Взлет

2. ДОРОГА В НЕБО

Время описываемых событий впоследствии историки назвали эрой героической авиации, так как полет на аппаратах тяжелее воздуха то и дело кончался гибелью пилота.

Однако впервые человек поднялся в небо еще почти за полтора века до эры героической авиации — на воздушном шаре братьев Монгольфье 21 ноября 1783 года. А спустя всего 11 лет генерал Журдан, командовавший войсками республиканской Франции, в битве против австрийцев под Флерюсом 26 июня 1794 года одержал победу благодаря тому, что поднял разведчика на воздушном шаре и тот с высоты увидел расположение войск противника.

Спустя 70 лет в Америке, во время гражданской войны Севера с Югом, профессор Лоу взял с собой в корзину аэростата фотокамеру и доставил на землю снимки расположения южан.

В 80—90-е годы прошлого века аэростат становится объектом пристального интереса артиллеристов в разных странах. Применение стальных нарезных орудий резко повысило их дальнобойность. Теперь даже полевые орудия били на пять и более километров. Если из гладкоствольной пушки в основном стреляли по видимой цели, то теперь артиллеристы стали стрелять с закрытых позиций по невидимому противнику. При этом, естественно, встал вопрос о разведке и корректировке огня. Еще в глубокой древности разведчики, чтобы получше разглядеть врага, поднимались на вершину холма или залезали на дерево. Но привязной аэростат значительно лучше дерева. И постепенно во всех армиях, в том числе и в русской, появляются воздухоплавательные роты, оружием которых служат аэростаты.

Но и с привязного аэростата много не увидишь. Надо, чтобы он мог перемещаться в воздухе. По воле ветра — это не решение проблемы.

Отсюда возникает идея поставить на аэростат движитель — воздушный винт, приводимый в движение мотором. На очереди дирижабль. В 1900 году отставной немецкий генерал граф Фердинанд Цеппелин строит первый дирижабль и устанавливает на нем два двигателя Даймлера, по 16 лошадиных сил каждый. Благо за десять лет до этого инженер Готлиб Даймлер изобретает легкий, быстроходный бензиновый двигатель внутреннего сгорания с электрическим зажиганием.

Итак, один путь ясен: летательные аппараты легче воздуха. Но единственный ли это путь?

Еще в 1898 году Николай Егорович Жуковский, задолго до изобретения аэроплана, пророчески заявил на заседании научной секции воздухоплавания X съезда естествоиспытателей и врачей:

Аппарат тяжелее воздуха — вот второй путь, по которому должно идти воздухоплавание. Аэроплан, летящий значительно быстрее воздушного шара и дирижабля, маневренный, не боящийся порывов ветра, в схватке с дирижаблем обязательно выйдет победителем. Аэроплан был нужен, ощутимо нужен. Мысль о нем владела умами многих изобретателей в самых разных странах мира.

Благодаря паровой машине появились паровоз и пароход. А в 1855 году француз Жифрар попытался даже поставить паровую машину на дирижабль. Но вес ее оказался таким большим, что на одну лошадиную силу мощности, развиваемую двигателем, приходилось десять килограммов веса. Дирижабль не смог летать.

17 декабря 1903 года братья Орвиль и Вильбур Райты, после трех лет упражнений в полетах на планере, установили на нем бензиновый мотор мощностью в 16 лошадиных сил и взлетели. Первый полет Орвиля длился всего 12 секунд, а Вильбуру удалось продержаться в воздухе 59 секунд. Так родился аэроплан.

Затем они заменили 16-сильный двигатель на 24-сильный и 15 сентября 1904 года Орвиль Райт сделал в воздухе вираж, а уж в 1905 году братья Райт летали по 20—30 минут со скоростью 60 километров в час. В Америке Райты в это время последователей не нашли, но Франция отозвалась на успех братьев Райт буквально фейерверком полетов.

Парижские газеты запестрили сообщением о том, что пилоты Фербер, Аршадакон, Вуазен, Делагранж и Блерио ставят на планеры собственной конструкции моторы и начинают полеты. 13 сентября 1906 года бразилец Сантос Дюмон, приехавший в Париж, на планере XIV-бис с мотором «антуанет» мощностью в 24 лошадиные силы выигрывает приз за полет на дальность более 100 метров. Бразилец пролетел 220 метров за 21 секунду.

Луи Блерио участвует во многих соревнованиях, но чаще всего неудачно. Репортеры в своих заметках окрестили его «человеком, который ломает свои самолеты». Но вот в 1908 году он совершает полет на расстояние в 14 километров, и в том же году он первым в мире перелетает Ламанш. Супруга пилота вместе с журналистами с волнением следила за его перелетом с мостика, французского миноносца, который следовал за самолетом, чтобы спасти пилота в случае катастрофы. Но Блерио за 23 минуты пересек пролив, а миноносцу на это потребовалось 2 часа 20 минут. По воздуху же пилот и вернулся из Англии во Францию.

Именно в этот период Франция буквально становится Меккой авиаторов. Здесь открываются школы пилотов, бойкие предприниматели начинают строить аэропланы, авиационные моторы для продажи. Фотографиями летчиков пестрят страницы журналов. Их снимают в кино. Публику волнуют эти загадочные люди в кожаных куртках и пробковых шлемах, каждый полет которых — смертельный риск, щекочущий нервы зрителей. Это же современные гладиаторы!

Но генералы в штабах думают иначе. Самолет — это отличное средство разведки, куда более совершенное, чем воздушный шар. Он может пригодиться в будущей войне. И вот среди штатских пиджаков и сюртуков пилотов начинают мелькать френчи и кители: молодые офицеры тоже хотят быть летчиками.

В это же время в самых разных уголках России вспыхивает интерес к авиации. Основным центром был воздухоплавательный кружок Н. Е. Жуковского, созданный им в Московском Высшем техническом училище, ставшем впоследствии основным авиационным центром России. Но практически одновременно такие же кружки стали возникать и в Петербурге, и в Киеве при политехнических институтах, и, кроме того, в Харькове, и в Одессе, куда стремится молодежь. В 1908 году тифлисский гимназист Алеша Шиуков строит планер и совершает первый полет. В воздух взмывают планеры В. А. Татаринова и К. К. Арцеулова.

16 января 1908 года организуется Всероссийский аэроклуб, который объявляет о том, что он будет присуждать премии за полеты на аппаратах тяжелее воздуха с механическим двигателем, осуществленные в пределах России русскими подданными.

А во Франции в школе уже тогда знаменитого Фармана учится один из самых известных авиаторов России — Ефимов. Едва окончив учебу, он тут же взял все призы на международных соревнованиях в На ней и в ореоле славы вернулся на родину.

Бывший вело- и автогонщик Уточкин самостоятельно научился летать. Офицеры Нестеров, Мациевич, Руднев первыми в русской армии начали готовиться к тому, чтобы аэроплан стал боевой машиной… Время звало людей в небо.

О лекции Жуковского в Киеве сообщали афиши, расклеенные по всему городу. Сбор от лекции — в пользу недостаточных студентов Политехнического института.

Вся семья Микулиных отправилась на вокзал встречать Жуковского. Когда в дверях вагона показалась его высокая фигура, Шура бросился вперед и повис на шее у дяди. Жуковский был в шубе — в Москве было холодно и его одели потеплее. А в Киеве стояла чудесная теплая осень. Расцеловавшись со всеми, Жуковский приказал выносить багаж.

— А с этим поосторожнее, — показал он на ящик, — его нельзя переворачивать.

— Что в нем? — тотчас полюбопытствовал Шура.

— Завтра увидишь, — загадочно усмехнулся Жуковский.

В актовом зале Политехнического института, где должна была начаться лекция, яблоку негде упасть, В первых рядах амфитеатра темнели сюртуки профессоров Киевского университета и Политехнического института. Дальше синели форменные тужурки инженеров и студентов-политехников, вицмундиры преподавателей гимназии, среди них пестрели дамские платья. Встречались золотые и серебряные погоны офицеров. И в самых последних рядах преобладал серый цвет мундирчиков гимназистов и реалистов. За кафедрой был натянут экран для демонстрации кинофильма.

В первом ряду, разумеется, сидела семья Микулиных, и Шура то и дело привставал, чтобы оглядеть зал. Подумать только, весь цвет киевской интеллигенции.

Появление Жуковского встретили аплодисментами. Он поднялся на кафедру и раскланялся.

Жуковский начал с исторического обзора, с воздушных шаров и дирижаблей. Затем перешел к аэропланам. В зале погас свет, застрекотал кинопроектор и на экране перед изумленной аудиторией возникли кадры, изображавшие полет дирижабля. А вот и его конструктор — граф Фердинанд Цеппелин. Затем на экране состязались аэростаты в Бордо.

В темноте звучал высокий голос Жуковского. Он рассказывал о Парижском воздухоплавательном парке, все время подчеркивая, что будущий день авиации — это аппараты тяжелее воздуха. На экране в это время проносились аэропланы Фармана и Блерио. А вот и пионер воздуха Вильбур Райт в своем аппарате. Это люди, которые летят по воздуху, опираясь на силу разума.

Экран погас. В зале вспыхнул свет. Несколько мгновений аудитория молчала, осмысливая увиденное, а затем взорвалась овацией.

Но Жуковский еще не кончил. Он наклонился к ящику, вынул оттуда модель самолета с резиновым моторчиком и… запустил его. Модель полетела под потолком. Зал ахнул, в Киеве в это время никто не строил моделей. Самолетик долетел до конца зала, ткнулся в колонну и упал. Кто-то из гимназистов поймал его и тотчас же начал с интересом разглядывать.

Шура тревожно поглядывал на модель: не пропала бы. Жуковский тем временем отвечал на вопросы. Наконец, он кончил. Еще раз раздались аплодисменты, и Шура, вскочив с места, помчался в конец зала за моделью. Самолетик оказался в руках невысокого светловолосого юноши-гимназиста, который что-то с жаром доказывал толпе сверстников. Протолкавшись к нему, Микулин сказал:

— Будьте любезны вернуть модель.

— А разве это ваша модель? — удивился гимназист. — Ее же запустил господин Жуковский.

— Профессор Жуковский — мой дядя, — гордо объявил Шура.

— Неужели? — гимназист с завистью посмотрел на Микулина. — Давайте познакомимся. Я — Сикорский.

— Микулин, — коротко представился Шура, беря модель, — извините, меня ждут.

Возвращаясь домой, Шура внимательно разглядывал модель. Мысль построить такую же родилась у него еще на лекции. Дома он кинулся к себе в комнату. Из палочек он выстрогал фюзеляж. Плашки для крыльев выдернул из шторы. Пропеллер вырезал из кусочка дерева. Где взять резинку? Озираясь, он пробрался в комнату к сестрам и в комоде нашел дамский пояс. Резинка для мотора.

Итак, модель готова. Шура закрутил пропеллер, натягивая резинку, и запустил модель. Но самолетик тут же клюнул и упал. Снова запуск и снова модель падает. В чем дело? Огорченный Шура отправился в столовую, где отец, мать и Жуковский о чем-то оживленно беседовали.

Подойдя к Жуковскому, он требовательно подергал его за рукав сюртука. Тот вопросительно взглянул.

— Вот, дядя Коля, — огорченно сказал Шура, — сделал, а она, как твоя, не летает.

— Вот беда, — усмехнулся Жуковский, — хочешь я тебе свою модель подарю? Ведь я ее из Парижа привез.

— Нет, — запротестовал Микулин, — я хочу, чтобы моя модель летала. Только моя.

— Ну хорошо, — Жуковский взял в руки модель. — Видишь, какая она тяжелая, а площадь крыльев маленькая? — Он взял карандаш и на бумаге набросал чертеж. — Если сделать вот так, то модель полетит. Понял?

— Понял.

Взяв чертеж, Шура побежал в свою комнату. На доработку конструкции ушло полтора часа и вот уже модель летит по коридору, влетает в столовую и падает на стол возле самовара.

— Не хуже твоей летит, дядя Коля! — торжествует Шура.

— Господи, новые увлечения, — вздыхает мать, — то машины, то турбины, то автомобиль. Весь в масле домой приходил. Теперь аэроплан.

— Ничего, Верочка, — Жуковский ласково похлопал ее по руке, — ведь это все Шуре очень интересно.

Наутро Микулин, идя в реальное училище, захватил с собой модель и на перемене запустил ее. Весь класс тотчас же «заболел» авиамоделизмом. Начали даже проводиться соревнования, чья модель пролетит дальше всех.

А весной 1909 года в Киеве состоялись соревнования авиамоделистов. Среди участников были и гимназисты, и реалисты, и студенты. Для соревнований Микулин специально приготовил модель аэроплана, которую назвал «Воробей», потому что крылья самолета были полукруглые и напоминали крылья воробья.

«Воробей» замял второе место. На первом была модель Сикорского. Именно здесь они встретились вновь и подружились.

Игорь Сикорский, сын профессора Киевского университета, очень состоятельного человека, буквально бредил авиацией. Он собирал все вырезки из газет, в которых что-либо рассказывалось о самолетах и летчиках. Газеты сообщали, что осенью этого года в Россию приехал французский пилот Леганье, который выступил с гастролями 15 сентября в Варшаве, 10 и 11 октября в Гатчине под Петербургом и 19-го в Москве.

Вот что писала газета «Копейка» о полетах в Гатчине:

Весной 1910 года афиши сообщили киевлянам, что знаменитый в прошлом автогонщик Сергей Уточкин совершит демонстрационные полеты в Киеве.

Разумеется, Микулин и Сикорский с большой компанией гимназистов и реалистов явились на первый полет.

Поле ипподрома было украшено разноцветными флагами, гремел духовой оркестр и под его звуки из большого сарая, служившего ангаром, выкатили «этажерку» Уточкина. Аэроплан чем-то напоминал Микулину воздушного змея, которого они запускали с Жуковским в Орехове. Паутина проволок и стоек соединяла крылья самолета, дрожащие от порыва ветра. И в середине восседал Уточкин. Механики несколько раз дернули винт, с пулеметным треском заработал мотор и пропеллер превратился в мелькающий диск. Аэроплан двинулся вперед все быстрее и быстрее, и вот он уже оторвался от земли и набирает высоту. Толпа зрителей ревела от восторга. Сделав над полем круг, самолет приземлился.

Микулин ходил на все полеты Уточкина. Но однажды произошло неожиданное. Когда аэроплан, сделав круг над полем, заходил на посадку, мотор несколько раз чихнул и остановился. Машина планировала. Казалось, сейчас самолет клюнет и врежется в землю, подняв столб пыли и дыма. Микулин замер в ожидании верной катастрофы. Но каким-то чудом пилоту удалось выровнять машину и посадить ее. Аэроплан, пробежав метров тридцать на своих велосипедных колесах, наконец остановился как раз невдалеке от Микулина.

Уточкин, бледный от волнения, соскочил на землю и кинулся к мотору. Туда же побежали механики и еще какие-то люди. По отдельным возгласам Микулин понял: двигатель заглох от того, что отказало магнето. Стоявший рядом с Шурой прыщавый человек в соломенном канотье, жестикулируя, говорил соседу:

— Представляешь, вот бы он сейчас гробанулся! Какой бы заголовок я закатил: «Смерть за плечами».

«Должно быть репортер», — подумал Микулин и зашагал домой. Он все время думал об аварии. Ему казалось, что там, в небе, только что избежал смерти не Уточкин, а он сам. То, что авиация — смертельный риск, он, разумеется, читал. Но только что он осознал это всем своим нутром. Нет, страха не было, была лишь напряженная работа мысли, как уберечь мотор, если откажет магнето там, в воздухе. Он шел, не разбирая дороги, спотыкаясь, а мысли мелькали в голове со скоростью курьерского поезда. Он лихорадочно перебирал в голове все, что он знал о магнето. Контакты разъединились. Если их не крепить винтами, а паять? Нет, не то. Пайка тоже может отлететь.

Внезапно он почувствовал толчок. Оказывается, он налетел на фонарный столб. Микулин вздрогнул и пришел в себя. Увидел, что забрел в какой-то переулок и стоит перед облупившимся кабаком с зеленой вывеской, из которого доносились крики и шум пьяной драки. Вдруг дверь кабака отворилась и из нее, покачиваясь, вышел захмелевший оборванец огромного роста. Один его глаз запух, закрытый огромным лиловым синяком, но второй победно сверкал.

Микулин вздрогнул. Вот оно решение. Сам случай подсказывает его. Один глаз не видит. Но есть же второй. Значит, надо на мотор поставить второе запасное магнето. Боже, как просто!

Микулин круто повернулся и побежал обратно. Когда он явился на поле, народ уже разошелся. Шура направился к ангару. У входа ему преградил дорогу какой-то человек, по-видимому сторож.

— Мне нужен господин Уточкин, — сказал Шура, — он еще здесь?

— Здесь. Но никого не принимает, — услышал он угрюмый ответ.

— Мне его очень нужно видеть.

— Все хотят его видеть. От газетчиков отбоя нет, полно гимназистов — летать хотят.

— Передайте ему, что его хочет видеть племянник профессора Жуковского Александр Микулин. — Шура пошел с козырного туза. Имя Жуковского произвело впечатление.

— Сей секунд, — ответил сторож и исчез.

Через минуту он вернулся.

— Проходите.

В углу ангара, на скамье, сидел Уточкин. Рядом с ним лежало злополучное магнето.

Подойдя к Уточкину, Микулин одернул мундирчик и поклонился.

— Что вам угодно, господин Микулин? — спросил Уточкин.

— Сегодня из-за отказа магнето ваш аэроплан чуть не потерпел аварию.

Уточкин молча кивнул.

— Так вот, я придумал, как избежать остановки мотора, если вдруг откажет магнето, — продолжал Микулин волнуясь. — Надо на моторе поставить второе магнето, которое будет питать двигатель током, если выйдет из строя первое. А поставить его надо в затылок первому, соединив кончики их валов. Это очень просто.

— Действительно просто! — удивился Уточкин. — Когда вы это придумали?

— Только что.

— Браво, молодой человек! Вы действительно достойный племянник профессора Жуковского. — И крикнул в глубину ангара: — Сегодня же купить второе магнето на мотор.

«Теперь надо подобраться к его самолету, — подумал Микулин, — может и летать научит».

— Если угодно, я могу помочь установить второе магнето. Я хорошо знаю моторы.

— Благодарю вас, не нужно. Мотор моего аппарата я не доверяю никому. Чем бы я мог отблагодарить вас за вашу идею?

— Быть может, — робко начал Микулин, — вы бы могли дать мне пропуск на ваши выступления?

— Разумеется, — Уточкин достал визитную карточку, надписал одно слово «пропустить» и протянул ее Шуре.

Тот взял и встал, собираясь откланяться.

— Одну минуточку, — Уточкин достал из бумажника сторублевую ассигнацию, «катеринку», как ее называли, — позвольте поделиться с вами, господин Микулин, частью своего гонорара.

Таких огромных денег Шура никогда не держал в руках. Он машинально протянул руку, но тотчас же отдернул ее.

— Я не могу взять этих денег, потому что если мое предложение спасет жизнь вам или другому летчику, то за это нельзя брать денег. Это просто мой долг.

— Хорошо, — Уточкин улыбнулся, — в таком случае позвольте просто пожать вашу руку.

История со вторым магнето очень быстро распространилась по Киеву. Узнал о ней и Сикорский. Как-то при встрече он сказал Микулину:

— Я решил сделать самолет и научиться летать.

Микулин позавидовал. Для того чтобы сделать себе самолет, надо было быть таким богачом, как отец Сикорского. Но об этом он мечтать не мог.

— А вы не испугаетесь высоты? — спросил Шура. — Дядя Коля говорил, что он в Париже поднимался на воздушном шаре, но у него стала кружиться голова.

— А давайте проверим, — сказал Сикорский.

— Как?

— Очень просто. У нас в саду растут тополя высотой в сорок саженей. Натянем между макушками канат, наденем на него корзину и будем перемещаться по нему. Если голова не закружится, значит, будем летать.

Дом Сикорских поразил Микулина богатством. Чего стоила одна литая решетка ограды!

Сикорский тут же приказал принести бельевую корзину, купить толстый канат и натянуть его между вершинами тополей.

Взглянув на бельевую корзину, Микулин решил, что для полной безопасности экспериментаторов ее надо укрепить каркасом из стальных прутьев, склепанных между собой. Он набросал эскиз.

— Завтра я начну этот каркас делать, — он показал чертеж Сикорскому. Тот взял его, посмотрел и позвонил в колокольчик. Вошел лакей.

— Чтобы к обеду завтра по этому чертежу сделали каркас в мастерской, — приказал он, протягивая чертеж.

Микулин только дивился.

Корзина была готова, канат натянут, и, забравшись на тополь, наши герои начали свое путешествие. Голова ни у кого не кружилась, и вообще поездка по импровизированной канатной дороге им так понравилась, что они добрых два часа путешествовали от дерева к дереву. Вот в этих приключениях заканчивалось детство…

В январе 1911 года исполнилось сорокалетие научно-педагогической деятельности Жуковского. В Политехническом музее в Москве состоялось его чествование. Со всей России и из-за границы пришли приветствия и адреса юбиляру. На торжества Микулины отрядили Катю, которая, вернувшись потом в Киев, с упоением рассказывала о том триумфе, в который вылился юбилей Жуковского.

В 1912 году Шура окончил училище. И тут же решил поступить в Киевский политехнический институт.

Вступительные экзамены по математике, физике и закону божьему он сдал с легкостью. Математику и физику он и так любил.

Сочинение было последним экзаменом. Экзаменатор на доске вывел одно слово «время».

Микулин подождал несколько минут, собираясь с мыслями, и начал писать. Он писал о том, что время измеряется в часах, но что есть еще и другая мера времени — расстояние. Пешеход в час проходит пять верст, а всадник скачет втрое быстрее. На веслах или под парусом он перемещается по реке или по морю тоже медленно. Но вот человек изобрел паровоз и пароход, и течение времени ускорилось, за час он теперь может проехать шестьдесят верст и даже более. А рождение автомобиля и аэроплана? Для самолета в воздухе нет преград — под его крылом проплывают города, реки, моря, леса, горы. Он преодолевает время. И когда-нибудь помчится с головокружительной скоростью. И все это рождено человеческим гением, ибо ему, и только ему подвластна природа.

Сочинение Микулина было признано лучшим, и мама отправилась покупать ему студенческую форму. Когда в зеркале магазина Шура увидел свое отражение, он даже удивился. На него смотрел высокий стройный молодой человек в темно-синей диагоналевой тужурке с синими кантами и такими же петлицами. На плечах золотом горели контр-погоны с вензелями «АII» — что означало Александр II. Дело в том, что по давней традиции все политехнические институты России, в отличие от университетов, не назывались императорскими, а носили имена русских императоров. Киевский институт был имени Александра II. Синяя фуражка с черным бархатным околышем и со скрещенными инженерными молоточками дополняла наряд.

Улыбаясь и представляя себе, как удивятся знакомые барышни, Шура шаркнул ножкой и отвесил поклон своему отражению в зеркале.

Институт Шуре очень понравился. И в первую очередь потому, что в нем были превосходные мастерские. Литейная, кузница с небольшим паровым молотом, механический цех с токарными, сверлильными, строгальными и фрезерными станками. И что самое замечательное — все в твоем распоряжении. Никто тебя из мастерской не выгонит. Наоборот, тебя обязаны учить работать на всех станках. И Шура работал. За считанные месяцы он освоил и литье, и ковку, и все станки. Работал он буквально запоем.

Но однажды запой кончился. Как-то Микулин навестил Сикорского, который в ангаре на Куреневке закончил строительство своего самолета-биплана и уже начал делать на нем полеты. Шура время от времени по его просьбе осматривал мотор, на который он установил для страховки второе магнето.

Рабочие под командой Сикорского вытащили биплан, и Сикорский взлетел. Он готовился к Всероссийскому перелету военных самолетов. Победители перелета будут приглашены военным ведомством в качестве конструкторов. А Сикорский уже тогда рассказывал Микулину о своей мечте — построить многомоторный самолет-гигант.

Следя за самолетом в небе, Микулин вдруг с завистью подумал о Сикорском. Сколько лет прошло с тех пор, как они катались вместе в корзине? Всего три. Сикорский твердо решил построить самолет и научиться летать. И вот он летит. А он сам? Что он сделал? Конечно, будь у него такие деньги, как у Сикорского, он, быть может, даже два самолета построил. Но все-таки он должен что-то сделать. Например, построить свой мотор. Но какой? Ведь мотор не самоцель — он обязан что-то двигать. Автомобиль? Нет, денег не хватит. Мотовоз? Тоже. Моторный катер? Эврика! Ведь у него есть лодка на Днепре, на которой он летом гребет. Папа всячески поощрял занятия физкультурой и для этого купил ему лодку. Решено! Нужно строить легкий лодочный мотор. Конструкции Александра Микулина. В тот же день в библиотеке Микулин выписал все, что относилось к лодочным моторам и просматривал журналы и книги до позднего вечера, делая аккуратные выписки. Следующий день он провел за доской: он чертил разрез одноцилиндрового двигателя. Потом в мастерских отлил картер двигателя и головку. Сам выточил поршень. Отковал коленчатый вал. Отлить винт — уже трудностей не представляло. Но на все это ушло несколько месяцев.

По утрам Микулин мчался на лекции в институт, а потом, наскоро пообедав в дешевой студенческой столовке, спешил в подвал институтского здания, в мастерские, работать. Шура очень хотел к апрелю, когда Днепр вскроется ото льда, совершить первое путешествие на своей моторной лодке.

Игорь Сикорский победил на соревнованиях и уехал в Петербург строить большие самолеты. Время летело почти незаметно.

Проектируя мотор, Шура рассчитывал установить на нем карбюратор заводского изготовления. Но когда он отправился в магазин, где продавали моторы, то услышал от прилизанного приказчика:

— Карбюраторами в отдельности не торгуем-с. Только вместе с двигателем-с.

Микулин обегал все магазины, где торговали моторами — ответ один и тот же: карбюраторов нет. Написал письма в Москву и Петербург, в представительство фирм. Тоже отказ.

Как же быть? Неужели из-за такой ерунды нельзя будет сделать мотор? А что, если попытаться обойтись без него? Надо подумать. Оставалось только думать, потому что ни в одной книге не упоминалось о том, что такой двигатель можно сделать без карбюратора. Найти решение в литературе оказалось невозможным.

И Микулин думал. Думал долго. Набрасывал десятки вариантов эскизов и тут же перечеркивал их. И неожиданно придумал. Бачок с бензином помещался наверху мотора. Из бачка шла тоненькая трубочка к цилиндру, к продувочному каналу.

— Теперь, — рассуждал он, — бензин течет по трубочке-бензопроводу и стекает в нижний бак. В тот момент, когда поршень в цилиндре опустится, в соответствии с законами физики, в нем будет пониженное давление воздуха, И воздух начнет подсасываться из этой трубочки, но она-то соединена с бензопроводом. И воздух, устремляясь в цилиндр, начнет подсасывать и бензин из бензопровода. Стало быть, в цилиндр поступит смесь воздуха и бензина, что и требуется.

Шура начал было улыбаться, глядя на чертеж.

— Ай, да мы! Но, черт возьми, ведь бензин из бензобака очень быстро стечет в нижний бак и подсос бензина в цилиндр прекратится. Опять не так.

Микулин прикинул: а что, если поставить бачок побольше? Несколько раз подвигал движком логарифмической линейки. Прикинул размеры. Снова чертыхнулся. Получается не бачок — целая бочка. Как ее в лодку-то поместить? А нужно еще и вторую такую же, чтобы собирать стекающий бензин.

Оказывается, конструировать очень не просто. Возишься, возишься, считаешь, наконец, вроде получается. А когда начинаешь все компоновать, оказывается, если и удастся запихнуть в лодку две бочки, ну пусть не бочки, а бочонки, то, того гляди, лодка перевернется. Главное же, не остается места ни ему, ни пассажирам. Впрочем, хватит одной пассажирки. Но все равно пока не остается места ни ему, ни ей.

Микулин разозлился на все и всех, и на маленькую лодку, и на свою идею бескарбюраторного двигателя, и на обе бочки. Резко перечеркнул их. И в эту минуту в голове не мелькнула, скорее, скользнула мысль. Вместо бочек поставить две литровые банки, простой кружкой перелить бензин обратно наверх. Теперь уже можно было представить себе, как он будет катать на моторной лодке знакомую барышню, нежно обвивая рукой девичий стан.

Но обвивать не пришлось.

Оказалось, что у Микулина не было технических условий для этого.

Едва Микулин, бросая томные взгляды, усадил барышню в лодку, оттолкнулся от мостков, залил бензин и запустил двигатель, как лодка, словно пришпоренный конь, рванулась на середину Днепра. Шура чуть не полетел за борт. Наконец, усевшись рядом с девушкой, он протянул руки для объятий, но тут мотор заглох. Верхний бачок был пуст. Проклиная себя, Микулин начал переливать кружкой бензин. Снова запустил двигатель. Лодка тронулась. Но теперь пришлось сидеть возле мотора, то и дело наполняя верхний бензобак. Обниматься было некогда. К тому же Шура так пропах бензином к концу путешествия, что барышня всю дорогу поворачивала свой очаровательный носик в противоположную от Микулина сторону.

После этого Шура старался девушек с собой не брать. Зато приятели-студенты с удовольствием катались. Это было тем более приятно, что они-то в двигателях толк понимали и дружно хлопали его по плечу в знак восхищения.

Слух о моторе дошел до папы. Он приехал, внимательно осмотрел его и, вытирая ветошью испачканные маслом руки, сказал:

— Ну что ж, Шура, что уже кое-что. Весной в Киеве состоится ярмарка сельскохозяйственных машин. Будет штук пятнадцать — двадцать новых моделей тракторов.

— Откуда ты это знаешь, папа?

— Я выбран членом организационного комитета ярмарки. Трактора прибудут из разных стран, в том числе из Соединенных Штатов Америки. Будут проводиться конкурсные испытания. Для их проведения нужны судьи. Хочешь судить эти соревнования? За это заплатят, а тебе деньги пригодятся на следующий мотор. Ну, будешь судить соревнования?

— Конечно, буду, папа.

— Да, и еще. Знаешь, кто приглашен председателем жюри соревнования тракторов? Бриллинг.

— Профессор Бриллинг из Московского технического училища? Тот самый?

— Тот самый, и, может быть, тебе удастся с ним познакомиться.

Профессор Николай Романович Бриллинг был восходящей звездой русского моторостроения. Недавно вышедшая его докторская диссертация была буквально нарасхват среди инженеров и студентов-мотористов. Разумеется, Шура слышал о нем.

Ярмарка в Киеве открылась очень торжественно, при огромном стечении посетителей. Но это было в первую очередь коммерческое предприятие, потому что участники ярмарки стремились завоевать русский рынок для своих машин.

Функции Шуры и его коллег-судей были не очень сложными. Следовало тщательно осмотреть трактор, выставленный на ярмарке, изучить его характеристики. Одновременно, под Киев, в большое поместье очень богатого помещика завозились аналогичные трактора для участия в соревнованиях. Судьи должны были установить полную идентичность экспонированных на ярмарке тракторов с участвующими в соревновании, а затем, во время состязаний, неотлучно находиться рядом с машиной, фиксировать все поломки и следить за тем, чтобы тракторист, ремонтируя, не поставил каких-либо новых деталей. Кроме того, надо было проверять глубину вспашки.

Шуре достался единственный гусеничный трактор фирмы «Катерпиллер».

Через два дня начались соревнования. Здесь-то Шура впервые увидел издалека профессора Бриллинга, У дяди Коли дома бывало много профессоров — лысых, с бородами, в долгополых сюртуках. Бриллинг же был молод, чуть за тридцать, безукоризненно сидел на нем модный костюм, и вообще внешне он больше походил на киногероя, чем на известного профессора.

В два часа, по сигналу флага, одновременно взревели моторы, и трактора, волоча за собой плуги, медленно поползли по полю: Микулин шагал за своим «катерпиллером», который, рыча мотором, полз по полю, оставляя за собой черную полосу вспаханной земли. Сквозь пыль Микулин пытался разглядеть, сколько машин впереди, но было плохо видно. Ясно одно: его машина не первая. Но в эту минуту на его запыленное лицо упала капля дождя, другая. Дождь усиливался, прибивая пыль, и Микулин увидел, как постепенно, один за другим, бессильно начали буксовать колесные трактора. Около них суетились водители и судьи. А кое-кто, махнув рукой, ушел с поля под навес, где укрылось жюри.

Шурин «катерпиллер» упрямо, невзирая на дождь, продолжал шлепать гусеницами по земле, поднимая фонтаны брызг. Шура промок. Оглянувшись, он увидел, что его трактор в одиночестве заканчивает состязание.

Жюри встретило тракториста и молодого судью аплодисментами. Председателю фирмы вручили медаль, а Шуре — конверт со сторублевой ассигнацией: за безукоризненное судейство.

— Так вы, оказывается, племянник Николая Егоровича? — сказал Бриллинг, улыбаясь. — И увлекаетесь моторами? Это очень хорошо.

— Я недавно сделал лодочный мотор, без карбюратора, — поспешил Шура.

— Понимаю, с форсункой, — отозвался Бриллинг.

— Без форсунки, — мотнул головой Микулин.

— Но, позвольте, Микулин, где это видано, чтобы двигатель работал без системы питания? — удивился Бриллинг. — Так не бывает.

— Нет, — упорствовал Шура, отчетливо сознавая, что если уж сам Бриллинг заинтригован, он, конечно, попросит описать конструкцию. Бриллинг попросил.

В двух словах Шура рассказал о моторе и, присев на корточки, начертил на земле его схему. Снизу вверх вопросительно взглянул на Бриллинга.

— Знаете, Микулин, у меня в училище организована специальная кафедра двигателей внутреннего сгорания и при ней маленький музей моторов. Мне бы хотелось увидеть там ваш мотор, а вас — в числе моих студентов. Подумайте над моим предложением.

— Спасибо, — сказал Микулин, вставая и широко улыбаясь. — Обязательно подумаю.

Но путь к Бриллингу оказался не таким простым. Мама и папа слышать не хотели о том, чтобы ребенка (который был на две головы выше их!) отпустить от себя.

В это время умерла бабушка Анна Николаевна, которая жила вместе с Жуковским, и тот остался один с подрастающими детьми. Забота о Жуковском всегда была поистине священным делом для всей семьи. Раньше о брате заботились его старшая сестра Мария Егоровна, которая жила с ним в Москве. После ее смерти из Орехова переехала мать, Анна Николаевна. А теперь он остался один.

Хотя Жуковский достиг уже мировой известности и даже получил чин статского советника, равный генеральскому, в быту он остался абсолютно неприспособленным человеком. Все были в этом уверены. Надо было ехать к Жуковскому. Но кому? Вера Егоровна не могла бросить мужа, и Александр Александрович начал хлопотать о переводе в Москву, а когда это не удалось, — в Нижний Новгород, чтобы быть поближе к Орехову и Москве. У Кати только что родился первенец — Кирилл. Вторая дочь тоже замужем. Остается Шура. К тому же Жуковский, зная, что племянник увлекся моторостроением, настойчиво звал его к себе, так как в его воздухоплавательный кружок нужен был толковый моторист. А Шура в Жуке всегда души не чаял. Значит, Шуре и ехать в Москву. Но прежде ему нужно было закончить второй курс и только тогда переводиться в Московское Высшее техническое училище.

Летние каникулы 1913 года Шура рассчитывал, как обычно, провести вместе со всеми в Орехове. Однако папа решил иначе.

Он позвал Шуру в кабинет, посадил рядом с собой на тахту и сказал:

— Я считаю, что тебе следует на собственном опыте познать цену труда. Ты собираешься стать инженером. У тебя под началом будет много рабочих и надо знать, каково им приходится. Только при этом условии можно стать достойным человеком. Как специалисту, тебе также необходимо овладеть всеми профессиями, которые нужны при изготовлении моторов. Я написал письмо своему приятелю, который работает в Риге в акционерном обществе, выпускающем нефтяные двигатели. Он устроит тебя на завод простым рабочим. Жить будешь на то, что заработаешь. Вот письмо к нему, билет до Риги и три рубля на дорогу. — И папа подал конверт и зеленую трехрублевку.

Делать было нечего. Шура поехал в Ригу и там поступил на завод, выпускающий нефтяные двигатели для сельского хозяйства — одноцилиндровые, громоздкие, неуклюжие.

Поначалу его заставили таскать песок для земляных форм в литейном цехе.

Ригу у Микулина так и не нашлось сил толком осмотреть. Он работал по двенадцать часов в литейной, задыхаясь от дыма и копоти, жара расплавленного металла, в механическом цехе, где с потолка спускались, переплетаясь, приводные ремни трансмиссий, приводящие в движение станки, он глох от ударов молота в кузнечном отделении и напряженно, до боли в глазах, собирал моторы. От усталости, хотя физически он был парнем очень крепким, к концу дня подкашивались ноги. Сил едва хватало добраться до дому, смыть с себя грязь и наскоро поесть. И тут же валился на койку и засыпал, как убитый, пока на рассвете не будил вой заводского гудка. В воскресенье же, отоспавшись, с сыном приятеля отца садились на велосипеды и ехали на взморье купаться. Все остальное свободное время Шура спал. Теперь на своей собственной шкуре он понял, как глубоко был прав отец, требуя восьмичасового рабочего дня.

Но при всем этом Микулин быстро приобретал не одни только трудовые навыки. Раньше он знал, что такое конструкция машины, теперь же он буквально на себе испытал, что такое технология ее изготовления. И если не учитывать технологию, конструкция окажется мертворожденной.

Дни тянулись монотонной чередой. Но под конец пребывания на заводе ему неожиданно повезло.

Чтобы завоевать рынок для своих моторов, акционерная компания решила выпускать их не только в стационарном варианте, но и в передвижном. Для этой цели обычный тяжелый стационарный мотор, устанавливаемый на многотонном бетонном фундаменте, решили поставить на небольшую плиту, а все это сооружение — на платформу, похожую на телегу, потому что, помимо колес, спереди у нее имелось дышло, в которое впрягали пару здоровенных битюгов, собственно говоря, превращавших стационарный мотор в передвижной. Выпуск новых моторов был широко разрекламирован: ведь они могли работать и на току во время уборки хлеба, и на мельницах, и применяться для привода насосов при поливе.

В день выпуска нового мотора завод не работал и всем мастеровым было приказано собраться в праздничной одежде на площади перед заводскими воротами. Рядом с ними соорудили трибуну. В полдень все собрались. На трибуне во фраках и цилиндрах стояли акционеры вместе с женами. Горели на солнце золотые ризы священника — готовился молебен, а отец-дьякон, громоподобно покашливая, собирался провозгласить многие лета. Фотографы спешно устанавливали свои аппараты. Гремел оркестр, созывая зевак. Все было очень торжественно.

Наконец, растворились заводские ворота и показалась платформа, влекомая битюгами. Под звуки оркестра она выехала на площадь. На платформе, рядом с мотором, стояли двое: рабочий по прозвищу «Старик» и, разумеется, Микулин, который вызвался помочь ему запустить двигатель.

В наступившей тишине прозвучала речь директора завода. Битюгов распрягли и увели, а к мотору приблизился поп с дьяконом и начали молебен. Все обнажили головы. Микулин, морщась от приторного аромата ладана, уже мысленно примерялся, как ловчее крутить маховик, чтобы запустить двигатель.

Но вот молебен кончился, распорядитель махнул рукой, и Микулин вместе со Стариком под игривые звуки польки начал раскручивать тяжелые маховики.

Пах! — выстрелил двигатель и затем снова — пах! И начал пыхтеть ровнее. Маховики раскручивались. В эту минуту Микулин вдруг ощутил удары по пяткам. Взглянув вниз, он с изумлением увидел, что платформа подскакивает все сильнее и сильнее и одновременно начинает двигаться вперед.

С криком: «Прыгай!» — Микулин соскочил со взбунтовавшейся платформы, а та, выставив дышло, как рога, наступала на трибуну. Там началась паника. Господа акционеры и их жены, теряя цилиндры и шляпки, с воплями кинулись кто куда, оркестр растерянно замолк, толпа орала, а платформа продолжала наступать на трибуну, пока не заглох мотор. Конфуз был полный.

Микулин до такой степени был поражен произошедшим, что, придя домой, тут же сел чертить схему мотора, благо он уже своими руками целый месяц собирал его и знал размеры всех основных деталей на память. А потом взялся за его расчет. Он просидел всю ночь. И каково же было удивление, когда к утру он понял, что мотор не сбалансирован. Правда, в стационарном варианте фундамент уравновешивал его. А вот без фундамента мотор начинал «скакать». Чтобы прекратить скачки, надо утяжелить на пару пудов противовесы маховиков.

Шура закончил расчеты, сделал аккуратный эскиз, побрился, надел студенческую форму — до этого он ее в Риге не носил, а ходил одетым как мастеровой — и отправился прямо в заводоуправление.

— Мне нужен господин директор, — сказал он завитой барышне, сидевшей за «Ундервудом».

Войдя в кабинет директора, он протянул листы с расчетами и чертеж. Говорил Шура напористо, сознавая, что если он сию минуту не заинтересует директора, тот сразу же выставит его вон.

— Я знаю, почему вчера платформа сама поехала, как автомобиль. Дело в том, что мотор не уравновешен. Фундамент поглощает колебания двигателя, на платформе, которая в десятки раз легче фундамента, этого не происходит.

— И что же вы предлагаете? — директор явно был ошарашен напором Микулина.

— Очень просто. Привинтить по двухпудовому сухарю на каждый маховик. Вот чертеж.

Посмотрев чертеж, директор приказал вызвать заведующего производством. Когда в кабинет вошел пожилой усатый человек в очках с золотой оправой, директор сказал:

— Вот господин Микулин утверждает, что наши моторы не сбалансированы и предлагает прикрепить дополнительные сухари на маховики. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, — ответил тот, зло глядя на Микулина, — что у этого господина студента молоко на губах не обсохло, чтобы давать нам советы.

— И все-таки, Карл Карлыч, — проговорил директор, протягивая микулинский чертеж, — завтра предложение господина Микулина надо попробовать. Оно не сложное.

Идея Шуры полностью себя оправдала. Директор ликовал. Через день праздник повторили, теперь уже все обошлось, хотя господа акционеры то и дело бросали трусливые взгляды на платформу с мотором.

После праздника директор зазвал Шуру в кабинет и вручил ему конверт с деньгами. А затем неожиданно предложил ему должность помощника главного конструктора на заводе. Но был уже конец августа — пора возвращаться в Киев, в институт.

— К сожалению, господин директор, — сказал Шура, внутренне торжествуя и отвешивая изысканнейший поклон, — я вынужден отклонить ваше столь лестное для меня; предложение. — Мне надо возвращаться на учебу в Киевский политехнический институт. Но я был бы вам чрезвычайно обязан, если бы отнеслись туда письмом, характеризующим мою работу.

Директор обещал написать.

А что сделать с деньгами? Копить их Шура не считал нужным. И прежде всего накупил разных подарков тем мастеровым, которые учили его. Часть денег он отдал наиболее нуждающимся многосемейным рабочим, таких в литейном цехе было много.

Отцу он приобрел дорогую золотую оправу для пенсне, а матери — очень красивую шаль. Сто рублей отложил на покупку новой большой лодки, потому что старая от вибрации мотора стала пропускать воду, как решето.

Возвращался Шура домой в отличном настроении. Ехал обратно, разумеется, первым классом. Одно только огорчало Микулина. Он не мог забыть тех завистливых злобных взглядов, которые кидал на него заведующий производством на заводе. Шуре казалось; раз задача решена, все очень хорошо и все должны радоваться. Почему же Карл Карлович не только не радовался, но прямо-таки возненавидел его?

А в Киеве его уже ждало письмо с завода. Папа ходил гордый целый день, мама испекла очень вкусный пирог, друзья-студенты поздравляли. И только барышни остались абсолютно равнодушными, потому что ничего не понимали в балансировке двигателей внутреннего сгорания, а у Шуры хватало здравого смысла не объяснять им основ теоретической механики.

Наступила весна. Сессия за II курс была сдана успешно. Разрешение на перевод в Московское Высшее техническое училище получено. И семья Микулиных стала готовиться к отъезду в Орехово, В последний день Шура попрощался с друзьями и знакомыми и вечером пришел на высокий берег Днепра. Присел и долго смотрел на месяц, отражавшийся в темной реке. Юность кончилась. Ему было немного грустно, но вместе с тем он чувствовал себя словно лук с натянутой тетивой. Отпустишь тетиву и стрела полетит далеко-далеко. Микулин встал. Он знал, что пришло время лететь далеко-далеко.