Возьми меня с собой

ГЛАВА 25

СЭМ

Я готовлю спагетти с фрикадельками. Я умею готовить, когда заморочусь и достану из кладовой одну из старых пыльных кулинарных книг моей матери. Обычно я хорошо кормлю Веспер, чтобы она оставалась здоровой и привлекательной, но у беременных женщин свои пристрастия в еде, и уверен, что это блюдо поднимет ей настроение. Итак, перед отъездом я набросал необходимые ингредиенты и купил их по дороге домой. Она оценит этот жест. Оценит меня.

Я выкладываю на блюдо фрикадельки и спагетти, и тут раздается телефонный звонок. Я включаю автоответчик.

— Привет, Сэм, это Скут. Спасибо, что наконец-то перезвонил. Конечно, это было воскресным утром, и ты знаешь, что в это время мы в церкви. В любом случае, позвони мне. Я просто хочу поговорить, лады?

Я игнорировал его звонки. Понимаю, что этого делать не стоило, поэтому я и позвонил в воскресенье утром. Я знал, что он, скорее всего, будет в церкви. Таким образом, я мог сказать, что звонил, он бы понял, что я жив-здоров, и, возможно, перестал бы одолевать меня расспросами. Я предоставил ему всю необходимую информацию, которую он по любому спросил бы при личном звонке: я в порядке, много работаю, занят. Этого достаточно, чтобы он ко мне не заезжал. Если не случилось ничего сверхъестественного, часовая поездка сюда стоила бы ему кучи лишних трудов и времени. Просто в последнее время я в ударе. Обрел душевное равновесие, похожее на умиротворение, по крайней мере, когда я здесь. Меня не мучают навязчивые мысли, и со мной прекрасная женщина, которая стала самым близким для меня человеком, возможно, даже другом. Мы вместе слушаем музыку, ходим купаться на озеро, она мне читает. Пожалуй, впервые у меня есть все, что мне нужно. Скутер сводит всё на нет; я просто не хочу, черт возьми, с ним разговаривать.

Взяв прихватками форму для запекания, я выхожу из дома. Когда после долгого рабочего дня я направляюсь в домик Веспер, меня охватывает спокойствие. На улице мне всегда неспокойно. Я человек, выдающий себя за другого, а это изнурительный труд. Но в случае с Весп она знает все. Она — воплощение того, чего я хочу от жизни, и того, кем являюсь на самом деле.

Но чем ближе я подхожу к дому, тем больше холодею от непонятного мне ужаса. Мои инстинкты подсказывают мне, что что-то не так. Я всегда прислушивался к своему чутью, именно оно так долго не давало мне попасться. Думаю, это из-за того, что я так много времени провожу в одиночестве. Однако, Веспер подобна силовому полю, сбивающему меня с толку. Забрать ее с собой, удерживать у себя — все это шло вразрез с моими инстинктами. Но сейчас, в темноте леса, они сильны, и их нельзя игнорировать. Я ускоряю шаг, но не бегу. Мне все равно. Она просто пленница. Я должен себя в этом убедить. Потому что не могу позволить себе ставить ее выше себя. Если я это сделаю, то окажусь в тюрьме.

Когда я открываю дверь, становится ясно, что инстинкты меня не подвели.

Веспер сидит на полу, скрестив руки на животе. Морщит лицо. Область промежности на ее белом платье красная от крови.

Кровь.

Ребенок.

Он мертв.

— Сэм? — слабым голосом произносит она.

Я слышу, как форма для запекания разбивается, падая на пол, но не чувствую, как она выскользнула у меня из рук.

Я не осознавал, как мне это было важно: иметь ребенка от Весп. Как сильно я позволил себе увлечься глупыми фантазиями. Что смогу почувствовать вкус нормальной жизни. Что все это сможет меня исправить.

Веспер отводит взгляд от месива на полу, как будто не может вынести его вида. Я подхожу к нему и в центре вижу небольшой сгусток. Это шок – там лежит маленький мальчик. У него крошечное тельце, закрытые глазки, сформировавшиеся ножки, ушки, губки и пальчики. Он еще не готов к выходу в этот мир, все еще полупрозрачный, все еще какой-то инопланетный. И все же он совершенен. Он не уродлив и не разорван на куски, он выглядит так, словно спит в крови.

Я поступил правильно. Я его не абортировал. Кормил Веспер. Развлекал ее. Водил на озеро, чтобы она могла дышать свежим воздухом.

«Это всё она».

Она морила себя голодом. Билась маткой о стул. Бьюсь об заклад, это все дало о себе знать. Или, что еще хуже, может, я ей поверил и оставил без присмотра, а она меня обдурила. Постоянно играя моими чувствами, пыталась найти способ избавиться от моего ребенка.

Это ее вина.

Я сжимаю кулаки, содрогаясь от ярости.

— Сэм? — снова спрашивает Веспер, на этот раз в ее голосе слышится страх.

Я бросаюсь к ней, но, когда она съеживается, останавливаюсь.

«Она сделала это нарочно, пока тебя не было. Ты никогда не был ей нужен. Она никогда не захотела бы ребенка от тебя».

Мне хочется ее ударить. Хочется, чтобы у нее пошла кровь, и Веспер стала такой, каким я сейчас себя чувствую. Хочется, чтобы она спала в месиве крови и ткани. Но я сдерживаюсь. Потому что во мне что-то происходит. Что-то, от чего я не могу избавиться. И это меня меняет. Но меняется не все: например, ярость, которая медленно росла во мне с тех пор, когда я еще не умел разговаривать. Импульсы, которые я не могу контролировать, потому что, когда меня сбила та машина, и я ударился головой о тротуар, со мной что-то произошло. Эмоции, потому что любовь — это ненависть: мой жестокий отец, чьё расположение я так отчаянно пытался заслужить, мать, которая так сильно обо мне заботилась, что превратила меня в гребаного урода, — так что я не вижу между ними разницы. У всей этой энергии должен быть какой-то выход. Она не может оставаться во мне. Её нужно как-то выплеснуть. Нужно на кого-то направить.

Я отстраняюсь от Веспер, хватаю стул (мой стул), поднимаю его и швыряю на пол.

Веспер кричит и забивается глубже в угол, оставляя на полу небольшой кровавый след.

Рыча и крича, я швыряю стул снова и снова, пока у меня в руках не остаются одни подлокотники. Я бросаю их на пол, но облегчения не чувствую.

— Ты это сделала! — ору я, указывая на Веспер.

— Нет… нет! — кричит она.

Но это не имеет значения. Мне нужно это сделать. Другого способа я не знаю. Она думает, что я пытаюсь причинить ей боль, но не понимает, что эта вспышка гнева — ее защита.

Я хватаю проигрыватель и швыряю его о стену. Пластик, металл и дерево разлетаются во все стороны. Я пинком распахиваю дверь в ванную, так что она разбивается в щепки и срывается с петель.

— Прости! — кричит Веспер.

— Заткнись! — ору я.

Я поворачиваюсь лицом к детской кроватке, к этому жалкому подобию меня самого. К олицетворению того, какой я конченый придурок. Я пинаю ее снова и снова, от моих ударов дерево трещит и ломается. Я переворачиваю все вверх дном. Это иллюзия. Я ей не нужен. Не нужно ничего из этого.

— Я не делала этого, Сэм! У меня был выкидыш. Я тоже его хотела, — причитает Веспер.

Но я словно ослеп. Ничто не может подавить ярость. Я хочу крови. Кровь за кровь. Я хочу убивать. И не могу убить ее. Не могу.

Я, пошатываясь, выхожу от Веспер и направляюсь обратно в главный дом. Теперь я полностью подчиняюсь инстинкту. Нет. Инстинкт — это выживание. Я взбешен. Беспощаден. Я хочу причинять боль.

Я распахиваю дверь сарая и бросаюсь к Хильде. В любое другое время я бы предпочел убить человека, а не своих коз.

Хильда и Трикси отчаянно блеют, когда я тащу Хильду в другой конец сарая. Беверли фыркает и ржет. Здесь царит неистовая энергия, как будто они знают все, что должно произойти.

Я связываю Хильде ноги и подвешиваю ее.

Поднимаю нож, чтобы перерезать ей горло, но вместо этого без колебаний поворачиваю его к себе, приставляю лезвие к одному из многочисленных толстых шрамов у меня на предплечье и вспарываю им кожу, глядя, как снова открывается старая рана. Расправа с Хильдой не принесет желаемого результата. На кого-то должен обрушиться этот гнев, и коза даже близко для этого не годится. Но я гожусь. Сначала крови нет, но потом она начинает струиться, стекая алой рекой по моему запястью, по ладони, а затем на пол сарая. Я подхожу к развешанным в сарае инструментам и вижу свое мутное отражение на серпе.

Я нахожу следующий шрам. Прижимаю к нему нож и режу. Я делаю это, чтобы накормить моего внутреннего зверя.

Я вспарываю еще один шрам. Чувствую, как острие вонзается в сухожилие. Знаю, это больно, но это ничто по сравнению с пылающим внутри меня огнем, пытающимся вырваться наружу сквозь каждую проделанную мной рану. Я вижу, как цвет моей кожи становится алым, как блеск пота сменяется блеском крови.

Животные кричат и шумят, чувствуя, как из меня сочится ярость. Их крики подпитывают процесс. Этими порезами я пытаюсь подавить чувства, но с каждым новым движением я вижу кровь и вспоминаю о том месиве на полу. Об иллюзии, то таилась в чреве Веспер, о той силе, которой она обладает, и я хочу причинить ей боль. Поэтому должен сделать это снова.

Мне не легче. Я все еще чувствую. Все еще взбешён. Мне все еще больно.

Когда мое тело и руки настолько пропитываются кровью, что найти новые шрамы уже невозможно, когда я понимаю, что никакие порезы не остановят дрожь от желания причинить боль, я останавливаюсь.

Я подбегаю к Хильде и перерезаю веревку. Она падает на пол и, поёрзав на боку, встает на ноги. Пошатываясь и крича от ужаса, она подходит к Трикси.

Я позволил себе поверить, что могу стать кем-то другим, но вот чем это всегда заканчивается. Криками. Страхом.

Единственное, чего я хочу, — это Веспер. Единственное, что может остановить эту боль, — это первопричина. Я вспоминаю ее, и будто рассеивается туман. Девушка, которая собирает меня воедино так, что рядом с ней я не могу понять, кто я такой. С ней я чувствую, что могу примирить все эти несовместимые части себя. Я вспоминаю ее. В ужасе скорчившуюся на полу. Красивую улыбающуюся куколку в белом, пропитанном кровью платье, с выражением страха и горя на лице.

Я оставил ее там.

Одну.

Запуганную.

И не помню, запер ли дверь.

ВЕСПЕР

Я, не веря глазам, смотрю на свой дом. Все вокруг разбито вдребезги. Как будто по нему пронесся небольшой торнадо, но каким-то образом не задел меня. Когда Сэм вошел в эту дверь, я не знала, чего ожидать. Узнав о моей беременности, он стал другим. Этот ребенок был моим спасательным кругом, я это понимала. Но мне начало казаться, что дело не только в этом, что мы с Сэмом обретаем свой собственный путь. Я была примерной девочкой, проникала ему в душу, чтобы найти человечность. Думала, что справилась, а потом, когда действительно ее нашла, начала терять себя. Что во мне было от стремления выжить, а что от моей влюбленности в своего похитителя? Я больше не видела разницы. Уж точно не тогда, когда смотрела в эти глаза цвета океана и разбросанных на берегу золотистых ракушек. Не тогда, когда рядом со мной на кровати лежало это обнаженное, стройное и загорелое тело. Не тогда, когда Сэм приносил мне новую пластинку или плавал со мной в холодном озере. Или когда устраивался рядом со мной, пока я читала вслух. И тем более не тогда, когда он застенчиво принес детскую кроватку, которую сам же и смастерил, — жест настолько чуткий, что большинству обычных людей и не снилось.

Я забыла, кем он был. Но сидя здесь сейчас в том, что осталось от нашего ребенка, я вспоминаю. Я видела его ярость. Видела проблески зверя, морившего меня голодом и запершего меня в подвале.

И все же, когда со скрипом открывается дверь, когда я понимаю, что в ярости Сэм вышел и не запер меня, я не убегаю. Я жду. Должно быть что-то еще. Здесь должен быть какой-то подвох. Какое-то время дверь покачивается взад-вперед на легком ветерке, и я понимаю, что он не вернется. Не сейчас. Это мой шанс сбежать. Все исправить. Я потеряла ребенка. Теперь можно оставить все это в прошлом. Я медленно поднимаюсь на ноги, время от времени морщась от спазмов. К счастью, кровотечение, похоже, остановилось само по себе, и я не истекаю кровью. Будь так, я бы вряд ли пережила эту ночь без серьезной медицинской помощи. Подходя к двери, я пытаюсь вспомнить, сколько шагов насчитывала каждый раз, когда Сэм водил меня к воде. Он столько раз менял маршрут, но думаю, я справлюсь.

Я хватаю сапоги и, надев их, выглядываю наружу, затем бросаюсь бежать. У двери я останавливаюсь, вспоминая, как бежала в последний раз. Страх и боль, когда Сэм гнался за мной по лесу. Я кричала. Молила о пощаде. Сейчас тот человек кажется совсем не похожим на мужчину, с которым я провела последние месяцы. Я борюсь с приступом жалости к нему. Стараюсь не вспоминать выражение его глаз, когда он понял, что мы потеряли ребенка, они блестели от непролитых слез. Сэм хотел этого ребенка. Это был мой спасательный круг, но и его тоже.

Я отбрасываю эту мысль и, сделав глубокий вдох, бегу в глубь леса. От адреналина мое сердце бьется так быстро, что я слышу его стук у меня в ушах. Я была послушной, и меня вознаграждали. Ему давно не приходилось меня наказывать. Но это — сбежать, пока у него припадок, — я могу и не пережить того, что он для меня придумает.

Несмотря на все планирование и расчет шагов, в этой панике и непроглядной ночи я сбиваюсь с пути. Но продолжаю бежать в надежде, что увижу что-нибудь, что поможет мне сориентироваться. Я продираюсь сквозь ветки, сучья и паутину, страх заглушает боль, и тут вдруг натыкаюсь на то, что видела всего раз и только в дневное время.

Ночью это место так завораживает, что я замираю как вкопанная. Заброшенная полоса препятствий, или «игровая площадка», как тогда сказал Сэм. Она вся заросла вьюном и кустарником, словно затерянные в джунглях руины древнего города. Я помню выражение лица Сэма, когда я его об этом спросила. Он скрывал что-то болезненное. В этом месте чувствуется пустота, отсутствие счастья. Внезапно мне становится ясно, что если это и было частью его детства, то не доставляло ему радости.

Но, несмотря на то, что меня окружают высокие, обветшалые строения, это подарок судьбы. Я понимаю, где нахожусь. Детали сегодняшней прогулки еще свежи в моей памяти. Я пытаюсь услышать звук его шагов. Хотя мне известно, что Сэм может передвигаться совершенно бесшумно, я успокаиваюсь от того, что ничего не слышу. Я перевожу дыхание и делаю последний забег к озеру. К моему убежищу. К моему здравомыслию. К месту, отделяющему меня от остального мира.

Я добираюсь туда дольше, чем ожидала, и не теряя времени, захожу в воду, подол моего белого платья тянется по зеркальной поверхности цвета оникса. Оказавшись по пояс в воде, я ныряю и плыву в черную бездну. Я точно знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы переплыть озеро. Я много раз это прикидывала, пока мы тут купались. Поэтому, как и тогда, когда Сэм впервые разрешил мне здесь поплавать, я погружаюсь в воду и гребу, пока в легких не закончится кислород, и только тогда выныриваю на поверхность.

«Не оглядывайся назад».

Он — мои Содом и Гоморра. Мой грех. Мое самое темное желание. Велико искушение задуматься о том, что я оставляю в прошлом. Жизнь, в которой я желанна. Я — его мир. Сэм обо мне заботится. Доставляет мне удовольствие. Я — его сокровище. Никто на свете не рискнул бы всем, чтобы меня заполучить. Сегодня вечером он мог бы меня ударить, но не сделал этого. Не стал меня наказывать. Сэм меняется. Я его изменила.

«Продолжай плыть».

Чем больше я отдаляюсь от берега, тем сильнее меня тянет к Сэму. Но это мой единственный шанс. Такие люди, как он, никогда по-настоящему не меняются. Он сломлен. Но и я тоже. Может, не так, как он, но наши с ним осколки складываются в мозаику из купаний в озере, музыкальных вечеров, безмятежного выражения его лица (прекрасного и травмированного одновременно), когда я ему читаю, бесконечных оргазмов, этого водоворота порока и возбуждения, который я испытываю, когда он мной овладевает, из молчания, говорящего больше любых слышанных мною слов. И из шрамов на всем его теле. Разных. Какие-то из них толстые и длинные. Другие короткие, как порывистые мазки кисти на картине. Они проступают на коже Сэма, словно рисунок его жизни. Тьмы, которую ему не скрыть, как бы он ни заставлял себя молчать. Ему было больно. И я снова причиню ему боль. Отправлю его в тюрьму. Я помогаю людям. Забочусь о них. Даже Джонни не нуждался во мне так отчаянно, как Сэм.

Но я не могу вернуться.

Я знаю, кто он такой. Что он сделал. Кем я тогда буду?

Я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, и вижу, что оказалась в центре озера. Там, где хотела бы остаться навсегда. Где могла бы вобрать в себя лучшие качества из обоих миров. И лучшие качества Сэма.

Я смотрю на берег озера, до которого мечтала добраться со времени своего первого заплыва. Я не могу вернуться в тот мир. Я больше не та Веспер. У меня есть ее имя, кожа, глаза, волосы. Но душа… Она полностью изменилась. Сэм запятнал ее чистоту своей тьмой.

Я поворачиваюсь к берегу, откуда приплыла, в глубине души надеясь увидеть там Сэма, который заставит меня вернуться, но там пусто. Я смотрю на другой берег, где моя свобода, и ничего не чувствую. Я перестаю барахтаться в воде, и думаю, как же легко послать всё к черту. Провалиться в пустоту. Погружаться во тьму и смотреть, как уменьшается серебряный диск луны. Я больше не чувствую тяжести. И могу просто дать всем жить дальше. Могу остаться здесь, между двумя мирами, навсегда.

Я погружаюсь в темноту, она поглощает меня. Это свобода. Никто не в силах обладать мной, кроме меня самой. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Легкие заполняются водой и вместо покоя, я испытываю шок. Я широко распахиваю глаза и вздрагиваю, пробуждаясь от этого гипнотического состояния беспомощности. Здесь, между двумя мирами, на максимальной глубине, все становится ясно. Я не хочу свободы, если это означает жизнь, которая была у меня до всего этого. Я не могу представить себе жизнь без Сэма. Это величайшее испытание. Ключ к моей новой свободе. Чтобы показать ему, что у меня был выбор, и я выбрала его.

Я отталкиваюсь от илистого дна и пока не потеряла сознание, изо всех сил плыву вверх. Вынырнув на поверхность, я задыхаюсь и выплевываю воду. Мое хрипящее дыхание заглушает ночные звуки леса. Доплыв до берега, я кашляю, извергаю из себя воду, которой наглоталась, и упав на влажную гальку, перекатываюсь на спину, чтобы перевести дыхание.

Сэм, наверное, меня ищет. Мне нужно вернуться до того, как он меня найдет. Он должен понять, что это мой выбор. Я с трудом поднимаюсь на ноги, охваченная желанием найти Сэма прежде, чем он меня. Я бегу, на этот раз лучше ориентируясь и сохраняя ясность мышления, которой у меня не было, когда я пыталась отыскать озеро. На то, чтобы вернуться в мой дом, у меня уходит четверть затраченного ранее времени. Дверь все еще открыта. С небольшого расстояния я заглядываю внутрь, все еще не в силах заставить себя взглянуть на то, что перевернуло все с ног на голову. Я могла бы подождать здесь. Могла бы посидеть у входа, пока он не вернется. Но я не могу ждать. Не могу просто сидеть сложа руки. Это выбор. С самого начала Сэм давал мне выбор. Или иллюзию выбора. Но на этот раз он целиком и полностью мой. Я просчитала варианты и, оказавшись в одиночестве в самых темных глубинах, приняла решение вернуться. Я не буду сидеть здесь и ждать, пока он ко мне придет.

Я приняла решение. И у меня свои условия.

Я бегу в направлении сарая. Не знаю точно, как туда добраться, но натыкаюсь на что-то похожее на протоптанную тропинку, видимо, расчищенную Сэмом для ежедневных походов в мой дом. Я в отчаянии мчусь по ней.

Когда мы виделись в последний раз, он был страшен. Но я больше не боюсь. Я избавилась от страха. Я знаю, что нужна ему, может, даже больше, чем он мне.

Увидев в вдали бледно-янтарную полоску света, я истерически смеюсь от облегчения. Подойдя ближе, я различаю в темноте очертания сарая. Не знаю, что обнаружу, когда туда доберусь. И будет ли там вообще Сэм. Но я бегу к сараю, мокрое платье липнет к телу, влажные волосы цепляются к лицу и плечам.

Я уже готова позвать Сэма, на тут понимаю, что ничего не знаю о его жизни. Предполагаю, что он здесь один. Что у него нет близких соседей. Но при всем этом, я могу открыть эту дверь и обнаружить в сарае группу людей. У меня нет времени на дальнейшие размышления, так как дверь распахивается, и оттуда вылетает Сэм.

Тяжело дышащий. Потный. Он без рубашки, в одних рваных джинсах, и его кожа блестит от крови. В зачесанных назад золотисто-каштановых волосах виднеются красные пряди. Его ясные глаза светятся в темноте ночи, а все лицо покрыто кровавыми разводами.

Он чудовище. И я снова попала прямиком к нему в лапы.