, чтобы не застонать. Это самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я дрочил сотни раз, но сейчас все по-другому. Сейчас я не один.

Я дергаю член, держась другой рукой за дерево, чтобы не упасть. Я совсем близко к оргазму. И в этот момент девушка замирает и хмурит брови, как будто что-то почувствовав. Она опускает руки и поворачивается к окну. Затем, прищурившись, подходит ближе. Я замираю, надеясь, что в листве меня не заметно. Но когда наши взгляды встречаются, я вижу, как она медленно различает в темноте мои очертания.

Девчонка вопит во всю глотку. Воплем из ужастиков. Я, как можно скорее, слезаю с дерева. Проскакиваю через их двор и направляюсь в лес, даже не успев понять, что произошло дальше. Я бегу через дико растущие деревья и поваленные бревна; отец много ночей подряд заставлял меня упражняться в этом, и я даже не подозревал, что мне это пригодится. Я кайфую от осознания того, что такого у него в планах точно не было. Это мое неповиновение.

Я бегу и бегу, пока не оказываюсь на своей территории, но, подойдя к дому, вспоминаю, что оставил у дороги велосипед. Если приедет полиция, это может вызвать подозрения. Я возвращаюсь, хватаю его и еду на нем обратно к своему дому. Несколько секунд я стою на крыльце, чтобы успокоить дыхание. Маме не следует знать, что меня не было дома. Я проскальзываю через парадную дверь и поднимаюсь по старой лестнице, которая под любым другим стала бы скрипеть, но я научился передвигаться бесшумно. Я забираюсь в постель, и меня охватывает дрожь. Про себя я смеюсь, что мне это удалось. Мое сердце все еще трепещет от волнения. От вида того, как та девушка себя трогает. Все еще находясь под кайфом от этого приключения, я хватаю рукой член, чтобы довести дело до конца.

Теперь, когда папа умер, ночь принадлежит мне.

ВЕСПЕР

Эта беременность оказалась нелегкой. По утрам меня постоянно тошнит. Груди ноют, и я всегда чувствую себя измотанной. По иронии судьбы, именно Сэм обо мне и заботится, проводит со мной ночи и, когда может, водит на озеро. Купание в прохладной воде, похоже, помогает мне оправиться после тяжелого утра. Сэм не завязывает мне глаза и дал сапоги, чтобы я могла идти рядом с ним. Незаметно для себя я обратила внимание на тропинку. Он каждый раз немного меняет маршрут, иногда водит меня кругами, но с каждым днем я все лучше понимаю, как добраться до воды.

Иногда Сэм оставляет меня на несколько часов, но теперь в записках объясняет мне, почему: работа. Где-то там, во внешнем мире, он работает, вероятно, общается с людьми, а они не имеют ни малейшего представления о том, кто он такой.

Но Сэм всегда остается заботливым отцом и любовником. Готовит мне еду, проводит со мной вечера, слушая пластинки. Приносит книги, которые я читаю вслух нам с малышом. Говорят, что дети не в силах починить то, что сломано, но из-за моей беременности в наших отношениях произошел настоящий сдвиг. Возможно, народная мудрость неприменима к нестандартным ситуациям.

Сегодня еще одно утро, такое же, как и все остальные в этом распорядке, установившемся четырнадцать недель назад.

Сэм встает с кровати, повернувшись ко мне спиной. Я не подаю виду, но наблюдаю за ним. У стены стоит детская кроватка, которую он подарил мне накануне вечером. Она восхитительна. Я могла бы сказать, что он хотел скрыть гордость за свое творение, но у него это не очень хорошо получилось.

На самом деле, это было довольно мило: он принес кроватку, как бы между делом, а затем, опустив глаза, небрежно передал мне записку.

«Она еще не закончена. Я покрашу ее в тот цвет, какой ты захочешь. Просто дай мне знать».

— Это сделал ты? — спросила я.

Сэм кивнул.

— Это невероятно, — пробормотала я, проводя пальцами по свежеошлифованному светлому дереву.

Он скромно пожал плечами.

— А вообще, можно оставить ее такой, как есть? Комната такая белая, мне нравится, как в ней смотрится дерево.

Сэм слегка улыбнулся мне и кивнул.

Проникающие сквозь стеклянную крышу солнечные лучи освещают его обнаженную подтянутую фигуру. Его кожа, такая гладкая и загорелая от долгого пребывания на солнце, с левой стороны внезапно превращается в грубую и неровную. Он — головоломка, состоящая из совершенно несовместимых кусочков. Красивый, но покрытый шрамами. Умный, но дикий, как животное. Хранящий в себе множество историй, но неразговорчивый.

Подсказки. Он редко мне их подкидывал с тех пор, как раскрыл свое имя. Хотя несколько дней назад, когда мы шли по новой, более длинной тропинке к озеру, наткнулись на старые деревянные сооружения. Они были заросшими и заброшенными, но я все же смогла различить их очертания. Стена, столбы, горизонтальные балки. Если не ошибаюсь, это очень напоминало что-то вроде полосы препятствий.

— Что это все такое? — спросила я, указывая на сооружения.

Сэм какое-то время молчал. Я видела, что в нем шла внутренняя борьба, стоит ли мне рассказывать. Наконец он остановился и достал блокнот.

«Это игровая площадка. Старая».

— Игровая площадка? — скептически переспросила я.

В ответе чувствовалось, что Сэм что-то скрывает, но он не обратил внимания на мой скептицизм, поэтому я добавила это в список подсказок. Кроме того, я решила, что будет лучше сосредоточиться на расстоянии от этой площадки до озера, если вдруг здесь окажусь.

Сэм резко поворачивается, как будто все это время знал, что я за ним наблюдаю.

Он что-то пишет в своем блокноте.

«Сегодня я работаю. Хочу сначала тебе кое-что показать. Хочешь сначала поблевать?»

Я посмеиваюсь над его бестактностью. Но нет, этим утром я чувствую себя на удивление стабильно и мне любопытно.

Я встаю, ополаскиваюсь и надеваю одно из своих платьев.

— Готово! — объявляю я.

Сэм достает сложенную в полоску бандану и показывает на свои глаза.

«Я завяжу тебе глаза».

— Почему? — протестую я, и в животе у меня все сжимается уже по другой причине.

Выражение его глаз говорит мне, что это не обсуждается. В последнее время он был слишком добр, чтобы вдруг ни с того, ни с сего причинить мне боль. Видимо, это означает, что он ведет меня в новое место. Так что я вскидываю руки и уступаю. Это может быть еще одной подсказкой. Вероятно, серьезной.

— Хорошо, но это глупо.

Я забираюсь ему на спину, как велит мне Сэм. Первое, что я замечаю, — это то, что выйдя из дома, мы сворачиваем не направо, а налево. Но из-за того, что у меня завязаны глаза, я быстро теряю представление о расстоянии и пространстве. Внезапно я слышу скрип двери, мне в нос ударяет характерный запах, из-за порога доносится козлиное блеяние и сопение.

Сэм ставит меня на ноги и со скрипом закрывает за мной дверь. Затем снимает у меня с глаз повязку. Я оглядываю небольшой сарай. С одной стороны в стойле привязана лошадь. К нам подбегают две маленькие козы.

— Боже мой! — вскрикиваю я, когда одна из них пытается обглодать подол моего платья.

Сэм шлепает ее и издает шипящий звук.

— У нас… у тебя есть животные?

Он великодушно улыбается мне и кивает.

— У них есть имена?

Он кивает, доставая свой блокнот.

«Маленькая козочка — Трикси. Другая — Хильда. Лошадь — Беверли».

— Огооо, — выдыхаю я, поглаживая коз, которые уже не пытаются полакомиться моей одеждой.

Сэм жестом указывает на лошадь, нежно гладит её и выпускает из стойла. Она слегка фыркает, давая выход своей энергии. Он седлает её и жестом предлагает мне на неё сесть.

— Ты серьезно? — спрашиваю я.

Он жестикулирует еще настойчивее.

«Да, поторопись».

Я подхожу к лошади и пытаюсь подтянуться. У меня не такой уж большой живот, но удивительно, как трудно с ним сохранять равновесие и маневрировать. Я заваливаюсь назад, и Сэм меня подхватывает. Во второй раз он меня подсаживает, и мне удается неуклюже забраться на спину Беверли. Одним быстрым движением он забирается на нее позади меня и, подавшись вперед, показывает мне повязку для глаз. Все повторяется сначала. Сэм завязывает мне глаза, и я чувствую, как он легонько надавливает коленями на бока лошади и выезжает из сарая. Какое-то время мы едем легкой рысью, в этом странном подвешенном состоянии, когда он раскрывает передо мной еще одну часть себя, в то же время скрывая от меня истинное положение моей ситуации.

Но это действительно приятно — мягкое покачивание лошади, ветер в моих волосах. Почему в этот момент я чувствую себя спокойнее, чем в своей прежней, безопасной жизни?

Через пару минут Сэм снимает с моих глаз повязку. Мы едем по тропинке в лесу. Она выходит на открытое поле. Я вижу вокруг бескрайние поля на долгие километры. Затем холмы с деревьями. Ни дорог, ни домов. Это находится за озером? Неужели мой план побега — безнадежная затея?

Я стараюсь не паниковать. Возможно, это другое направление. Я понятия не имею, как мы сюда приехали. Я не могу позволить отчаянию овладеть мной, когда нашла способ не терять надежду. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться ярким, согревающим мои щеки желтым солнцем и редким фырканьем паломино. Было время, когда мой мир был всего лишь коробкой размером три на четыре метра. С тех пор он стал намного больше. (Паломино — соловая масть лошадей. Характеризуется золотисто-жёлтым окрасом туловища, а также почти белой гривой и хвостом – Прим.пер.)

Закончив прогулку, Сэм завязывает мне глаза и отвозит обратно в мой дом, который теперь регулярно пополняется основными продуктами, чтобы я была сыта, когда он не может приготовить мне что-нибудь свежее.

Сэм говорит, что вернется к вечеру.

Я с улыбкой машу ему на прощание, и он закрывает за собой дверь. Пользуясь редкой возможностью съесть что-нибудь с утра и не выблевать это обратно, я беру коробку крекеров и яблоко и, похрустывая ими, слушаю свою постоянно растущую коллекцию пластинок. Я коротаю время, но должна признать, что даже сейчас, когда у меня есть чем развлечься, не умирая от скуки, когда его нет рядом, все по-другому. Человеческое общество так же важно, как воздух, вода и еда.

В конце концов, после плотного перекуса, на меня наваливается усталость, и я засыпаю под звуки Кэрол Кинг.

ВЕСПЕР

Из дремоты меня вырывает сильная боль в животе. Хотя это был больше, чем просто дневной сон, я уже вижу, как за окном в моей крыше тускнеет яркое небо. Меня захлестывает паника, и я хватаюсь за живот.

Узнав о своей беременности, я по большей части не волновалась об этом ребенке. Он был соглашением. Средством. Но меня охватывает чувство страха, и внезапно мне хочется сделать все, что в моих силах, чтобы его сохранить, не только для своей защиты, но и потому, что этот ребенок вселяет в меня надежду. Я только начала его узнавать. Начала чувствовать, как внутри меня что-то растет. Видеть, как само его существование превращает монстра в человека, который смог взять меня с собой на неожиданную прогулку верхом. Я не могу его потерять. Только не после того, как благодаря ему увидела проблеск между жизнью взаперти и во внешнем мире, в попытках угодить матери, которой никогда не была нужна.

Я говорю себе, что это пройдет. Я (почти) медсестра и знаю, что у боли в животе много причин. Но чувствуя, как сжимаются мои внутренности, не могу не думать о худшем.

Я подбегаю к двери дома и изо всех сил бью по ней ладонью.

— Сэм! Сэм! — кричу я, зная, что мой голос всего лишь эхо среди деревьев.