Возьми меня с собой

ГЛАВА 27

ВЕСПЕР

Мне в глаза бьет пробивающийся сквозь дощатые стены солнечный свет. Мое движение разбудило прижавшегося ко мне Сэма. Я все еще не могу понять, от любви это или от недоверия.

— Доброе утро, — щурюсь я.

Несмотря на полноценный ночной сон, я все еще измотана потрясением, которые испытал мой организм, и мне очень хочется бифштекса.

Сэм садится и потягивается, от чего с его окровавленного обнаженного тела сыплется мусор. Сэм коротко мне кивает.

«И тебе тоже доброго утра».

Кровь на его теле высохла, но раны все еще блестят от запекшейся крови. При движении он почти не морщится. Не знаю, как он так легко переносит боль.

— Нам нужно наложить швы на твои раны. Ты спал в таком мусоре, даже их не промыв. Ты можешь подхватить инфекцию. А я умираю с голоду. Мне нужно железо. Нужно мясо, пожалуйста, — прошу я.

Сэм оглядывает меня с ног до головы и задумчиво кивает. Он поднимается на ноги и протягивает мне руку. Я встаю, вспоминая, что совершенно голая. Скромности здесь не место, но прошлой ночью я сказала ему, что хочу развития наших отношений. Поэтому испытываю его.

— У меня здесь нет одежды.

Сэм поднимает палец, показывая, чтобы я оставалась на месте. Надев джинсы, он выскальзывает из стойла и возвращается со своей футболкой. Он стряхивает с нее солому, после чего отдает мне.

— Спасибо, — застенчиво говорю я.

Сэм ведет меня к живописному фермерскому дому, который я впервые увидела только вчера. Однако, он не преподносит его как какую-то запретную крепость, а ведет меня вверх по лестнице и через парадную дверь.

Мне хочется все рассмотреть. Видно, что антикварную мебель никто не коллекционировал, но она находилась в этом доме на протяжении многих поколений. Места, где когда-то много лет висели картины, а затем их убрали, оставив на стене лишь следы их очертаний. Но Сэм так быстро уводит меня в ванную, что я едва успеваю осознать и истолковать эту часть его личности.

В ванной комнате стоит огромная чугунная ванна на лапах с когтями, занавешенная тонкой бледно-желтой занавеской для душа. Сэм включает воду и жестом приглашает меня войти первой. Я снимаю футболку, он — джинсы, и мы входим вместе.

С наших тел в канализацию смываются грязь и навоз. Только тогда я могу в полной мере рассмотреть повреждения: около дюжины глубоких порезов, и все они рассекают толстую рубцовую ткань.

Но, когда кровь смывается, даже со свежими ранами, он выглядит не как чудовище, а как молодой человек со шрамами, такой красивый, что они лишь добавляют ему загадочности. Все в нем не поддается никакой логике. Ему не следовало делать всего этого, чтобы заполучить меня, да и вообще любую женщину, если уж на то пошло. Хотя я уже знаю, что это никак не связано с сексом.

Он моет мои волосы, а я — его. Сэм делал это уже много раз, но у меня никогда не было возможности ответить ему тем же. Между нами повисает тишина. Слышно только, как вода льется из душа в ванну и на нашу кожу.

— Я останусь здесь? — спрашиваю я.

Я привыкла говорить за нас обоих.

Сэм пожимает плечами. Этого не было у него в планах.

Он отдергивает шторку для ванны и, бросив последний взгляд на свое мокрое обнаженное тело, закрывает ее за собой. Я заканчиваю мыться и вытираюсь полотенцем, гадая, куда он делся. Через несколько секунд Сэм возвращается с набором иголок, нитками и медицинским спиртом.

Он протягивает его мне, пожимая плечами.

«Это подойдет?»

Я киваю и предлагаю ему сесть на край ванны. Я вдеваю нитку в иглу, делаю глубокий вдох, протираю рану спиртом и окунаю в него иглу с ниткой.

Затем вонзаю иглу в его рану. Сэм шипит.

— Прости!

Он морщится и кивает, давая мне знак продолжать. Я накладываю швы на раны. Порезы совсем не маленькие, а кожа толстая из-за рубцовой ткани, так что от Сэма требуется колоссальная болевая устойчивость.

Все это настолько для него неприглядно, что я не могу понять, как и почему прошлой ночью он вскрыл ножом собственную плоть.

— Что произошло? В сарае, — спрашиваю я, хоть и знаю, что он не сможет ответить, сидя здесь голым, без ручки или блокнота.

Сэм не обращает внимания на вопрос. В любом случае, я этого и не ждала.

Всякий раз, решив, что Сэму нужна небольшая передышка, обычно после того, как обработаю одну резаную рану, я, прежде чем перейти к следующей, нежно глажу его по волосам, и он прислоняется ко мне с закрытыми глазами, принимая мое утешение. Когда я, наконец, заканчиваю, Сэм сидит весь в черных стежках, словно старый, обтрепанный десятком владельцев плюшевый мишка.

— Ты похож на тряпичную куклу — смеюсь я.

Усмехнувшись, Сэм подходит к раковине, пускает такую горячую воду, что от нее идет пар, и ополаскивает лицо. Пока он это делает, я убираю устроенный мной беспорядок. Дверь за мной закрывается, и, обернувшись, я вижу, что Сэм ушел, но вода все еще течет. На большом запотевшем антикварном зеркале над раковиной написано пальцем: «Спасибо. Пострадать должен был я, а не ты. Я куплю мяса. ДОВЕРЯЙ».

ВЕСПЕР

Я брожу по дому, сначала подыскивая, что бы надеть, кроме пропахшей сараем футболки. Спальня Сэма находится прямо рядом с ванной, так что поиски длятся недолго. В комнате царит образцовый порядок. Двуспальная кровать и стоящий в углу деревянный письменный стол намекают на то, что за долгое время здесь мало что изменилось. Над кроватью висит полка с книгами, а у соседней стены стоит книжный шкаф. Сэм из тех, кто сбегает в мир фантазий. Я открываю дверь небольшого стенного шкафа, в нем много футболок и несколько рубашек на пуговицах. Ничего удивительного. Но в дальнем углу висит пара костюмов. Я трогаю их; ткань недешевая. Я знаю, что у него есть средства, и этот факт только добавляет загадочности.

Я оглядываюсь и прислушиваюсь, просто чтобы убедиться, что Сэма здесь нет, после чего на цыпочках подхожу к ящику стола. Я медленно открываю его, но там нет ничего, кроме ручек и блокнота. Ясно, что эта комната предназначена только для сна, поэтому я выскальзываю и проверяю следующую комнату. Дверь заперта. Я перехожу из комнаты в комнату в поисках подсказок, но Сэм, похоже, спрятал их в той запертой комнате. Этот фермерский дом выглядит как безобидное, милое жилище с покрывалами в цветочек, легкими белыми шторами на люверсах и старинной деревянной мебелью. Но ни в одной комнате нет той поношенности интерьера, которая придавала бы дому обжитой вид. В остальных спальнях нет личных вещей. Здесь живет только Сэм, но его как будто здесь нет.

Я спускаюсь на первый этаж. Беглый осмотр подсказывает, что это ни к чему не приведет, а Сэм может появиться в любую минуту. Я смотрю на свою футболку и понимаю, что единственные вещи, пережившие истерику Сэма, — это, скорее всего, мои платья. И тут мое сердце пронзает печаль. Ребенок. Мне было невыносимо на него смотреть. На моем сроке, вероятно, уже можно было определить его пол, но я понятия не имею. Я всегда испытывала противоречивые чувства по поводу растущего во мне ребенка. Символа моего заточения. Потери. Но и новой жизни. Благословения. Надежды. Этот ребенок кардинально изменил здесь всё. Возможно, в этом и была его цель — не явиться на свет, а всё изменить.

Время, проведенное здесь, научило меня жить с болью, проходить сквозь нее. Не прятаться от нее и не убегать. И возвращение в тот дом — это, фактически, то же самое. Просто еще одна боль, которую мне придётся пережить.

Я нахожу бумагу и карандаш и оставляю Сэму записку.

«Я не хочу весь день ходить в футболках, поэтому пошла в свой дом за платьями. Скоро вернусь. Знаю, что твои инстинкты вынуждают тебя преследовать меня. И ты можешь это сделать. Но просто застанешь меня роющейся в беспорядке в поисках моих любимых вещей. Помни, ДОВЕРЯЙ».

Я уверенно иду по тропинке к домику и добираюсь до него в рекордно короткие сроки. Я вижу, что какое-то животное покопалось в моих вещах и в упавшей тарелке, и меня начинает тошнить. Наш малыш. Я забегаю внутрь, но его там уже нет. Пятно крови все еще на месте, но оно размытое, как будто кто-то пытался его оттереть. Я убеждаю себя, что это Сэм обо всем позаботился. Не могу позволить себе думать, что сюда забралось животное и съело крошечный трупик. В былые времена от одной только мысли о чем-то подобном я залилась бы слезами, но теперь жизнь меня закалила.

Я печально перебираю свои вещи, надеясь, что животные на них не помочились. Роюсь в мусоре, горюя над проигрывателем и порванными книгами. Но мне удается вытащить из-под обломков все свои платья. Некоторым не помешала бы чистка, но они в приличном состоянии. Я смахиваю с них всякий хлам, и тут на что-то падает свет. Пластинка Bee Gees. Первое, что принес мне Сэм. Похоже, она соскользнула на пол за стол, на котором стоял проигрыватель, и теперь лежит на боку. Я улыбаюсь и хватаю её. Это знак того, что все начало меняться к лучшему. Думаю, что заставлю Сэма научиться танцевать. И, может, однажды мы вместе сходим в кино.

Мы можем начать все сначала. Можем уехать отсюда, и тогда ему не придется меня прятать. Мы не сможем добиться того, о чем мечтаем, пока над нами нависает тень нашего прошлого.

Я придерживаю пластинку, размышляя о своем странном (или не очень странном) предложении. Погруженная в свои мысли, я слышу, как под знакомыми шагами Сэма на ступеньках за дверью хрустят разбросанные продукты.

Я закатываю глаза, довольная тем, что Сэм застал меня именно за тем, о чем я писала.

— А как же доверие? — спрашиваю я, все еще стоя спиной к двери, когда он входит.

Шаги прекращаются, и он молчит. Но к этому я уже привыкла. Чтобы общаться с ним с помощью жестов или записок, мне надо на него смотреть, поэтому я поворачиваюсь.

Но стоящий передо мной человек вовсе не Сэм.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, которые кажутся вечностью. Похоже, что он потрясен не меньше моего.

Во мне еще живо то инстинктивное желание попросить о помощи, но я думаю о Сэме и о том, что с ним будет, если я это сделаю. После всего этого я чувствую себя предательницей.

Я вглядываюсь в знакомое лицо, пытаясь вспомнить, кто это такой. Я очень давно не видела никого, кроме Сэма, но воспоминание о лице этого человека кажется мне совсем свежим. Будто впервые я увидела его не так давно.

Мужчина тяжело сглатывает; по тому, как он пытается заговорить, я вижу, что у него пересохло во рту.

— Вы…Веспер Риверс? — спрашивает он.

Я Веспер Риверс? У меня ее лицо, тело, волосы и глаза, но та ли я девушка, которую похитили несколько месяцев назад? Я уже не знаю. Если он пришел сюда, чтобы меня спасти, то вернет домой не ее, а незнакомку.

Но лгать, похоже, не стоит, и я нерешительно киваю.

Мужчина тяжело вздыхает и пятится назад.

— Я... простите, — говорит он, отступая на шаг и нащупывая дверь.

— Кто Вы? — в отчаянии спрашиваю я, сбитая с толку и напуганная его реакцией.

— Я... мне нужно идти, — запинаясь, бормочет он, закрывая дверь.

— Подождите! — кричу я, колотя в дверь и слыша, как он ее запирает. — Кто Вы такой?

Но, как обычно, в ответ слышу лишь тишину.

Я расхаживаю взад-вперед, пытаясь вспомнить это лицо. Оно такое знакомое. И вдруг меня внезапно осеняет, словно удар молнии. Я роюсь в своих вещах в поисках обрывков газеты, которую порвала, когда Сэм надо мной издевался. Тогда я собрала их и спрятала под матрас. На случай, если умру, но кто-нибудь разыщет это место, здесь будет подсказка. Я раскладываю их на своей постели и лихорадочно собираю по кусочкам. И вот тогда я окончательно убеждаюсь в том, о чем и так уже догадывалась. В газете фото с пресс-конференции. Ниже, в подписи, слева направо перечислены те, кто на ней присутствовал. Человек, только что заперший меня в моем доме, — именно тот, кто должен был меня спасти: шериф Эндрю “Скутер” Хантер-Риджфилд.