Возьми меня с собой

ГЛАВА 28

СЭМ

Когда я возвращаюсь из мясной лавки, в моем грузовике царит непривычное спокойствие. Так вот на что похожа свобода? Не могу вспомнить, когда в последний раз не чувствовал себя пленником своих желаний. Прошлой ночью я понял, что, возможно, это она и есть. Возможно, мне не придется жить в постоянном напряжении, ожидая неизбежных неприятностей.

Прежде чем уехать, я минут пятнадцать наблюдал за домом. Доверие не означает, что я должен быть абсолютным ослом. Но Весп не ушла. Сквозь окна я видел, как она ходит из комнаты в комнату. Я этого ожидал. Она сгорает от желания побольше обо мне узнать, и это меня не расстраивает.

Когда я сворачиваю на ведущую к дому длинную подъездную дорожку, мимолетное подобие свободы сменяется ощущением страха.

Все вроде такое же, каким было до моего отъезда, но что-то явно не так. Мои инстинкты обостряются. Веспер что, меня разыграла? Неужели она все-таки сбежала? Я мчусь по каменистой подъездной дорожке, подпрыгивая на неровностях. Затем выхожу из машины, осматривая обширную территорию, на которой расположены дом и сарай.

На траве перед домом виднеются свежие следы шин. Я мог бы пойти по ним и посмотреть, куда они ведут, но сначала должен проверить дом, чтобы убедиться, что Веспер все еще здесь.

Я вхожу в парадную дверь и вижу, что там сидит Скут. В одной руке у него бутылка виски, а в другой — направленный на меня пистолет.

Это было медленным самоубийством. Каждое мое действие с той ночи, когда я впервые выскользнул из дома и залез на то дерево. А похитив Веспер, которая сделала меня небрежным, я наконец набрался смелости нажать на курок.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я Скута. Так я называю его с тех пор, как себя помню. Он использовал это прозвище, когда претендовал на должность шерифа, чтобы его имя звучало более простонародно. Но все, в основном, знают его как шерифа Эндрю Хантер-Риджфилда.

На его хмуром лице написано отвращение.

— Что ты наделал? — спрашивает он, и в его тоне смешиваются ярость и отчаяние.

— Где она? — спрашиваю я.

— О, тебе стало интересно? Не волнуйся, сюда еще не скоро ворвется кавалерия.

Я прикидываю, чем бы проломить ему череп, если до этого дойдет. Но я этого не сделаю. Как бы я ни ненавидел своего брата, есть родственные узы, перекрывающие всю эту чушь.

— Я звонил тебе несколько недель назад. Потом еще и еще. Ты не отвечал. Ты никогда, блядь, не отвечаешь, — цедит он сквозь поджатые губы. — На следующее утро после барбекю я увидел, как Милли пакует вещи и сваливает. Я смотрел это, пока пил утренний кофе. Подумал, что, может, она на время уезжает из города. Но я гребаный коп, Сэм. И не мог не заметить выражение ее лица, как будто она увидела дьявола.

Скут потирает лицо обеими руками, временно отводя от меня прицел пистолета.

— Но я даже представить себе не мог, что это как-то связано с тобой. Потому что ты мой гребаный брат. Я подумал, что мне просто показалось. Поэтому отмахнулся от этой мысли и решил поспрашивать соседей. Никто ничего не знал. Но она только недавно у нас поселилась. Возможно, ей просто не хотелось посвящать в свои дела кучу незнакомых людей.

Скут на мгновение замолкает, чтобы переварить сказанное. Я вижу, как он систематизирует наше прошлое, выстраивает связи, как опытный полицейский. Он такой же, как папа, и меня от этого тошнит. Как будто папа все еще здесь, все еще осуждает меня, все еще смотрит на меня с разочарованием.

— Я занят. Так что я особо об этом не задумывался. Честно говоря, мне так чертовски надоело гоняться за тобой, пытаясь сделать так, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем, что я решил оставить тебя в покое. Даже позвонив тебе еще несколько раз, я просто хотел узнать, как там мой брат, и если вдруг объявится Милли, то отлично. Но меня беспокоило, что она так и не вернулась. Словно зуд, который я никак не мог унять. До вчерашнего дня, когда я увидел, как подъезжает грузовик и бригада грузчиков вывозит ее вещи. В конце концов, она появилась. Я мог бы не обращать на это внимания. Мог бы сказать, что это не мое дело. Боже, я почти жалею, что этого не сделал. Но я пересек улицу и по-соседски подошел к Милли. Когда она на меня взглянула, в ее глазах было такое выражение. Сначала страх, потом гнев. Я притворился, что не заметил, и спросил ее, почему она переезжает. Просто дружеский разговор. Милли мне не ответила, продолжая носить в машину свои вещи. Я не унимался, гадая, что же такого натворил, пока она не огрызнулась. «Почему бы тебе не спросить своего брата?» Вот что она сказала.

Я вздыхаю, ненавидя себя за такую потерю контроля. Именно такие маленькие оплошности и приводят к тому, что ваш брат-шериф наставляет на вас пистолет в вашей же гостиной.

— Это задело меня за живое, понимаешь? Потому что я никогда этого не говорил, Сэм. И старался это показать. Но мне очень хреново из-за того, как все произошло. Из-за того, что был маленьким придурком и сбежал в тот день, когда тебя сбила машина. И знаю, ты думаешь, что подростком я держался на расстоянии, потому что был никудышным братом, но это всё потому, что каждый раз, когда я видел твои шрамы, меня мутило от чувства вины. И я очень старался. Несмотря на всю эту самоуверенность, негодующие взгляды и чертову тактику уклонения от общения. И когда Милли это сказала, меня снова замутило. Потому что понял, что есть кое-что, чего я не хочу знать.

У меня должно сжиматься горло. Я должен взволноваться о любом сказанном мной слове. Но внезапно раскрытый секрет — это большое облегчение. Я наконец-то чувствую, что могу быть собой. И невидимая рука, сжимающая мою шею, неожиданно разжимается.

— Что ж, рад, что ты считаешь, что я должен быть тебе бесконечно благодарен, потому что в один прекрасный день ты проснулся и решил не быть козлом.

— Боже, ты такой мудак, — стонет Скут. — Я так устал от твоего гребаного праздника жалости к себе в режиме 24/7. Ты, блядь, невероятен. Ты сейчас должен меня... УМОЛЯТЬ.

— Ты, блядь, даже не представляешь! — ору я. — Не представляешь, каково было мне. Ты был свободным. Папа не будил тебя посреди ночи и не заставлял плавать до полной отключки, потому что ненавидел тебя. Потому что думал, что из-за твоего рождения мама с ее гребаными галлюцинациями тронулась умом. Тебе приходилось видеться с мамой всего несколько часов в неделю, а потом вы оба уезжали, а я оставался здесь! Как долбанный заключенный.

— Меня уже тошнит от этого дерьма, Сэм! — кричит Скут, вскакивая на ноги и тыча пистолетом в воздух. — Все дело в том, что ни у кого не хватило духу тебе об этом сказать. Кроме папы, и именно поэтому ты его так сильно ненавидел. Ты был чертовски странным ребенком. Всегда. Мы все видели твою странность. С тобой было что-то не то. Всегда было что-то не то. И ты не первый, отличающийся от остальных, знаешь ли. Можешь винить маму с папой или меня... но так было всегда. Мама, черт возьми, это знала. Может, она не могла заставить себя взглянуть на это с такой точки зрения. Но именно поэтому увезла тебя сюда, и именно поэтому папа не воспротивился!

— Вот оно что, — усмехаюсь я. — Подо всей этой заботой и бдительным присмотром вот, что ты, оказывается, чувствуешь на самом деле. Мне это нравится! Без дураков. Это реинкарнация папы.

Скутер делает шаг в мою сторону, держа меня под прицелом, чтобы я не двигался.

— Ты больной ублюдок. Мне следовало бы пристрелить тебя прямо здесь. Я приехал, чтобы узнать, о чем, черт возьми, говорила Милли. Я был чертовски уверен, что если позвоню, ты не ответишь. И вот тебя здесь нет, все фотографии исчезли. Я решил, что ты, наконец, окончательно тронулся умом, как мама. Что-то было не так. Я иду в сарай и вижу лужу крови, множество кровавых следов, ведущих наружу. Я говорю себе, может, он мертв, может, кто-то пробрался сюда и убил его. Потому что он пиздец странный, но не психопат. Интуиция подсказывает мне идти по тропинке в лес. Она хорошо протоптана. Видно, что в последнее время по ней часто ходят. По пути сломаны ветки, как будто кто-то бежал. Я подумал, что найду там тебя. И тут вижу ее. Девчонку, о которой говорили во всех, сука, новостях, чья гребаная фотография висит на стене моего кабинета, из-за которой я столько ночей не спал, потому что нам не за что было зацепиться, которую похитил серийный грабитель и насильник, и у меня, блядь, просто взрывается мозг, потому что внезапно все становится ясно... — вопит Скут, его боль настолько сильна, что ощущается физически. — Это ты. Ты подходишь по всем пунктам. Благодаря папе и мне ты знал, как работает полиция. Из-за своей работы постоянно меняешь локацию. Ты сильный и спортивный. Живешь в полной изоляции, поэтому никто не замечает твоих ночных вылазок. Но кое-что все же не сходилось…никто никогда не упоминал о твоем заикании. Очевидно, это было бы первое, что бросилось бы в глаза. В тебе вообще есть хоть что-то настоящее?

Я злобно смотрю на него, испытывая удовлетворение от того, что так долго дурачил этого умника.

— О, чертовски настоящее.

— Я должен, блядь, тебя убить! — кричит Скут, тыча пистолетом в мою сторону, по его щекам текут слезы.

Я собираюсь с духом, но поскольку сам не в силах его прикончить, знаю, что он не сможет нажать на курок.

— Чья это кровь? В сарае, — спрашивает он. — На девушке ни царапины. Тут есть и другие?

— Нет.

— Тогда чья это кровь? — повторяет Скут.

Я тяну время, переминаясь с ноги на ногу. Он этого не поймет, а я не в настроении объяснять. Из-под закатанных рукавов моей рубашки, видно несколько швов.

— Что за хрень? — бормочет он. — Сними рубашку.

Я не двигаюсь.

— Снимай рубашку! — он машет на меня пистолетом.

Я с протестующим вздохом снимаю рубашку, надетая под ней футболка не скрывает многочисленные следы ниток у меня на руках.

— Это она сделала?

— Нет. Я. Ей я никогда не причинял боли.

Какое-то время Скут озадаченно смотрит на меня.

— Ты, блядь, ебанутый.

Я усмехаюсь.

— Ты хотя бы подумал об остальных членах нашей семьи? О фамилии? Я хотел баллотироваться в мэры, а потом, возможно, когда-нибудь даже в губернаторы. Вот почему я пошел по стопам отца, чтобы показать, что, несмотря на деньги, могу выполнять тяжелую работу, как и все остальные. Ты знал, что это было моей мечтой. Моей карьере конец! Если это выплывет наружу, наше имя смешают с грязью.

Если. Стремление к богатству и власти важнее всего.

— Сколько жизней ты разрушил. А как же наша семья? Как же дядя Томми?

Наш дядя, сенатор.

— О, ты имеешь в виду ту семью, которая следила за тем, чтобы у нас здесь все было тихо и спокойно? Знаешь, никто из них так и не удосужился нас навестить. Даже когда мама умерла, в больнице почти никто не появился. Они просто следили за тем, чтобы мама не привлекала внимания. За тем, чтобы деньги текли рекой. Чтобы мы не позорили нашу семью. Да, Хантеры и Риджфилды — великие американские семьи! Их нельзя пятнать впавшей в паранойю женщине и ее слабоумному сыну! Мне похуй, что с ними будет! — с дикими глазами кричу я.

Скут некоторое время пристально смотрит на меня, словно наконец-то увидел во мне зверя. Того, кого я скрывал за хроническими недооценками и манипуляциями.

— Знаешь, эта девушка не просила о помощи. Думаю, она приняла меня за тебя и бросила фразу кокетливым тоном. Я нашел ее в том маленьком домике. Он выглядел так, будто по нему проехал поезд. Что, черт возьми, ты с ней сделал?

Я не собираюсь ничего говорить, но Скут все равно меня останавливает.

— Знаешь что? Я не хочу знать. Не хочу слышать об этом ни слова. Мне достаточно известно. Известно, что ты уже сделал, больной ублюдок.

Я злобно смотрю на него. Эти слова ничего не значат. Мне хочется узнать, что он собирается с этим делать. Это конец? Мне нужно это услышать.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Скут ходит кругами, потирая виски ладонями и не выпуская из рук пистолет. У него болезненный бледно-зеленый цвет лица, и, похоже, он в любой момент может потерять сознание.

Мой брат усмехается.

— Ты разрушил мою жизнь. Тебе это известно? — спрашивает он. — Что бы я ни сделал, ты, сука, разрушил мою жизнь. Каждый раз, когда я смотрю на своего сына…

Тут его голос слабеет.

— На его глаза, улыбку, на то, как он смеется, я всегда буду видеть тебя. Задаваться вопросом, не похож ли он на тебя настолько, что станет таким же, как ты. Что у него твоя гребаная болезнь. Но, в отличие от тебя, я люблю свою семью и не собираюсь заставлять их проходить через это…Я сделаю для них все.

Скут садится и обхватывает голову руками, как будто, говоря это, не может на меня смотреть. Как будто он, вероятно, никогда больше не сможет взглянуть на самого себя.

— Я хочу, чтобы ты убрался из города. Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты умер для меня и для всех членов семьи. У тебя есть бессрочный кредит, акции, недвижимость — ты можешь работать где угодно, можешь продать всю эту гребаную ферму за большие деньги. Мне она не нужна, не после всей той мерзости, что здесь творилась. На этом всё. Я твой должник. Возможно, ты стал таким по моей вине. Врачи сказали, что из-за удара головой ты мог двинуться. Но никто никогда не говорил тебе об этом напрямую. Мы думали, что сможем не обращать на это внимания, и все будет в порядке. Ты все равно был странным. Но ладно. После комы ты стал другим. Хорошо. Признаю, что, возможно, я в какой-то мере приложил к этому руку. Но теперь мы квиты. И ты для меня никто.

Я этого не показываю, но вряд ли мог ожидать более радостного вердикта. Мне больше не нужно притворяться.

— И ты должен избавиться от девушки.

— Что? — рявкаю я.

— Ты меня слышал. Не в том смысле, что ты заберешь ее с собой. Я имею в виду, что от нее не должно остаться и следа. Есть вероятность, что она расскажет свою историю. Она видела мое лицо, Сэм.

— Нет, — качаю головой я. — Сам этим и занимайся, раз это твой гениальный план.

— Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай! — кричит Скут, подняв пистолет, чтобы напомнить мне, что здесь не демократия.

Он вглядывается мне в лицо, с него, видимо, исчезло то каменное выражение, которое я так искусно сохранял на протяжении всего нашего разговора.

— Ах ты, ублюдок. Думаешь, что любишь ее? Думаешь, что способен на это? Ты украл ее из дома. Лишил жизни, семьи. Уверен, что ты насиловал ее бесчисленное количество раз. Так же, как и других. Может, пытал ее? Оооо, но на этот раз все по-другому, — издевается он. — Ты думаешь, это любовь? Думаешь, что тебе вообще знакомы человеческие эмоции? Ты даже не животное. Животные не причиняют людям вреда просто так. Ты монстр. Настоящий гребаный монстр. Бугимен. Ты уже убил ее, понимаешь? Я видел жертв, которые и от меньшего не могли оправиться. Ты, наверное, так задурил ей голову, что она не может находиться где-то ещё. Но если ты от нее не избавишься, обещаю, я, блядь, обещаю, что ты ответишь по всей строгости закона. К черту репутацию. К черту семью. И к черту твою гребаную свободу! Я позабочусь о том, чтобы ты поджарился, а потом горел в аду! А ее выставят напоказ всему миру. И она будет страдать всю оставшуюся жизнь. Так что прими это гребаное предложение!

Где-то во время своей обличительной речи Скут подошел ко мне, и к ее окончанию уже стоит прямо передо мной, наставив на меня палец, а другой рукой приставив к моему виску пистолет. С его нижней губы стекает слюна, крошечные капилляры в его глазах, кажется, вот-вот лопнут. Совсем как у моего отца, когда он терял терпение во время своих “уроков”.

Скут быстро моргает, чтобы его сконцентрированный гнев поскорее рассеялся.

— У тебя может быть своя жизнь, я просто хочу вернуть свою, — уже спокойнее говорит Скутер, отступая назад.

Он ждет моего согласия, и мое лицо обдает теплое дыхание с запахом виски.

— Скажи мне, что позаботишься об этом, — приказывает он. — Что я никогда больше не услышу ни о тебе, ни о ней.

На ум приходит моя мантра. Нет ничего важнее моей свободы. Я не из тех, кто хочет увидеть свое имя во всех газетах из-за того, что сделал. Это мой секрет. Что ж, теперь это и секрет Скутера. Но я лучше умру, чем сяду в тюрьму. И мир, который никогда меня не принимал, будет мотивировать все это тем, что я сделал. Прямо как Скут сейчас. Для него это круто.

Он может убеждать себя, что я всегда был ненормальным, и что я ему никогда не нравился, потому что в глубине души был таким. Я всегда был психопатом. Это было предопределено.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы шепчу я.

— Тебе необходимо уехать в течение трех дней. Можешь продать загородный дом. Найми агента. Но ноги твоей больше не будет в этой части Калифорнии.

Скут направляется к двери. Я не могу отпустить его просто так. Я понимаю, что теперь никакие мои слова не заставят его передумать. Он загнан в угол. И не хочет меня выдавать.

— Просто помни, Скут. Ты, блядь, не герой. Ты делаешь это не ради нее или меня, и даже не ради Кэти и детей. У отца был комплекс героя, но, по крайней мере, он верил в свою чушь. Ты делаешь это, чтобы жить той счастливой жизнью, которая у тебя всегда была. Ты играешь в полицейского, чтобы притворяться человеком из народа. Но когда наступает настоящее испытание, когда ты должен по-настоящему стать одним из них и отбросить все то, что делает тебя таким чертовски привилегированным, ты доказываешь, что все это притворство. Просто помни, на твоих руках будет кровь. Я никогда никого не убивал, и в первый раз убью человека только потому, что этого захотел ты.

Скут останавливается, распахивает сетчатую дверь и, поколебавшись, снова поворачивается ко мне.

— Послушай себя, — усмехается он. — Речь у тебя четкая, как свист. Тебе было так трудно говорить потому, что ты все это скрывал, да? Наверное, очень тяжко было так долго хранить это в тайне. Тобой занимается оперативная группа. Мы знаем, как давно ты вламываешься в дома и шпионишь за людьми. Прошло много времени.

Скут прищуривается, и на его лице появляется озорная ухмылка.

— Но когда ты был собой…

— Может быть.

От моего краткого ответа он краснеет, улыбка превращается в оскал.

— Лучше бы ты никогда не рождался. Ты был гребаной ошибкой, — кипит он.

— Знаю.

И вот я один и наконец-то свободен. По-настоящему свободен. И через несколько дней я стану человеком, которому ничто не сможет помешать. Не только ночью.

Никто, кроме меня, моего брата, его жены и детей не навещал мою мать в больнице, когда она лежала при смерти. Ее родители давно умерли, брат приезжал один раз, но был занят работой в Сенате. Двоюродные братья присылали цветы и открытки. Младшие члены семьи даже не были с ней знакомы. Она была отдаленным образом, тетей, о которой они, вероятно, слышали, но никогда с ней не встречались. Так было всегда. У нее было имя, и Хантеры всегда заботились о своих, но с этим позором связываться не хотели. Мама напоминала им, что, несмотря на богатство, накопленное во времена Золотой лихорадки, влиятельные посты в местных и национальных органах власти, дома, яхты и ученые степени в Стэнфорде, от всего они все же не застрахованы.

Это произошло внезапно и медленно. У нее была рана, которую она от меня скрывала. Ей не хотелось ехать в больницу, так как ее паранойя достигла нового пика. Только когда я заметил, что лицо матери стало серым и липким от пота, а по комнате распространился гнилостный запах, мне, наконец, удалось из нее это вытащить. Несколько недель назад, будучи в хорошем расположении духа, она порезалась в сарае о ржавый кусок металла. Рана загноилась, и из-за инфекции психическое состояние мамы резко ухудшилось. В ту неделю она много времени проводила в постели, но такое случалось очень часто — с возрастом ее болезнь усугублялась, поэтому я ничего не замечал, пока не стало слишком поздно.

— Нам туда нельзя! — слабо взмолилась она, как ребенок, которому страшно идти к стоматологу.

— Мама, хватит! — закричал я. — Никто не причинит тебе вреда в больнице! Хуже быть уже не может.

Рана на ее бедре пахла гноем, в тех местах, где он не выходил наружу, была черной, а область вокруг нее покраснела и опухла.

Я вынес мать из комнаты, не обращая внимания на ее крики. Всю свою жизнь я слушал ее предостережения, жил в тени, чтобы она не тревожилась, и теперь маму убивало именно то, что по ее утверждению, должно было нас защитить.

Пока врачи ее осматривали, я сидел в приемной. Мои отточенные годами инстинкты, благодаря которым я уже десять лет незамеченным проникал в десятки домов и районов, подсказывали мне, что добром это не кончится. Я знал, что в конце концов буду жить без нее. Но не думал, что это произойдет так скоро. У меня сжалось сердце при мысли о мире, в котором я буду по-настоящему одинок. Заключенным без надзирателя. Ребенком без матери. Я все еще был тем мальчиком, который, никому на хер не сдался, кроме нее. Моя мать не была идеальной, но она была единственной, кто по-настоящему обо мне заботился. Никто другой никогда не проявлял ко мне такой безусловной любви.

Наконец, доктор вышел. На его лице застыло серьезное выражение, и я понял, что мои инстинкты снова меня не подвели.

Он рассказал мне о сепсисе, о том, что у моей матери отказывают органы, об антибиотиках, вселяющих в нее спокойную, осторожную надежду. О подготовке к ее кончине. О том, что мне следует позвонить родственникам. Затем он оставил меня там, в полнейшем шоке.

Я позвонил Скутеру и сказал, что ему нужно приехать. А потом в течение следующих трех дней дежурил у ее кровати. Скутер не смог приехать. У него была работа и семья, и ему было не до этого. Казалось вполне закономерным, что все закончится, когда мы с матерью останемся вдвоем, как всегда. В последний день она в основном лежала без сознания, спала под звуки мониторов и капельниц. Я чувствовал, как ее тело покидает жизнь.

На третью ночь, сразу после краткого визита Скутера, она очнулась. В больничном крыле было тихо. Яркое освещение было отключено, но бирюзовые глаза моей матери сияли. Я взял ее за руку, не ожидая, что у нее хватит сил заговорить. Но потом она пошевелила губами, уже слипшимися и покрывшимися коркой от недостатка воды. Я их смочил. Туман в ее глазах рассеялся. Мама была в сознании, и все понимала.

— Сэм, — прохрипела она.

— Да, — ответил я, наклоняясь, чтобы лучше ее слышать.

— Я знаю, — выдохнула она.

— Знаешь? — спросил я.

Мама сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь собраться с силами.

— Куда ты... ходил... по ночам.

Отрицать не было смысла. Я находился наедине с мертвой женщиной, а мертвые женщины не могут раскрыть ваши секреты.

— Я пыталась. Пыталась тебя защитить.

— Ты защитила, мама, — заверил ее я.

— Ты не такой как все. Я знала.

— Никто не причинит мне вреда, мам. Ты можешь отдохнуть. Обещаю, что позабочусь о себе. Тебе больше не нужно меня защищать.

— Нет... — она замолчала, казалось, устав от этих коротких высказываний. — Не от них. От. Тебя.

Ее слова отбросили меня назад, словно стенобитный таран. Ее драгоценный мальчик. Ее ангел. Все это время я думал, что мать считает меня особенным, непонятым. Но она видела темноту. Увезти меня означало защитить меня и всех остальных... от меня.

Впервые за все время, что я себя помню, по моим щекам потекли слезы. Мама снова закрыла глаза и больше не произнесла ни слова.

Сидя там в темноте, рядом со своим единственным верным союзником, я понял, что она всегда была одной из них. Мать сделала меня таким. Я всегда был одинок. Она тоже считала меня ненормальным. И теперь, когда ее не стало, меня уже ничто не держало в этом мире. Если она жила, чтобы защитить меня и всех остальных от меня самого, что ж, теперь зверь был выпущен на свободу. Долгие годы я наблюдал за жизнями других людей, и существование моей матери мешало мне преодолеть невидимую стену. Я мог ходить по их домам, рассматривать их вещи, наблюдать за ними сквозь окна, но не мог лишить их жизни. Не мог к ним прикоснуться.

Через пару часов, когда мать находилась в коматозном состоянии, я наклонился и прошептал ей на ухо то, что все эти годы чувствовал в глубине души, но слишком боялся в это поверить. Она была для меня всем. Моей мамой. Моей спасительницей. Но я всегда знал, что она меня погубила. Я винил во всем отца. И он заслуживал порицания. Но я не мог позволить себе злиться на нее, на единственного близкого мне человека. И она использовала это против меня.

— Хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, больная сука. И ты никого не спасла, включая меня. Если ты это услышишь, хочу, чтобы ты знала, что в твою честь прольется много крови. Я тебе это обещаю. Никто не спасется.

Мать скончалась несколько часов спустя, так и не открыв глаза.