Взлет

11. ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

Весть о войне застала Микулина на даче, где он проводил последнее мирное воскресенье. Он тут же сел в «понтиак» и помчался в Москву, на завод. В тот памятный день Москва еще ничем не напоминала военный город, хотя уже в первую ночь было введено затемнение. Но еще не были перекрещены окна домов полосками бумаги, еще не появились ящики с песком и бочки с водой на лестничных площадках и чердаках, еще не было карточек, и магазины ломились от продуктов, но первое, что бросилось в глаза Микулину, когда он, сидя за рулем, ехал по улицам, — были длинные очереди у дверей военкоматов. В этих очередях вместе с людьми призывного возраста можно было увидеть и стариков, и мальчишек-комсомольцев, и девушек. Это были первые добровольцы Великой Отечественной войны.

Завод работал в три смены. И здесь первыми внешними признаками войны были койки, которые поставили к себе в кабинеты все руководящие работники завода. Впрочем, у Микулина койки не было, он спал на большом дерматиновом диване у себя в кабинете.

Начало войны резко изменило ритм работы завода. Теперь, когда все определял лозунг «Все для фронта, все для победы», роль серийного производства стала решающей. Если о создании принципиально новых моторов и можно было думать, то ни времени, ни возможностей их делать уже не было.

Оставалось идти по пути модернизации уже существующих двигателей, повышая их надежность и мощность. Вскоре на завод вернулись те инженеры КБ, которые перед самой войной были направлены в авиационные части проводить войсковые испытания моторов на МиГах и Илах. Именно там, в непосредственной близости от фронта, их застала война.

С болью в сердце Микулин услышал, от них об огромных потерях в самолетах в первую ночь войны. Но он вместе с ними радовался, узнав о том ужасе, который наводят на фашистов атаки штурмовиков. Поэтому Микулин сразу стал думать над тем, как увеличить мощность АМ-38. В это время в КБ пришло несколько молодых талантливых инженеров, среди них Зубец, Беленький, Кобринский.

22 июля на Москву был произведен первый налет вражеских бомбардировщиков. Но силы ПВО были наготове, и вражеская атака была отражена. В последующие ночи налеты повторялись. Но асам Геринга не удалось в Московском небе повторить Лондонский «большой блиц». Причем немалую роль в отражении врага сыграли МиГи с моторами микулинского КБ. Отдельным самолетам противника все-таки удавалось прорваться к городу. Иногда рвались бомбы и вспыхивали пожары. Однажды 500-килограммовая фугаска упала рядом со зданием КБ, но, к счастью, не разорвалась.

Днем работники конструкторского бюро трудились, не поднимая головы, а ночью дежурили на крышах цехов.

Сводки Совинформбюро были тревожными: враг быстро наступал.

В этих условиях встал вопрос об эвакуации КБ и завода.

Решить это дело было чрезвычайно сложно. К тому времени, в августе и сентябре, в сутки собирали до сорока двигателей. А это значило, что сорок штурмовиков в день можно отправлять на фронт. Эвакуация неизбежно прервет этот поток моторов. Поэтому решили готовиться к эвакуации поэтапно. В конце августа Микулину было приказано сформировать группу перспективного проектирования из 15 человек, с тем чтобы разрабатывать идеи на новые двигатели и выехать на завод имени Сталина к Швецову.

В сентябре на завод пришли железнодорожники и стали к каждому цеху прокладывать подъездные пути.

Началась эвакуация. Она проводилась по четко разработанному плану, и здесь проявился блестящий организаторский талант директора Жезлова, главного инженера Куинджи и главного механика завода Усышкина. Демонтаж оборудования и его погрузка велись с таким расчетом, что вывоз станков не сказывался на графике сборки моторов. Для этого на каждом станке предварительно делался большой задел деталей, и только после этого его снимали с фундамента и грузили на платформу. Тут же в теплушках размещались именно те рабочие с семьями, которые обслуживали эти станки. Затем длинный состав уходил на восток.

Тем временем Микулин со своей группой во главе с Базаровым прибыл в Пермь. Москвичи сразу ощутили, что они оказались в глубоком тылу: в городе не было затемнения. И, кроме продуктов по карточкам в магазинах, свободно продавали крабов, шампанское и другие деликатесы.

На заводе имени Сталина их встретили по-дружески. Выделили помещения для конструкторов. И все немедленно приступили к работе. Основной задачей, как считал Микулин, должен стать дальнейший рост мощности мотора штурмовика. С одной стороны, ее можно увеличить за счет снижения оборотов нагнетателя, как уже было. Но есть и другой путь. Его предложил двадцатишестилетний инженер Виталий Сорокин. Еще будучи студентом МАИ, он подумал, почему вместе с выхлопными газами двигателя теряется около 30 процентов тепловой энергии, полученной от сгорания топлива? Как разумно использовать энергию выхлопа? После окончания института он был направлен на завод имени Фрунзе. Но, к его разочарованию, он оказался не в КБ Микулина, а в другом, которое обслуживало моторы, выпускавшиеся для истребителей Поликарпова. Там интересной творческой работы не предвиделось. И Сорокин попросился к Микулину, напирая на свою идею. Конечно, Микулин тотчас же перевел его к себе. Правда, в предвоенный год не было времени заниматься этой проблемой.

Но теперь это время пришло. По предложению Виталия Сорокина было решено на каждом коллекторе поставить по газовой турбинке. Поток выхлопных газов станет ее вращать, а получаемая мощность через систему шестерен будет передаваться непосредственно на винт. Оригинальность этой идеи заключалась еще и в том, что здесь, в этом проекте, был сделан первый шаг к газовой турбине — основному двигателю современной реактивной авиации. Кстати, и Микулин окрестил новый узел «турбореактором».

Разработав эскизный проект, Микулин вместе с Сорокиным отправился в Москву в наркомат обсуждать новую конструкцию. Однако в военное время поезда ходили долго, и они приехали на Ярославский вокзал вечером 15 октября. И, переночевав, отправились на следующее утро в наркомат.

Но именно в эту ночь Государственный Комитет Обороны отдал приказ о срочной эвакуации всех промышленных предприятий, выпускающих оборонную продукцию, аппаратов наркоматов, ведомств и многих других учреждений. Эвакуация началась тут же, ночью, и когда Микулин и Сорокин вошли в здание наркомата, их поразило и отсутствие вахтера у входа, который должен проверять пропуска, и тишина, и безлюдье в коридорах.

Но нарком Шахурин оставался на месте. Увидев Микулина, он обомлел. Лишь вчера ночью поступило личное указание Сталина немедленно эвакуировать всех главных конструкторов, что с огромным трудом было сделано. Последним из Москвы на машине уехал его заместитель по опытному самолетостроению А. Яковлев. И вот улыбающийся Микулин врывается в кабинет и объявляет, что они придумали оригинальный двигатель!

Да что он с луны, что ли, свалился?

Десять минут Шахурину хватило только на то, чтобы высказать ни о чем не подозревающему Микулину все, что он думает о легкомысленном поведении, и дозвониться до коменданта Курского вокзала, чтобы тот ближайшим поездом отправил Микулина и Сорокина хотя бы в Горький. А там сами до Перми пусть добираются.

На Курском вокзале в этот день было столпотворение. Но несмотря на это к перронам железнодорожники четко подавали поезда, быстро производили посадку и снова подавали эшелоны. На одном из них уехали Микулин и Сорокин. Оба они не знали, что в тот же день с завода имени Фрунзе ушел последний эшелон с оборудованием и станками, с которым уехал коллектив КБ.

И хотя и тот и другой эшелон по дороге бомбили, оба они благополучно добрались до места назначения. По дороге Микулин успел сочинить теорию о том, попадет бомба в эшелон или нет, в зависимости от звука мотора летящего бомбардировщика. Едущие в вагоне узнали Микулина по Звезде Героя и портретам в газетах и с интересом слушали его теорию. Но когда начиналась бомбежка все, не взирая на возгласы Микулина, что бомба в вагон не попадет, исправно выскакивали из вагона и бежали в поле или в лес.

Эшелон, в котором ехали последние инженеры КБ и среди них Шухов, прибыл на станцию назначения под Куйбышев вечером. Это был тот самый завод, который начали строить для выпуска АМ-35А и АМ-38. Завод был построен, то есть возведены коробки зданий некоторых цехов и ТЭЦ. Но вся беда состояла в том, что большинство цехов не имели крыши, а здесь, на Волге, в конце октября и в начале ноября сорок первого года уже свирепствовал мороз.

Конструкторы вместе с другими рабочими сгружали с платформ станки. Причем только вручную. Затаскивали их в цех и ставили на фундамент. Рабочий день длился 15—16 часов в сутки. В обед жиденький суп, на второе «шрапнель», как тогда называли миску перловой каши.

Как только станки были установлены на фундаменты, к ним подводилось энергоснабжение. А для того чтобы снег не ложился на дорогостоящий станок, его накрывали вместе с рабочим будочкой из фанеры. И тут же начинали работать. Работали по 12—15 часов, невзирая ни на холод, ни на голод. Многие кадровые рабочие завода добровольцами уходили на фронт, их места у станков занимали женщины и подростки. Ростом 15—16-летние ребята не вышли, они не могли достать до рукояток станков. Поэтому в цехах ребята стояли на ящиках и подставках.

Люди неделями и месяцами не выходили из цехов. Здесь же работали, ели и спали. Отрывались лишь на несколько минут — прослушать по радио очередную сводку Совинформбюро. И больше всего ждали писем — солдатских треугольничков с фронта от отцов, мужей, сыновей, братьев. Но очень часто вместо них почта приносила «похоронки».

Не хватало всего: хлеба, одежды, обуви, топлива. В архивах Микулина нашлась копия одного его письма. Он просил выделить для работников завода несколько десятков килограммов сапожных гвоздей и дратвы. Обувь износилась, и ее нечем было ремонтировать. А еще надо было достраивать завод, который уже начал выпускать моторы. Но никто не роптал — все понимали, что их труд так же необходим стране, как и героизм летчиков на фронте.

Сейчас на нашей земле стоит много памятников и обелисков, увековечивших подвиги летчиков, сражавшихся в небе Великой Отечественной войны. Президиум Верховного Совета СССР, воздавая должное героизму рабочего класса, принял постановление, по которому теми же боевыми орденами, которые горели на груди фронтовиков, в годы войны награждались и рабочие, и инженеры, выпускавшие самолеты и моторы.

В конце ноября 1941 года заместитель Микулина Флисский приказал Шухову съездить в Москву на завод имени Фрунзе за некоторыми материалами.

В то время дорога от Куйбышева до Москвы занимала до двух недель. К тому же были введены пропуска для проезда по железной дороге. На их оформление тоже ушло время. И Шухов выехал в Москву в тот день, когда радио принесло радостную весть Совинформбюро о разгроме немцев под Москвой.

22 декабря Федор Шухов прибыл в Москву и, явившись в наркомат, с изумлением наткнулся на Микулина. Микулин же оказался в Москве совершенно неожиданно для себя.

20 декабря уполномоченный ГКО по заводу имени Сталина в Перми вызвал к себе и показал телефонограмму. Микулина срочно вызывали в Кремль, причем предлагали лететь самолетом.

Микулин в своем «понтиаке», привезенном из Москвы, отправился на аэродром. Дежурный сказал, что самолет из Казани прибудет минут через сорок. Но на летном поле дул такой леденящий ветер — градусник показывал минус тридцать восемь, — что Микулин в своем драповом демисезонном пальто через пять минут начал стучать от холода зубами.

Тогда дежурный, сжалившись над ним, приказал принести летную куртку, унты и шлем. Микулин, жалобно бормоча слова благодарности, радостно влез в летное обмундирование.

Сел самолет, не заглушая моторов. Преодолевая вихрь, поднятый винтами, Микулин быстро забрался в старенький грузовой «дуглас» и оглянулся.

Вдоль бортов тянулись откидные алюминиевые скамейки. В углу валялась куча чехлов для моторов, старый парашют и еще какие-то тряпки. Похоже, что он единственный пассажир, В самолете был зверский холод, и он решил зарыться в чехлы и парашют. Но едва он уселся на эту кучу, как услышал чей-то крик, явно не парламентские выражения, и из-под чехлов выглянула голова Туполева.

— Андрей Николаевич!

— Микулин, ты? Куда?

— В Москву! К Сталину вызывают. А вы?

— И я тоже. Ну, залезай ко мне, вдвоем теплее будет. А то ты мне на голову уселся.

Однако в Москву они не прилетели. Через полтора часа их разбудил пилот. Оказывается, Москва не принимает самолеты, и он решил садиться в Горьком.

В Горьком одновременно с ними сел и самолет со знаменитой летчицей Гризодубовой, также направлявшейся в Москву. Начальник аэродрома, смущенный таким количеством звезд авиации, которых пурга занесла к нему на летное поле, принялся звонить в обком партии. И вскоре у ворот аэродрома уже стояла «эмка», правда, без водителя. Но Микулин заявил, что он сам поведет машину. На заднее сиденье уселась Гризодубова, командовавшая в то время полком, ее адъютант, спереди сели Туполев и Микулин. Пристроившись к автоколонне, везшей снаряды на фронт, двинулись в Москву. Ехали они всю ночь, останавливаясь лишь у КПП. Утром они были в Москве и тут же отправились в Кремль.

В приемной у Сталина Микулин увидел Ильюшина, Микояна, Петлякова, Шахурина и несколько генералов ВВС. Явно предстояло важное совещание. Настроение у всех было бодрое — немцев от Москвы отогнали, и они продолжали отступать. Поэтому главные конструкторы уже вслух начали строить планы возвращения в Москву.

Вскоре Поскребышев пригласил их. Сталина Микулин не видел с самого начала войны и поразился заметной седине в волосах, мешкам под глазами и землистому цвету лица. Видно было, что первые полгода войны дались ему нелегко. Но привычки свои он не изменил. И одет был по-прежнему, и так же набивал в трубку папиросы «Герцеговина флор». В кабинете тоже изменений не произошло, если не считать портретов Суворова и Кутузова на стене. На совещании обсуждался вопрос об эффективности самолетов. В первую очередь речь шла об Ил-2. Появление этих машин оказалось для противника полной неожиданностью. «Летающий танк» оправдал себя. Однако в последующих воздушных сражениях немецкие летчики нащупали ахиллесову пяту у штурмовика: они заходили ему в хвост и беспрепятственно открывали огонь, поджигая деревянный самолет.

Слушая все это, Микулин только диву давался. Ведь еще более двух лет назад Ильюшин создал двухместный штурмовик. А его заставили переделать самолет на одноместный. Теперь, когда идет война, оказалось, что Ильюшин прав: предстоит снова посадить стрелка с пулеметом, защищающим хвост самолета.

Но появление на самолете стрелка с пулеметом плюс еще и боезапас для пулемета утяжелит дополнительно самолет на 150 килограммов. Это снизит скорость машины.

Сталин поставил задачу: форсировать мотор так, чтобы скорость модернизированного самолета не упала.

— И еще, — Сталин взглянул на Микулина, — мотор АМ-38 был сделан еще в мирное время и должен работать на высокооктановом бензине. Тогда его у нас хватало, теперь каждый литр на учете. Поэтому надо перевести двигатель на бензин с меньшим октановым числом.

После совещания Микулин поехал в наркомат и здесь-то с ним и столкнулся Федор Шухов. Микулин отлично понимал, что задание Сталина о форсировке мотора — дело крайне срочное. Очевидно, придется немедленно возвращаться, но уже не в Пермь, а непосредственно на завод в Куйбышев. И туда же перевести группу конструкторов из Перми. С другой стороны, завод полностью занят серийным выпуском моторов и сейчас там будет очень трудно проводить какие-либо экспериментальные работы. А то, что сделали в Перми, потребует долгих и сложных экспериментов. Хорошо бы сейчас организовать базу в Москве. Но это преждевременно. Сначала надо форсировать мотор и только после этого возвращаться к вопросу о создании новой экспериментальной базы.

Микулин внимательно посмотрел на Шухова. То, что он оказался в Москве, весьма кстати. Пусть он здесь вообще останется, будет его представителем, на фронтовых аэродромах, тем более что они сейчас рядом с Москвой. И заодно будет его представителем в Москве для решения оперативных вопросов в наркомате.

Все это Микулин объяснил пораженному Шухову, на которого неожиданно свалились такие огромные полномочия, подписал ему мандат и выехал в Куйбышев.

В 1941 году о реактивном самолете еще не говорили. Однако уже шли работы над истребителем с реактивным двигателем конструкции Болховитинова, на котором спустя год летал летчик-испытатель Григорий Бахчиванджи. Но мало кто знает, что в 1941 году в коллективе микулинского КБ началась работа над проектом чрезвычайно интересного самолета. Его авторами были один из опытнейших конструкторов Данилевский и молодой специалист Моисей Дубинский, который перед самой войной окончил аэродинамическое отделение мехмата МГУ.

Самолет назывался «оса». Слушая рассказы инженеров, вернувшихся с фронта, о том, как трудно летчикам, пытавшимся установить связь с окруженными частями Красной Армии и партизанами, садиться на лесных полянах, они задумали сделать удивительный гибрид вертолета с самолетом, да еще снабженным реактивным двигателем. Этот аппарат должен был сначала вертикально, как вертолет, подниматься в воздух, а потом, наклонив винт, двигаться вперед, как самолет. А для увеличения скорости было решено применить реактивный двигатель.

Авторы проделали необходимые расчеты. Но эвакуация завода затормозила эту работу. К тому же Дубинский был вызван Микулиным в Пермь. Здесь он влился в группу перспективного проектирования. В Перми небольшой группе конструкторов удалось сделать новую модернизацию мотора к Ил-2. Правда, немедленно начать выпускать такой мотор в условиях только что эвакуировавшегося завода было практически невозможно. Это понимали все. Первоочередной задачей становилась форсировка уже реально существующего АМ-38. Ее можно было провести относительно просто. И что самое главное, тут же поставить форсированный мотор на серию. Телеграмма Сталина директорам авиазаводов, где было сказано, что «самолеты Ил-2 нужны нашей Красной Армии как воздух, как хлеб», была известна всем авиаработникам. Кстати, из-за того, что все силы были брошены теперь на выпуск Илов с АМ-38, выпуск МиГов с АМ-35А прекратился.

В Куйбышеве, в помещении одной из школ, Микулин разместил конструкторов и тотчас же приступил к форсировке двигателя.

Надо сказать, что задача была одновременно и простая, и сложная. Он решил идти по прежнему пути: уменьшить число оборотов нагнетателя и вновь получить дополнительную мощность на валу порядка 100—150 сил и увеличить число оборотов вала. Кроме того, для перевода двигателя на дешевый низкооктановый бензин была уменьшена степень сжатия.

Все это надо было осуществлять с таким расчетом, чтобы не затруднять серийный выпуск моторов для фронта. Ценой беспримерных усилий коллектива суточный план производства моторов постепенно увеличивался. В начале сорок второго года их собирали 17 штук в день. Потом 20. Потом 30. И наконец, 40. А к концу сорок третьего года — 50. Это означало, что 1 500 штурмовиков в месяц смогут взлетать с заводского аэродрома. Кстати, завод, выпускающий Илы, находился неподалеку.

Работы по АМ-38ф (ф — форсированный) закончились осенью сорок второго года, И уже первые партии модернизированных двухместных Илов с моторами мощностью в 1 750 сил смогли принять участие в битве под Сталинградом.

Но еще большую роль в войне Илы сыграли на Курской дуге, когда они стали применять против фашистских танков специальные кумулятивные бомбы. Особенность этой бомбы, так же как и снаряда, заключалась в том, что при попадании в танк, она не пробивала, а прожигала вражескую броню, и танки тотчас же окутывались дымным коптящим пламенем.

И Ильюшину, и Микулину за самолет и мотор в 1942 году была присуждена Государственная премия. Кроме того, и Микулин, и многие его конструкторы получили боевые ордена.

Дубинский, оказавшись в Куйбышеве, начал проектировать осевой одноступенчатый компрессор для будущего реактивного двигателя. А когда проект был закончен, он с огромным трудом, при поддержке Микулина, добился его постройки. Ведь шла война и все экспериментальные работы пробивать было очень трудно.

В день, когда началось испытание компрессора, у Дубинского, как назло, страшно разболелся зуб, и ему, проклиная все на свете, пришлось отправиться к врачу. Когда он, шатаясь от боли и держась за щеку, еле доплелся до лаборатории, он увидел обломки компрессора и массивную стальную пожарную лестницу, перебитую пополам. Оказалось, что компрессор при испытаниях не выдержал и разлетелся на куски. Хорошо еще, что никто не пострадал. А Дубинский на следующий день сел рассчитывать новый компрессор. Однако значение этого в общем-то незначительного на первый взгляд эпизода проявилось три года спустя, когда в КБ стали думать всерьез о реактивных моторах.

Микулин испытывал острое беспокойство. Теперь уже ясно, что в ходе войны противник будет стремиться создавать все более и более совершенное оружие, и в первую очередь самолеты. Линия фронта отныне пролегла не только через огнедышащую передовую, но и через листы ватмана на кульманах конструкторского бюро.

И, следовательно, нужно быть готовым уже не ограничиваться модернизацией мотора, тем более что теперь уже повысить мощность двигателя штурмовика будет не так просто. Надо радикально усовершенствовать мотор, в том числе за счет турбореактора. Чего греха таить, даже в мирное время ему бывало не легко протолкнуть свой заказ в цех на экспериментальные работы. Реплика, которая частенько раздавалась на совещаниях у директора завода: «КБ подождет, есть дела первоочередные», вызывала у него и у конструкторов прямо-таки приступ бешенства. Ведь работа КБ и серийного завода принципиально разнится. Серийный завод работает по уже готовым чертежам и технологическим картам. А КБ должно составить эти чертежи. Для этого необходимы эксперименты. И ничего страшного в том, что они далеко не всегда оканчиваются успешно. Нужны также длительные лабораторные исследования, и без них не обойтись.

Это, естественно, не всегда встречало понимание у руководителей завода, которые отвечали за увеличение серийного выпуска двигателей. И их можно было понять: ведь работать приходилось в исключительных условиях. Но правы и конструкторы, которые смотрят в завтрашний день авиации. Так возникают естественные противоречия роста. Их надо спокойно решать, не противопоставляя интересы тех, кто выпускает серию, интересам тех, кто работает на перспективу. Надо лишь найти правильное решение.

Еще в Перми были придуманы основные решения для нового мотора штурмовика мощностью в 2 000 лошадиных сил.

Ему требовалось создание мощной экспериментальной и исследовательской базы. А как ее создашь здесь, на серийном заводе, где каждая минута работы станка рассчитана на выпуск продукции для фронта? И достигается это ценой нечеловеческих усилий. Микулин начал обсуждать этот вопрос с директором завода Жезловым. Тот внимательно выслушал его и сказал:

— Знаете, Александр Александрович, создавать снова экспериментальный цех наподобие того, что у вас был до войны, дело абсолютно нереальное. Посудите сами: вот на каждой турбине вашего турбореактора сорок лопаток. Турбореакторов два. Итого — 80 лопаток. Ну, где я их вам отфрезую? Тем более что не хватает ни станков, ни людей. Что мне, приостановить выпуск продукции для фронта? Так за это с нас голову снимут.

Микулин молча кивнул. Вообще-то в самолетостроении издавна существовали самостоятельные опытно-конструкторские бюро, которые подчинялись главному конструктору. Но у конструкторов моторов подобных ОКБ не существовало. Именно теперь, когда под Сталинградом в кольце окружения наши войска добивают армию Паулюса, он должен в столь напряженное для страны время начинать «пробивать» свой проект. Особенностью проекта Микулина был опытный завод в составе ОКБ. Был нужен завод, ведь следовало не только построить опытный образец мотора, но и их малую серию до десятка штук для летных и боевых испытаний самолетов. Хотя Шахурин и понимал, как необходимо создавать новые мощные моторы, но не видел возможности в данный момент организовать ОКБ. То же самое ответил и Маленков.

Тогда Микулин написал письмо Сталину. На второй день ему позвонил Поскребышев и предупредил, чтобы он ждал его звонка в своем номере гостиницы «Москва», где останавливался Микулин, приезжая в столицу. Поздно ночью его вызвали в Кремль.

— Ты правильно ставишь вопрос, — сказал Сталин, — такое ОКБ нам нужно немедленно. А где ты хочешь его организовать?

— Здесь, в Москве, товарищ Сталин, — ответил Микулин. — Потому что здесь можно быстро и оперативно решать все вопросы, связанные с созданием новых моторов. Ядром нового ОКБ будут конструкторы из моего КБ на заводе имени Фрунзе. Найдем помещение. Здесь, в Москве, есть много эвакуированных заводов. Там и начнем работу.

— Хорошо, — Сталин раскурил трубку и выпустил клуб дыма. — Но учти, ты останешься пока и главным конструктором завода Фрунзе. Будешь одновременно руководить и здесь и там. Ответственность за серийный выпуск моторов с тебя не снимается.

— Ясно, товарищ Сталин.

— Разработай подробный план работы ОКБ, и представь вместе с Шахуриным мне на утверждение.

Микулин вышел из Кремля возбужденный: наконец, он получил полную свободу деятельности.

Вот тут-то он и придумал новую структуру организации опытного завода. Во главе завода будет стоять обычный директор. На эту должность ему уже рекомендовали старого большевика Германа Александровича Тихомирнова. Но подчиняться Тихомирнов должен не главку наркомата, как обычно, а ему. Сам он уже подчинялся главку. Работу завода, в первую очередь качество продукции, должна контролировать служба технического контроля, причем, в отличие от обычной, она будет подчиняться не дирекции завода, а непосредственно ему, как руководителю предприятия. И наконец, ОКБ, которым он руководит, как главный конструктор. Такая необычная структура опытного завода должна одновременно обеспечить высокое качество изготовляемых моторов — с одной стороны, а с другой — избавить его от текучки, позволив сосредоточиться на главном — создании новых двигателей.

В Куйбышеве весть о скором возвращении в Москву воодушевила всех работников КБ. Москвичи рвались домой, в родной город.

Теперь на Микулина свалилась огромная работа: надо было составить массу документов, определяющих деятельность нового ОКБ, согласовать их со множеством инстанций, выбрать помещение, найти станки и рабочих, металл и инструменты, топливо, питание для заводской столовой и еще тысячи больших и мелких проблем, не считая главной — думать о новых моторах.

Конечно, Микулину одному, даже при всей его неуемной энергии, не удалось бы сдвинуть дело с места. Но, к счастью, в первые дни рядом были Федор Шухов и Виталий Сорокин, которые почти круглые сутки мотались по Москве, согласовывая, выпрашивая и выбивая. Затем в Москву подъехали еще несколько конструкторов, которые тут же включились в работу. Тем временем Микулин каждый день вместе с Шуховым, Сорокиным и еще несколькими инженерами сновали по Москве, тщательно и придирчиво выбирая помещение для будущего завода.

Наконец, их выбор пал на здание бывшей типографии Гознака на окраине Москвы. Перед войной там разместился завод «Оргавиапром», который эвакуировался. И лишь в одном действующем цехе наладили выпуск мин для фронта.

Надо сказать, что у Микулина и его сотрудников, осматривавших корпуса завода, настроение портилось по мере того, как они шли из одного цеха в другой. В их представлении авиазавод ассоциировался с прекрасно распланированной территорией, светлыми просторными цехами и благоустроенными подсобными помещениями. Так выглядел завод имени Фрунзе до войны, так строился завод в Куйбышеве, куда они эвакуировались. Здесь же были еще дореволюционные многоэтажные заводские корпуса, сложенные из потемневшего от времени красного кирпича. И цехи, и заводская территория были страшно захламлены. Но спрашивается, куда же возвращаться? Обратно на старую базу, на завод имени Фрунзе, точнее, в его бывшее помещение? Но сейчас там разместилось предприятие, недавно возвратившееся из эвакуации. Здание ОКБ там осталось недостроенным. К тому же на каких правах ОКБ должно возвращаться на родимое пепелище? Не окажутся ли они там в таком же положении, как и в Куйбышеве? Поэтому надо выбирать этот завод. Тем более что худо-бедно, но на первое время есть где разместить цехи и есть даже своя ТЭЦ с длинной трубой, которая тотчас же стала предметом острот инженеров.

— У, нас уже есть завод, да еще с собственной дымовой трубой.

Кругом, до самого берега Москвы-реки, тянулись домики огородников и поля, засаженные капустой. Неподалеку визжала маленькая лесопилка, а за горами песка виднелись ветлы, росшие на самом берегу реки. Короче говоря, место для строительства новых цехов есть. И когда война кончится, здесь можно будет построить превосходный завод. Кстати, и место удобное, потому что рабочим будет недалеко добираться от места своего жилья.

В конце февраля 1943 года Сталин вновь вызвал к себе Микулина для утверждения плана работ нового ОКБ.

Главное внимание Микулин уделил в нем двум новым моторам, которые предстояло создать: для нового ильюшинского штурмовика и для новой модели истребителя МиГ-6А.

Новый штурмовик Ил-10 заметно потяжелел за счет 37-миллиметровых пушек, которые предполагалось на нем установить, бомб и больших, чем раньше, бензобаков. А главное, теперь он весь был из металла. Чтобы сохранить характеристики этой непревзойденной боевой машины, ей требовался новый двигатель мощностью в 2 000 лошадиных сил. И такой мотор АМ-42 предстояло создать. Основные конструкторские решения, позволяющие создать такой мощный мотор, Микулин вместе со своей группой перспективного планирования нашел еще в Перми. Теперь требовалось воплотить их в металле.

Что же касается истребителя МиГ, то здесь дело обстояло несколько иначе. Хотя в сорок третьем году немцы были отогнаны довольно далеко от Москвы и в столице уже несколько месяцев не было воздушных тревог, чему в решающей степени способствовала система столичной ПВО, тем не менее немцы начали совершать над городом одиночные разведывательные полеты. Для этой цели они применили специальный самолет, способный подниматься на высоту 10—12 километров, где он был неуязвим для огня зениток. Нужно было сделать стратосферный истребитель-перехватчик, чтобы отбить у люфтваффе вкус к воздушному шпионажу. Для этой цели Микулин решил создать специальный двигатель АМ-39.

В начале 1943 года Микулин обратился в Центральный Комитет с ходатайством. Его брат и друг Стечкин был перед войной арестован по клеветническому обвинению во вредительстве. Микулин просил реабилитировать Стечкина и утвердить его в качестве своего заместителя по науке. Просьбу Микулина удовлетворили а через несколько дней Стечкин прибыл на завод.

На глазах изумленного сопровождающего офицера Микулин сгреб брата в объятия и принялся тискать, крича одновременно секретарше, чтобы скорее к нему в кабинет принесли обед для Стечкина.

Кроме Стечкина в это же время в ОКБ поступил его старый друг по НАМИ и ЦИАМу Доллежаль. Заместителем его стал бывший главный конструктор Запорожского моторного завода С. К. Туманский. На завод пришли также и другие конструкторы. Среди последних очень быстро выдвинулся Г. Л. Лившиц, как чрезвычайно талантливый теоретик, и уже известный «прочнист» А. Н. Огуречников. Кроме того, на завод были приглашены работники завода имени Фрунзе, которые остались в Москве и работали по ремонту авиадвигателей. Влились в коллектив и работники завода «Оргавиапром».

Партийную организацию возглавил парторг ЦК ВКП(б), военный инженер, полковник В. И. Кошельков, который очень быстро завоевал авторитет в молодом коллективе. А коллектив собрался не только молодой, но даже прямо-таки молодежный. В основном ведущим конструкторам, начальникам цехов и отделов было не больше тридцати лет. Самому Микулину — сорок восемь.

Сразу приходилось заниматься тремя делами: организовывать завод, вести работу по созданию новых моторов и реэвакуировать конструкторов в Москву.

А тут еще весна. Московские старожилы помнят то время, когда берег Москвы-реки в районе завода еще не был облицован гранитом и каждый весенний паводок в этом районе угрожал затоплением. Микулин, Стечкин и другие не вылезали из высоких резиновых сапог, а рабочие лихорадочно замуровывали кирпичом окна и двери в подвальных этажах зданий, чтобы предотвратить затопление. Но, к счастью, за время паводков вода доходила только до проходной. Каждый день в заводские ворота въезжали грузовики со станками и машинами. Люди возвращались из Куйбышева.

Зимой газеты принесли весть о легендарном подвиге Матросова, закрывшего грудью амбразуру дота. Микулина это сообщение потрясло. Сколько замечательных людей уносит война! Ведь этот юноша впоследствии мог стать замечательным инженером, врачом, ученым, Сколько еще не выявившихся талантов каждодневно гибнут на войне. Эмоциональный порыв, как это обычно бывало у Микулина, сам собой начал перерастать в поиск способа защитить этих людей от вражеских пуль. И тут же возникла идея, к тому же чрезвычайно простая. Микулин, встретив в коридоре Шухова, обшарил взглядом его крепкую фигуру и позвал его с собой. На заснеженном заводском дворе Шухов увидел обычные лыжи, скрепленные перекладинами, а рядом выпуклый броневой щит.

— Вот это и есть мой самоходный танк «черепаха», — сказал Микулин, ложась на лыжи, — теперь вы, пожалуйста, накройте меня броней.

Упираясь локтями в снег, Микулин медленно пополз вперед, таща на себе броню. Наконец, он, отдуваясь, вылез из-под щита и знаком показал, что теперь очередь Шухова. Шухов лег и, накрывшись дьявольски тяжелой броней, пополз вперед.

— Одну минуту, Федор Владимирович, — услышал он голос главного, — знаете, мы не там ползаем. Ведь здесь ровно. А нам нужна пересеченная местность.

— А где мы найдем на заводе пересеченную местность, — Шухов выглянул из-под брони.

Микулин на мгновение задумался.

— На нашей заводской свалке. Она сейчас занесена снегом.

Пришлось тащиться на свалку. Но по пересеченной местности и Шухов и Микулин ползали медленнее черепахи и вскоре выбились из сил. Броня явно оказалась перетяжеленной.

На следующий день Микулин посчитал и убедился, что если уменьшить толщину брони, то ее легко пробьет пуля.

С «черепахой» явно не клеилось.

Заниматься приходилось буквально всем. Так, накануне отъезда из Куйбышева с оборудованием лаборатории Тапельзон неожиданно получил приказ Микулина: любой ценой достать миски и ложки для заводской столовой, которые в Москве раздобыть невозможно. Тапельзон съездил в один из городков Куйбышевской области, где был заводик, производивший посуду, и, получив несколько ящиков мисок и ложек, стал думать, как их доставить в Москву. Главное, чтобы этот дефицит по дороге не растащили. Тогда он решил погрузить их в вагон с оборудованием лаборатории, сам уселся в него и отправился в Москву. В соответствии с порядком, вагон направили для разгрузки на территорию их бывшего завода имени Фрунзе.

Однако часовой, увидя в вагоне с оборудованием Тапельзона, решил, что это диверсант или шпион, и стал угрожать винтовкой. Но было уже поздно — вагон по путям вкатился на завод. Когда же он остановился, Тапельзон спокойно вышел из него и отправился звонить Микулину, что оборудование лаборатории и миски для столовой благополучно прибыли в Москву и он ждет грузовик.

1943 год ознаменовался для Микулина тремя приятными событиями. За создание АМ-38ф ему (совместно с его заместителем Флисским) была присуждена Государственная премия — третья по счету, которую он пожертвовал в фонд обороны. В это же время Государственный Комитет Обороны начал присваивать генеральские звания работникам промышленности, наркомам, директорам крупных заводов и главным конструкторам. Микулин стал генерал-майором инженерно-технической службы ВВС. И, наконец, 27 сентября общее собрание Академии наук СССР, отмечая его выдающийся научный и практический вклад в двигателестроение, избрало его академиком. Работа над новым мотором штурмовика шла полным ходом. Этот двигатель действительно отличался от своих предшественников серии АМ несколькими принципиальными новшествами. В конструкции нагнетателя был в качестве второй ступени применен турбокомпрессор. А ведь в сегодняшних турбореактивных двигателях компрессор — это половина мотора.

Теперь уже карбюраторы не могли справиться с потоком рабочей смеси, засасываемой цилиндрами мотора. Их заменили форсунки для непосредственного впрыскивания топлива.

И еще одно любопытное новшество придумал Микулин. При рабочем ходе поршня, когда в цилиндре на него давит газ, поршню при движении вниз приходится преодолевать давление воздуха в картере двигателя. А на это расходуется мощность. А что, если вспомнить старый девиз «Не боритесь с силами, а уничтожайте их»?

Когда поршень опускается, объем картера уменьшается на величину рабочего хода и воздух в нем сжимается. Следовательно, сжатия воздуха в картере надо избежать. А сделать это очень просто: поставить специальные клапаны в листе, покрывающем поддон картера. Как только давление начнет возрастать, они станут открываться и выпускать лишний воздух. Вот и еще дополнительная прибавка мощности.

Итак 2 000 сил. Таким будет АМ-42.

В конце сорок четвертого года на заводе имени Фрунзе начался серийный выпуск новых моторов, и уже в битве за Восточную Пруссию новые Ил-10, обладавшие скоростью 550 километров в час, приняли первое успешное боевое крещение.

За годы войны, кроме АМ-42, который пошел в серийный выпуск и устанавливался на штурмовиках Ил-10, этот же мотор прошел испытания на штурмовике Су-6, созданным известным советским авиаконструктором П. О. Сухим.

АМ-39, который поставили на истребитель МиГ-6А — стратосферный вариант, дал возможность этой машине подняться на космическую по тем временам высоту — 15 километров. Развить же рекордную скорость, превышающую 800 километров в час, позволил МиГу мотор АМ-42 с турбокомпрессорным наддувом. Мотор АМ-40 предназначался для высотных скоростных бомбардировщиков Туполева и Поликарпова.

Таким образом, опытный завод полностью оправдал свое назначение, обеспечивая вновь создаваемые боевые машины соответствующими двигателями. Причем коллектив завода гордился тем, что он работает на такие прославленные авиационные ОКБ, как Туполева, Поликарпова, Ильюшина, Микояна, Сухого.

Победа была уже близка. Каждый вечер по радио гремел торжественный голос Левитана, сообщающий об освобождении новых городов, а небо Москвы озарялось огнями салютов.

Было трудно с питанием. Не хватало топлива и бензина. От метро «Парк культуры» до завода ходили неуклюжие автобусы с дымящимися, как самовар, газогенераторами. На них рано утром ездили на работу рабочие и инженеры. Работали по 12 часов. Но чувствовали: победа близко.

И вот этот день настал.

Но все значение происшедшего Микулин осознал несколько позже — на Параде Победы, когда к подножию Мавзолея Ленина были брошены фашистские знамена.

Стоя на трибунах для генеральского состава, Микулин до боли в сердце почувствовал, что четыре тяжелейших года слез, крови, пота и страданий советских людей венчают эту победу. Он был счастлив, что служит этому народу, который сумел спасти себя и человечество.