Встреча в пути

В семье

В этот день шофер Григорий Гвоздев вернулся с работы вовремя. Не задержался перекинуться словом с приятелем, не свернул к «забегаловке». И не только потому, что болела голова, к горлу клубком подступала тошнота и от слабости подгибались ноги в коленях. Так было с похмелья всегда, на этот раз все эти ощущения заглушило смутное беспокойство. Григорий еще не совсем разобрался в нем, не знал, что будет делать, когда вернется домой, но весь день ждал этого часа.

Пока он умывался, дочь Галка собрала на стол и встала к плите, скрестив на груди руки, в ожидании, не понадобится ли ему что еще. Григорий бросил на нее взгляд и поразился сходству дочери с женой. Такой была Елизавета, когда он женился на ней, — тоненькая, с круглой русой головкой. Только черты лица его, отцовские — густые строгие брови, прямой нос. Да в осанке что-то не от родителей, плечи приподняты, голову держит гордо. Взрослая. Тот, с завода, и назвал ее по имени-отчеству…

Григорию было всего лишь сорок три года, но алкоголь лишил его ловкости и силы. Двигался грузно, задевал за мебель, постоянно ронял что-нибудь. Перестав громыхать умывальником, он растер вялое бледное тело полотенцем и надел рубашку.

Дочь молча поставила на стол тарелку щей, придвинула хлебницу, перец, соль. Есть не хотелось, но сел к столу, сказал не оборачиваясь:

— Чего ждешь? Ступай. Управлюсь теперь.

Дочь бесшумно исчезла в дверях. Обернулся, чтобы убедиться, что она действительно вышла, и отложил ложку.

Дочь стала не только взрослой, но, кажется, и хозяйкой в доме. Встречает его с работы ночью, когда он приходит пьяный. И он уже привык к этому. Теперь это вызвало раздражение: почему жена свалила все на девчонку? Его присутствие не доставляет ей ничего приятного? А Галке? Дочь, — он и про себя не сразу решился произнести это слово, — презирает его.

Григорий отодвинул тарелку в сторону и, чертя черенком ложки по клеенке, принялся — который уже раз за день! — вспоминать.

Накануне он вернулся из рейса в район и, как водилось у них с дружком Анкундиновым, пригласил приятелей отметить это событие. О том, что в доме, может быть, нет денег, он не подумал, тем более, что на вино у него нашлось. Закуска, как известно, дело второстепенное. Жена и в самом деле приготовила там что-то.

Бутылки уже опустели, когда пришла с завода Галка, в сером камлотовом халате, с подобранными под косынку волосами. Он, Григорий, вряд ли и заметил бы ее: Галка торопливо прошла через комнату и затихла во второй, где у нее был свой угол за гардеробом. На нее обратил внимание Анкундинов, плюгавый человечек с голым яйцевидным черепом, выкрикнул: «Привет рабочему классу!» — и направился следом. Григорий пошел за Анкундиновым, просто так.

Во второй комнате у печки стояла кроватка Танюшки, младшей его дочери. Девочка уже спала, а ему захотелось похвастать перед бездетным Анкундиновым этой здоровушкой.

— М-да, дите невинное, — мычал Анкундинов и навалился на кроватку так, что она наклонилась.

Они, конечно, не обидели бы девочку, что они — звери? Но возле тотчас же появилась старшая дочь.

— Не пугайте, пожалуйста, ребенка.

Сказала брезгливо, словно Анкундинов был один или он, Григорий, был ей чужим. Она думала, что отец пьян и уже ничего не соображает. Он помнил это смутно, однако помнил. Он еще погрозил ей пальцем.

— Дочка! Помолчи! Могу я погордиться своим ребенком?

Но Галка уже загородила собой кроватку.

Они с Анкундиновым потащились обратно и только плюхнулись, один на табуретку, другой на стул, возле стола, как вошел этот, дядя Вася, так называла его дочь. Усатый, бритоголовый, крепкий старик в рубашке-косоворотке с крученым пояском, в триковых брюках и сандалиях, более похожий на деревенского дядьку, приехавшего в гости по случаю праздника, чем на старого мастерового. Он обучил Галку работе на станке.

— Мир честной компании, — сказал старик, остановясь на пороге.

Григорий не успел ответить.

— Дядя Вася! — в дверях второй комнаты стояла Галка.

Григорий обернулся на ее голос. Взгляд дочери полоснул по лицу ненавистью. Она бросилась к старику и, как минутой назад прикрывала собой кроватку, заслонила теперь своим телом дверь в комнату. Григорий еще раз увидел ее лицо, порозовевшее от стыда и гнева.

Никто из присутствующих ничего не заметил. Жена крошила на кухне в винегрет лук. Она никогда не садилась с ними. Григорий огляделся и вдруг увидел окружающее глазами дочери.

На столе зелено поблескивают бутылки, на полу окурки, плевки. Он, Григорий, сидит на стуле верхом, Анкундинов положил ноги в кирзовых сапогах на край тумбочки с радиолой. В комнате гул от старающихся перекричать друг друга неверных, но громких голосов.

— О чем задумался, детина? — на плечо Григория упала тяжелая ладонь шофера Федченки. — А ну, давай, еще по маленькой…

Григорий пил и… не хмелел. Было нехорошо. Сердце замирало, все казалось, вот сейчас он сорвется куда-то в бездну. Из рук выскользнул коробок спичек, побоялся наклониться за ним. Было страшно наклониться, но тут кто-то толкнул, задел локтем. Последнее, что он запомнил, это свой крик, тонкий, исполненный ужаса, и широко раскрытые глаза жены.

Очнувшись, он подумал, что прошло всего лишь несколько минут: над ним было все то же утомленное, поблекшее лицо жены. Она укладывала ему на лоб холодную мокрую тряпку. В окне стоял сноп солнца. Пора было собираться на работу.

Вылив на голову ведро ледяной воды и выпив чашку крепкого огуречного рассола, он отправился в гараж. Возил мешки с мукой и сахаром, детские велосипеды, упакованные в ящики, еще что-то. Петлял по улицам, мчался по шоссе. Все было, как всегда. Только рубаха взмокла от пота, и все время надо было помнить о руках, сжимающих баранку: очень уж неверными стали их движения. И еще он почему-то весь день думал об одном — о старшей дочери. Вспоминал ее крошкой в ползунках, первоклассницей: Галка старательно выводит первую букву чернилами.

Кажется, после седьмого класса их отправили летом в колхоз. Галка привезла оттуда несколько тугих мешочков с заработанной пшеницей, гречкой и горохом. Им дали еще немного деньгами, и она истратила их на подарки — домашние туфли матери, погремушку только что родившейся сестренке и теплый шарф для него, отца. Для себя у нее не осталось ни копейки. Спохватившаяся мать спросила: «А себе? Себе что ты купила?» Галка покраснела: «Мне не надо…»

Григорий даже удивился, как много он мог припомнить. Ведь если разобраться, он и не занимался воспитанием дочери. Просто видел ее, когда бывал дома. Она играла, выполняла уроки, помогала матери по хозяйству, занималась еще чем-то, он никогда не интересовался — чем. Никогда не замечал, как и во что она одета. Теперь он с уверенностью мог сказать, что у нее не было подруг, вернее, они, может быть, и были, конечно, — как же иначе! — но он никогда не встречал их в своем доме.

— Почему? — спросил он теперь себя.

Галка не водила их к себе, стыдилась, боялась, что увидят его, всегда пьяного, сквернословящего. Этого испугалась она вчера, когда вошел старик-мастер. Он, отец, — горькая тайна, которую Галка, наверное, тщательно скрывает от всех. Почему она должна терпеть это? Чем она хуже своих подруг? Он видел этих девчонок, хохочущих, беззаботных, проезжая мимо школы. Галка всегда сдержанна, всегда молчит. Может быть, только при нем?

…Подводил машину к нужному зданию, помогал укрепить в кузове новый груз, снова садился за баранку, а мысли возвращались к одному, громоздкие, непривычные. И сердце сжималось, как вечером за столом, холодело в груди.

Вот он наконец и дома, но что он может сделать, изменить?

За стеной надоедливо стрекотала швейная машина. Жена, видимо, взялась сшить кому-то платье. Это значит — не на что купить хлеба. Чтобы не слышать стука машинки, поднялся и вышел во двор. Но и тут все напоминало о том, что жизнь в доме шла своим чередом и без него, Григория: чисто выметено, возле яблони-дикуши поленница мелко наколотых дров. Галка колет их не хуже парня. Она могла бы и не делать этого. Разве в доме нет мужчины?

Думал так, распаляя себя, но обиды не было. Знал, что не прав, что дочь потому и колет дрова сама, что он, Григорий, никогда не берется за это… Долго сидел на бревне, потом решительно направился к крыльцу. Как и ожидал, жену возмутили его слова. Стиснул зубы, решив вытерпеть все.

— Кино! — она даже не поднялась от машинки, только воткнула иголку в платье на груди. — Больше ты ничего не смог придумать? С чего это я вдруг пойду с тобой в кино?

— Ходят же люди.

Жена некоторое время смотрела ему в лицо.

— Люди! А в чем я пойду, ты подумал?

Он кротко подсказал:

— У тебя же есть черная юбка. А кофточку тебе Галка свою даст.

Он был в том добром расположении духа, когда хотелось загладить вину перед женой, показать людям и себе, — главное себе! — что и он умеет жить не хуже других. Жена не поняла этого его состояния, она отвыкла видеть в его поступках хорошее.

— Вот, вот, с родной дочери последнее сниму! Да и как мне на люди показаться? Худущая, желтая, — по ее лицу заструились частые, привычные слезы.

Григорий круто повернулся, подхватил со спинки стула пиджак и вышел.

Сладко посапывала в своей кроватке Танюшка, затихла мать. Она жаловалась на недомогание. Галя все ждала, не послышатся ли шаги отца. У него свой ключ, но все-таки лучше встретить его. Да и не очень хотелось спать, мысли тянулись к событиям последних дней.

Она пришла в цех на другой день после получения аттестата зрелости. Недавно ей присвоили разряд. Она уже неплохо усвоила самую сложную операцию на своем станке. Беда была в том, что при этой обработке детали постоянно ломались сверла. От досады на глаза навертывались слезы, она даже чертыхалась шепотом, а однажды сгоряча ударила кулаком по станку. Прошло несколько дней, пока она поняла, что станок тут ни при чем, просто режущая кромка сверл слишком длинна, они ломаются даже в опытных руках дяди Васи. Старик болел и в цехе не появлялся. Она поделилась своими огорчениями с цеховым технологом.

— Так положено, согласно техническому процессу, — объяснил технолог, молодой, кудрявый. Похлопал себя по карману, нашел записную книжку, что-то записал и, озабоченный, убежал.

Она отвернулась к стене, чтобы кто-нибудь не увидел ее лица. А в этот день у нее снова сломалось сверло. Остановила станок, хотя до гудка оставалось еще больше часа, и принялась думать, как помочь себе.

Уже давно она заприметила на соседнем участке никому не нужные обломки сверл, которыми обрабатывали другие детали. Выходя после смены из цеха, свернула к этому участку, подобрала несколько сверл. Ни одно из них не подошло бы ей но своему диаметру. Ее интересовало другое — режущая кромка.

Ее смена давно ушла домой, уже приступила к работе другая, а она все сидела на ящике в тесном закутке возле заточной. На полу перед ней были разложены сверла. Время от времени она перебирала их. Было боязно: а вдруг заточник, хмурый, немногословный человек, попросту высмеет ее?

Не сказал ни слова, хмуро сделал так, как ей было нужно. Ее даже обидело такое равнодушие.

Утром на следующий день, отгораживаясь спиной, установила новое сверло на станок. Все были заняты, никто не обратил на нее внимания. Она проработала этим сверлом весь день и до обеда на следующий. Сверло было цело. В обеденный перерыв подвела к станку дядю Васю, он только что вышел на работу.

— Что? Да не может быть! — крякнул старик, протирая красным носовым платком очки. — Тогда бы сразу так и затачивали. Скажи-ка, а ведь верно!

Он поднял вокруг этого сверла такой шум, что Галя пожалела о сказанном: работала бы потихонечку, и ладно! Она так и объяснила начальнику участка, чувствуя себя виноватой за то, что дядя Вася отвлек его от дела и привел к ее станку.

— То есть как это «потихоньку»? — изумился начальник, как и дядя Вася, седоусый, кряжистый, с кронциркулем в кармане. — Ведь и другие могут позаимствовать. «Потихоньку»! — он укоризненно покачал головой.

Когда все разошлись, дядя Вася провел тыльной стороной ладони по усам.

— Значит, вот как оно получается, дочка! Так и вперед действуй. Только ты вот что скажи, как это ты надоумилась? Или подсказал кто?

Ему было неловко, что девчонка-ученица оказалась находчивее его, старого производственника.

— Так это же очень просто, дядя Вася, — она бросилась к станку. — Видите, под каким углом здесь кромка приходится?..

Старый мастер хлопнул себя промасленной кепкой по колену.

— Вот в чем загвоздка! А я, старый дурак, не мог додуматься.

Вчера он пришел попроведать ее, неожиданно и так неудачно! Она никого не приглашает к себе, а на заводе это не принято. Дядя Вася заинтересовался огородом, который они развели с матерью, потом поговорили про цех, а когда она вышла на улицу проводить его, уронил будто невзначай:

— Дом-то наши отстраивают, сорок семь квартир. Написала бы заявление, дадут комнату, тебе пока и ладно.

Она опустила голову, а дядя Вася добавил:

— В жизни, дочка, всякое бывает. Только уступать ей не надо, жизни-то. Она свое, а ты свое. И отойдет, отступится…

Повторила теперь про себя эти слова и заснула, согретая ими.

Проснулась оттого, что кто-то склонился над нею в темноте и совал в лицо что-то колючее, пахнущее свежеотпечатанной газетой. Это был отец, пьяный, вымокший под дождем. «Доченька, золотце ты мое, прости ты меня, бродягу окаянного», — бормотал он и все совал ей это колючее в лицо.

Галя вывела его на кухню, раздела, стащила с ног разбухшие, заляпанные грязью ботинки, уложила на сундук. Посидела рядом, пока он не забылся тяжелым бесчувственным сном. Мать не показывалась, она знала — Галя сделает все, что нужно. Вернувшись к себе, Галя включила свет и развернула на постели то, что принес с собою отец. Это была кофточка из грубой шерсти, колючая, пропахшая машиной, с нелепой отделкой на груди. Она была на четыре размера больше Галиного. На ярлыке под цифрой, указывающей размер, Галя прочитала: 12 руб. 82 коп.

Она сидела над кофточкой до тех пор, пока не замерзла. Потом завернула ее в свой старый школьный передник и спрятала на дно чемодана под белье, чтобы не увидела мать.

Григория разбудило ощущение тошноты. Нашарил ногами туфли и, не зажигая света, выбрался в коридор, открыл дверь. В лицо пахнуло свежестью. Ночь была на исходе, вот-вот начнет светать.

Долго сидел на крыльце, обессиленный рвотой, пытаясь восстановить в памяти события вечера.

Распаленный обидой, он пришел к Анкундинову. Тот встретил широкой ухмылкой, куда-то исчез и, вернувшись, поставил на стол поллитровку. Григорий отодвинул ее в сторону.

— К черту! Не буду. Нужны деньги. Много денег. Отдам сразу с получки.

— Добуду, — кивнул яйцевидной головой Анкундинов. — У самого нету, дружок не откажет. Вот пропустим с устатку…

Григорий пил, чтобы избавиться от ноющей боли в груди. Снова сжалось, похолодело сердце. Не обратил на это внимание, торопя Анкундинова. Он возьмет деньги, рублей тридцать, и купит Гале подарок. Царский подарок. Туфли лакированные или платье. Теперь в магазинах все есть. Он еще докажет. Может быть, он плохой муж, может быть, с ним уже и стыдно показаться на людях, но он отец своим детям. Он бросит пить водку, будет работать как вол, создаст своим детям хорошую жизнь. Галина пойдет в институт. Чего ей завод? Она может стать врачом. Он это сделает, ее отец. Он не позволит, чтобы воспитанием его детей занимались всякие дяди Васи…

— А чего ж, конечно. Ты и сам в состоянии, — подливал в стакан Анкундинов.

По его лысине ходили блики от лампочки. Хотелось съездить по этим бликам кулаком. Сдержался, потянул Анкундинова за рукав.

— Пошли, магазины закроют.

Дружок Анкундинова тоже не захотел отпустить их «на сухую». Таким образом, когда он снова выбрался на улицу, зажав в кулаке две десятки, была уже ночь.

Они с Анкундиновым долго плутали по переулкам, пока не набрели на киоск на вокзале. Киоск еще торговал. Там Григорий и купил кофту. На оставшиеся деньги «обмыли» покупку.

Ветерок шевелил потные волосы, холодил грудь. На землю бесшумно и неотвратимо надвигался рассвет. Григорий глядел перед собой широко раскрытыми глазами и думал о том, что подарок дочери он купил совсем не такой, какой хотелось, — нужно было сделать это с толком, трезвому, — что жена права, отказавшись пойти с ним в кино. Какое уж это удовольствие!.. И зря он обиделся на дядю Васю. Счастье Галки, что возле нее такие люди. Когда она училась в школе, они тоже были. Однажды ей выдали валенки, хорошие черные валенки, совсем бесплатно. И материал на форму. Как тем, у кого отцы инвалиды Отечественной войны. Что ж, для нее, для Галки, было бы лучше, если бы он был без рук, без ног. Ее уважали бы еще больше. А теперь ей приходится краснеть за него…

Потом он подумал о себе, о том, что все у него в жизни пошло как-то не так. Слабовольный он человек! Прошлый раз за него взялся сам парторг Филипп Гаврилович, лечить вздумал, в больницу определил. И что ж, он, Григорий, три месяца потом не брал в рот хмельного. Протянул бы и дольше, если бы не дружки. Затащили на свадьбу к Федченке. И пошло… В последнее время от водки становится худо. Скоро уже не сможет работать за рулем, переведут в гараж мойщиком. А может, и уволят. Ни на что он теперь не способный. Никому не нужен. Они, дети, и без него выйдут в люди.

Слез не было, из горла вырвался лишь хриплый звук. Поднялся рывком, не зная, что же делать. Ясно было одно, он больше не в силах, не в состоянии переносить тех мыслей и чувств, что обрушились на него в последнее время. Нужно избавиться от них, каким путем — это не так уж важно.

Его дальнейшее поведение могло показаться со стороны осмысленным и продуманным, но он действовал бессознательно, подстегиваемый лишь нестерпимой душевной болью.

Окно, выходившее во двор, ставнями не закрывали, и в кухне было уже довольно светло. Он двигался бесшумно, с ловкостью лунатика. Разыскал свою одежду, развешанную Галкой, и переоделся. Вынул из кармана документы и положил их на стол под клеенку. Во дворе ему на глаза попалась красная пластмассовая чашечка — детская игрушка, которой делают песочное мороженое. Подержал ее на ладони и бережно положил на бревно. Постоял и решительно шагнул в темную пасть сарая. Уверенно ступая в сумраке, прошел к задней стене, где на деревянных гвоздях всегда можно было найти крепкий конец веревки… Неожиданно почувствовал, что кто-то легко прикоснулся к плечу. Обернулся, вздрогнул. Перед ним стояла дочь в пальто, накинутом прямо на коротенькую рубашку.

Некоторое время молча смотрели друг на друга.

В сумраке сарая лицо дочери с широко раскрытыми, настороженными глазами казалось белым, как мел. Галя произнесла с трудом, не своим, осевшим голосом:

— Ты разве в район сегодня едешь? Почему ты ничего не сказал? Приготовили бы все с вечера.

Григорий вдруг увидел, что она босиком, что рубашка не прикрывает ее худеньких колен. Протянул руки, застегнуть на ней пальто. Может быть, ей показалось, что он хочет обнять ее, а может, у нее просто подсеклись ноги, но Галка вдруг ткнулась ему в грудь. Григорий неловко обнял дочь и почувствовал, что она дрожит. Сердце обожгла горечь: ей бы спать сейчас сладким предутренним сном…

Галка плакала, всхлипывая, у него на груди, а он прижимал ее к себе все крепче, все бережнее. И так же, как минуту назад, ему любой ценой хотелось заглушить свою душевную боль, теперь любой ценой хотелось загладить перед этой плачущей девчушкой свою вину. Да, он наконец-то понял, как виноват перед ней, но поняв это, подумал опять же только о себе, он снова хотел причинить ей горе. А она беспокоилась о нем. Что же иное могло привести ее сюда?

Он не мог припомнить ласковых слов, бормотал: «Маленькая ты моя» и старался вытереть рукой слезы с ее щек. В эту минуту он со всей остротой почувствовал, что и такой вот, обессиленный алкоголем, крепко поколоченный житейскими передрягами, он сильнее ее хотя бы уже своим знанием жизни, всем своим нажитым опытом. И вместе с сознанием этого росло желание взять на себя какую-то часть тех трудностей и невзгод, что ждут дочь впереди. Пусть ее доля будет светлей. Ему, Григорию, жизнь не удалась, так пусть же в судьбе Галки сбудутся все его мечтания, все несбывшееся.

Сколько они простояли так в пыльном сумраке сарая, он не мог бы сказать. Обеспокоила мысль, что может войти жена и неосторожным словом нарушить молчаливое понимание, установившееся между ним и дочерью.

— Ну, будет, будет, — сказал он виновато, выводя Галку из сарая. — Ступай, усни часок. Мне тут… я тут лопату хотел наточить. Столб сменить, подгнил, — и, радуясь наконец-то найденному объяснению, добавил: — До работы успеть. Вечером отдохнуть хочется. Давай сводим сегодня Танюшку на карусель? — последние слова он произнес, отвернувшись, чувствуя на себе пытливый взгляд дочери.

— Ладно, — сказала Галка, — она обрадуется. Там, в парке, вообще-то хорошо.

«И нам, тебе и мне, будет хорошо. Не только Танюшке», — понял он и несмело поднял глаза на дочь. Галя смотрела теперь куда-то за его плечо, проговорила:

— Спать не хочется. Ты копай, я посижу. Я давно не вставала так рано. Вон, солнце уже.

Над тесовыми крышами домов поселка среди стволов сосен поднималось солнце. Почти поперек его пересекало сизое облачко, и казалось, что солнце лукаво и сонно жмурится. Бросив взгляд на лицо дочери, Григорий, как и тогда в комнате, когда пришел дядя Вася, вдруг увидел окружающее глазами дочери: двор, пересеченный длинными тенями, цветные бисеринки росы на листьях яблони, туго натянутую влажную синеву неба. Привычно знакомое, оно взволновало, сердце отозвалось щемящей благодарностью. Ощутил, как утренняя прохлада, обдавая тело, смывает и угарную сумятицу чувств.

…Утоптанная земля вокруг столба поддавалась с трудом. Было приятно с силой вонзать в нее лопату, чувствуя, как напрягаются мускулы, глубоко дышит грудь. Сбрасывая с лопаты песок, Григорий радостно удивлялся его медовой желтизне. Бессонная ночь все же давала о себе знать. Сделав несколько взмахов, он передыхал, опираясь на черенок лопаты. При этом сидевшая на бревне Галка поднимала на отца глаза. Они были теперь задумчиво-спокойны. И Григорий снова принимался копать, воодушевленный ее присутствием.