Взлет

4. ТАЙНА ДМИТРОВСКОГО ЛЕСА

Появление авиационных бомб потребовало изобретения авиационных прицелов. Именно к этому времени и относится первое знакомство Микулина с Николаем Николаевичем Лебеденко — владельцем лаборатории военных изобретений. Война властно вторглась в мирную московскую жизнь. Дорожали продукты, на площадях офицеры муштровали запасных солдат из маршевых батальонов, по ночам по Москве курсировали санитарные трамваи, перевозящие раненых с вокзалов в госпитали, а газеты пестрели фамилиями офицеров, павших в боях, и все больше и больше людей носили траур. И вместе с тем в Москве появилось множество новых богачей, которые кутили в ресторанах, толкались на бирже и обивали пороги военного ведомства в ожидании выгодных военных заказов.

На неподготовленности России к войне и продажности царской администрации начал спекулировать и Лебеденко, который очень быстро смекнул, что, организовав под своим началом группу инженеров, он сможет получать от Военно-промышленного комитета огромные деньги на разработку различных изобретений. Причем деньги предоставлялись практически бесконтрольно, и, следовательно, присвоить львиную долю из них было очень легко.

Невысокого роста, черноволосый, с безукоризненным пробором на голове, с черными усами, подстриженными по-английски, упитанный, но не толстый, он передвигался мягкой кошачьей походкой. Движения его были одновременно плавные и стремительные, как у вышколенного официанта из фешенебельного ресторана, знакомства у него были самые сногсшибательные, от князя Львова и военного министра до Жуковского. Лебеденко даже умудрился получить аудиенцию у Николая II, после чего патриоту-изобретателю было обеспечено августейшее покровительство.

В технике Лебеденко ни черта не понимал, хотя и именовал себя инженером. Но денег мог достать сколько хотел. Когда появилась нужда в авиационных прицелах, он явился к Жуковскому с рекомендательным письмом от князя Львова и заявил, что собирается сконструировать авиационный прицел и для этого просит его превосходительство рекомендовать ему специалистов. Жуковский назвал Стечкина.

Для пущей важности Лебеденко именовал все работы своей лаборатории строго секретными. В действительности же попросту боялся огласки.

Стечкин появился в доме у Жуковского с неожиданной новостью: Лебеденко приглашает к себе Микулина, чтобы он тоже занялся конструированием прицела.

На следующий день Стечкин представил брата Лебеденко и Микулин был зачислен в лабораторию с удивительно большим окладом в 250 рублей.

Лаборатория помещалась в двухэтажном доме на Садово-Кудринской. Там работало несколько человек. Впрочем, конструкторы работали у себя дома за чертежной доской и это было очень удобно. Ведь еще, хоть и не очень регулярно, Микулин ходил на занятия в училище. Жил он, разумеется, у Жуковского, а спал на большом зеленом диване в его кабинете.

Жуковский был не только мозгом кружка молодых воздухоплавателей, но и его душой. Очень часто но вечерам в столовой, после обеда, к которому экономка Петровна подавала обязательный пирог размером «чуть поменьше аэродрома» и который тотчас же исчезал в желудках студентов, в зале гремело пианино и начинались танцы.

Леночка Жуковская, которой уже исполнилось шестнадцать лет, и ее подруги были за дам. А в танцах усердствовали Ветчинкин, Юрьев и, разумеется, Микулин, который первым научился танцевать томное аргентинское танго, быстро входившее в моду. У окна, за шкафом, с неизменным сочинением Ньютона в руках присаживался Стечкин. Пели песни, шутили, острили. Николай Егорович, улыбаясь, сидел у стола и смотрел на веселящуюся молодежь. Потом потихоньку уходил в кабинет работать.

Прицел Микулин со Стечкиным сделали быстро. Он состоял из подзорной трубы с перекрестьем на объективе, укрепленной на шарнире так, чтобы она могла поворачиваться под углом. Когда летчик-наблюдатель наводил прицел на цель, то угол поворота регулировался специальным механизмом, учитывающим скорость самого аэроплана и снос бомбы от ветра. Лебеденко был весьма доволен и тотчас же повез прицел в Петроград.

Тем временем миллионы людей далеко от Москвы лежали в окопах перед колючей проволокой. Война приняла какой-то неожиданный и непонятный генералам всех вражеских армий оборот. Появление пулеметов и колючей проволоки меняло традиционный лик войны.

Тысячи лет война была маневренной. Армия одной стороны шла походом на другую. При этом войска все время передвигались. Останавливались они лишь при осаде крепостей.

Теперь же колючая проволока и пулемет практически заставили войска зарыться в землю. Массы конницы бездействовали в тылу, и лишь тяжелая артиллерия своими снарядами могла расчистить дорогу для наступления.

Но ее не хватало. Нужно было изобрести новое оружие, позволяющее армии вернуть маневр. Кстати, уже тогда использовались броневики. Но колесному броневику нужна дорога. И следовательно, его применение ограниченно.

Войне нужен был танк, еще до того как этот термин появился в военном лексиконе.

Вернувшись из Петрограда, Лебеденко позвонил по телефону Микулину и попросил его прийти к нему на следующий день.

Войдя в кабинет Лебеденко, обставленный роскошной мебелью красного дерева, Шура отвесил было поклон, как вдруг услышал за спиной щелканье запираемой двери.

Лебеденко подошел к столу и показал Микулину бумагу.

— Все, что я сейчас скажу, абсолютно секретно. За разглашение десять лет каторги. Ясно?

— Ясно, — кивнул Микулин, ровно ничего не понимая, и сел писать расписку.

Лебеденко положил расписку в стол и, откинувшись на спинку кресла, начал:

— Как вам известно, Александр Александрович, война приняла позиционный характер. И чтобы изменить ее ход, я придумал самодвижущуюся боевую бронированную крепость — колесницу.

Лебеденко взял карандаш и начал набрасывать чертеж. Микулин увидел два огромных колеса, соединенных коробкой — корпусом. Сзади корпус опирался на дышло с маленьким колесом. В корпусе должны были размещаться орудия и пулеметы, а также моторное отделение. Благодаря своим десятиметровым колесам колесница сможет перекатываться и через окопы, и через рвы, даже через ограды и избы.

— А какова скорость колесницы? — перебил его Микулин.

— Десять оборотов колеса в минуту.

— Значит, в минуту, — вслух начал считать Микулин, — получается 30 метров, а в час 18 тысяч метров.

— Да, почти двадцать верст.

— А как такую огромную машину доставить незаметно к позициям?

— Очень просто, — уверенно ответил Лебеденко, — она будет собираться на болтах из больших секций. А в разобранном виде к передовой ее подвезут по железнодорожной ветке. Но вас я пригласил, — продолжал Лебеденко, — в первую очередь как специалиста по моторам. Для привода колес мне обещали два «майбаха» в двести лошадиных сил, которые сняли со сбитых «цеппелинов».

— А этой мощности хватит, чтобы колесница могла двигаться? Сколько она весит?

— Я уверен в этом. Две с половиной тысячи пудов. Но меня смущает другое: «майбахи» дают две с половиной тысячи оборотов в минуту, а колеса должны делать только десять оборотов. Как же, спрашивается, редуцировать обороты мотора? Ведь нет же редуктора с таким передаточным отношением?

— Ну, во-первых, для трансмиссии используем пару конических колес, — медленно ответил Микулин, — и, во-вторых, можно взять пару автомобильных колес и прижать их к ободу большого колеса — они и будут как муфты за счет трения передавать движение. И как раз десять оборотов. То что нам надо.

— Ну и превосходно, голубчик Александр Александрович! — воскликнул Лебеденко. — Делайте проект колесницы как можно скорее. Ведь, — он перегнулся через стол и сказал шепотом, — нам за это платят миллион. А вам я даю оклад в пятьсот рублей как главному конструктору. И Борису Сергеевичу Стечкину тоже, вместе будете работать. Но помните, никому ни слова.

Выйдя от Лебеденко, Микулин вытер вспотевший лоб. Что и говорить, задача в инженерном отношении очень интересная. Правда, Лебеденко уж очень упивался миллионом, но в конце концов, все хозяева одержимы наживой.

Когда Микулин и Стечкин, наконец, вычертили общий вид колесницы, Микулин покосился на чертеж и сказал:

— Знаешь, Стечкин, я много машин видел, но такого урода никогда. Прямо нетопырь какой-то.

— И то верно, — засмеялся Стечкин, — нетопырь.

С тех пор между собой они называли машину нетопырем. Разработку рабочих чертежей поручили инженерам-мостовикам. А в манеже у Хамовнических казарм потихоньку начали собирать бронированный корпус «нетопыря».

Микулин приехал в манеж, тщательно обмерил детали корпуса. Потом весь день считал. Под конец вскочил и в гневе сломал карандаш. В действительности корпус оказался чуть ли не в полтора раза тяжелее расчетного. И, следовательно, оба «майбаха» едва ли смогут развить нужную скорость.

Стало быть, надо строить новый двигатель мощностью в 300 лошадиных сил. Причем два экземпляра. То, что мотора такой мощности вообще не существовало, не смущало Микулина. Ведь когда-то кому-то придется строить трехсотсильный мотор. Почему же не ему со Стечкиным? Вопрос только в деньгах. Согласится ли Лебеденко строить новый мотор? Лебеденко согласился. У него не было другого выхода, когда Микулин с карандашом в руке доказал ему, что «нетопырь» перетяжелен, и, кстати, неизвестно почему. Лебеденко в ответ невнятно промычал, что время военное и что хорошей стали не достать, поэтому-то и пришлось ставить такой металл, какой предложили поставщики. Лишь позже Микулин понял, что его хозяин хорошо хапанул на разнице в стоимости металла. А броня секретности, которой он окружил себя, оказалась непробиваемой для разоблачения.

Новый трехсотсильный мотор братья гордо назвали своими инициалами АМБС. Любопытно отметить, что двадцать лет спустя традиция давать маркам моторов инициалы конструкторов прочно привилась в советском авиадвигателестроении и существует до сих пор.

Проектировали АМБС на квартире Стечкина, которую он снимал в небольшом двухэтажном домике у вдовы-купчихи близ Плющихи. Жил Стечкин в маленькой комнатке, где с трудом помещалась койка, столик и второй стол с чертежной доской.

Микулин решил выбрать для мотора совершенно новую схему: несколько цилиндров, расположенных противоположно друг другу своими шатунами, вращали не обычный коленчатый вал, а шайбу сложной конфигурации, которая преобразовывала поступательные движения шатунов во вращательные. То, что Микулин решил поставить цилиндры противоположно друг другу, чтобы мотор оказался уравновешенным, было прямым следствием его тогда еще небольшого конструкторского опыта: он очень хорошо помнил прыгающий мотор на заводе в Риге.

Но конструкция получалась столь сложной, что даже такой блестящий теоретик, как Стечкин, оказался бессильным: уже очень хитроумную траекторию описывали при движении шайбы АМБС.

Микулин уныло посмотрел на Стечкина, тот смущенно протирал стекла пенсне, пожимал плечами.

— Знаешь, что? — вдруг оживился Микулин. — Попросим дядю Колю посчитать.

— А удобно ли?

— Да ведь никто, кроме него, этого сделать не сможет.

— Верно.

— Только не сами будем просить, а пусть Лебеденко к нему поедет.

Жуковский согласился. Придя вечером домой, Микулин отдал Жуковскому материалы и тот положил их себе на стол в кабинете. Шура же, напившись чаю, лег спать и мгновенно уснул.

Проснулся он от того, что кто-то потряс его за плечо. Открыв глаза, увидел стоящего рядом Жуковского. Бросил взгляд на часы: было 3 часа ночи. Шура удивленно взглянул на дядю.

— А ты знаешь, какую любопытную задачку принес ты мне с мотором? — тонким голосом сказал Николай Егорович, помахивая стопкой исписанных листов. — Оказывается, палец на вашей шайбе, заменяющий коленвал, описывает траекторию восьмерки. Вот расчет.

С помощью Жуковского дело пошло быстрее, и вскоре Микулин и Стечкин приступили к компоновке мотора. Работали на квартире у Стечкина днями напролет, по очереди валясь от усталости на жесткую койку. Примерно через неделю Микулин вдруг посмотрел в окно на воробьев, сидящих на дереве, что росло против дома, и объявил:

— Перерыв, Стечкин. Сейчас мы с тобой охотиться будем.

— На кого? — удивился тот.

— На ворон и воробьев, — торжественно сказал Шура. — Из духового ружья.

— А где ружье?

— Сейчас сделаем.

Микулин оторвал длинную полоску ватмана и свернул ее трубочкой, перетянул ниткой. Сложил из бумаги фунтик, вставил в его основание стальное перо от ручки. Стечкин с любопытством следил за ним. Микулин вставил фунтик в трубочку, подошел к окну и отворил форточку. Выставил трубку и, набрав воздуха в легкие, с силой дунул. Фунтик, как стрела, вылетел из трубки и, пролетев пару метров, вонзился в ворону. Та рухнула с ветки. Микулин издал торжествующий вопль. Дрожа от нетерпения, Стечкин схватил трубку, сделал фунтик и вторым выстрелом сшиб воробья. Так два будущих академика отдыхали в перерывах, проектируя двигатель, который до сих пор удивляет специалистов оригинальностью решения.

Но вот проект был готов, и Лебеденко передал заказ на него на московский заводик фирмы «Ош и Везер», в Замоскворечье.

Тогда еще Микулин не сознавал, что мало спроектировать мотор, надо еще иметь и экспериментальную базу, и то, что называют «культурой машиностроения». Ведь подавляющее большинство технических новинок хозяева заводов попросту импортировали из-за границы вместе с технологией.

Когда мотор, наконец, после бесчисленных проволочек был построен, его собрали в сарае на территории МВТУ. Наконец его запустили. Мотор заработал и проработал… три минуты. Пришлось его разбирать, искать поломку. Гнулись шатуны. Ломали голову: почему? Выпрямляли их. Снова собирали АМБС, снова он работал несколько минут, снова ломался и все начиналось сначала.

Микулин прямо извелся. Он еще не знал, что такое доводка новой машины, когда все детские болезни в ней приобретают характер эпидемии. А на заводе не очень-то торопились с заказом, тем более что милейший Николай Николаевич Лебеденко время от времени исчезал невесть куда. Счета его фирмы оказались неоплаченными, и возмущенные заказчики закатывали скандалы его секретарше, не получали жалованья сотрудники.

Впрочем, последнее мало волновало Микулина, он был согласен вообще работать бесплатно, лишь бы скорей построили мотор.

Тем временем Лебеденко развил бурную деятельность. В глухом лесу под Дмитровом по его распоряжению проложили узкоколейку и доставили туда части корпуса «нетопыря». Сборку вели солдаты. Место сборки обнесли проволокой. Туда же Лебеденко приказал доставить и оба «майбаха», хотя Микулин и предупреждал его, что их мощности будет недостаточно. Однако Лебеденко лишь отмахнулся: ему нужно было срочно устроить инсценировку с «нетопырем», чтобы получить от военного ведомства очередной «кусок» обещанного миллиона.

И кроме того, он уже придумал, как заработать на продаже АМБС. Однажды Микулин и Стечкин получили приглашение на банкет в «Националь». Явившись, братья с изумлением обнаружили Лебеденко, энергично обхаживающего каких-то двух американцев. Микулин и Стечкин были представлены заморским гостям и потом посажены в дальнем конце богато накрытого стола. Жуя осетрину, Микулин зорко следил за Лебеденко и, наконец, шепнул брату:

— А знаешь, Стечкин, он, по-моему, продает наш АМБС американцам.

— Ну и фрукт!

— На сей раз он ошибся. Чертежи-то у нас, и мотор в сарае у Бриллинга стоит. Черта лысого мы его американцам отдадим, — решительно сказал Микулин, наливая в чайную чашку из чайника превосходный «Мартель». (Дело было в том, что с начала войны в России был введен сухой закон, который владельцы богатых ресторанов, разумеется, обходили, исподтишка подавая спиртное под видом чая).

Микулин как в воду глядел. На обратном пути в автомобиле Лебеденко стал упрашивать их дать согласие продать мотор американцам.

— Мы со Стечкиным, слава богу, русские, к тому же племянники и ученики профессора Жуковского и никогда не согласимся, чтобы наш мотор, в котором, кстати, в первую очередь нуждается Россия, был продан американцам.

— Но поймите же, Микулин, — в отчаянии воскликнул Лебеденко, — они могут дать за него два миллиона долларов. Миллион мне — миллион вам. Вы понимаете, что такое миллион?

— Шестой порядок десятки, — пробурчал Стечкин. — Это мы понимаем. Но купцами быть не хотим.

— Или, — вмешался Микулин, — пусть американцы строят завод у нас в России.

— А если я найду заказчика в России? — с живостью отозвался Лебеденко.

— В России пожалуйста. Но учтите, что мотор не доведен, так что вы торгуете шкурой еще не убитого медведя.

Однако Лебеденко всерьез решил заняться продажей АМБС. Спустя две недели он привел Микулина и роскошный двухэтажный особняк одного из крупных акционеров Коломенского завода. И здесь два дельца начали-таки делить шкуру неубитого медведя. Спустя пятнадцать лет Микулин прочел «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» и очень жалел, что не был знаком с Ильфом и Петровым — он бы им дал материал еще на один роман.

А тем временем в феврале семнадцатого года, за несколько дней до революции, предшественник Остапа Бендера вызвал Микулина в Дмитров: предстояла демонстрация «нетопыря».

На заснеженной поляне столпились несколько человек в шинелях с красными генеральскими отворотами, «Нетопырь» высился на снегу угловатый, неуклюжий, высотой с трехэтажный дом.

Микулин по лесенке поднялся в колесницу. Зарычал мотор. Он выжал сцепление и гигантские колеса начали медленно, медленно поворачиваться. «Нетопырь» тронулся с места. В бойницу Шура видел, как Лебеденко начал аплодировать. Солдаты дружно и нестройно закричали «ура».

Сломав, как спичку, дерево на пути, «нетопырь» прополз десять метров и вдруг встал. Неистово выли моторы, Микулин дал полный газ. Но колеса буксовали и гигантская машина не могла тронуться с места. Выключив двигатель, Микулин спустился на землю и торопливо побежал к хвостовому колесу. Оно попало в небольшую яму и как якорь держало всю машину. Микулин был прав, мощности «майбахов» не хватало. Он направился к группе генералов и услышал голос Лебеденко.

— Таким образом, ваши превосходительства, вы могли сами убедиться, какая грозная боевая машина создана мною. В ближайшее время мы установим на ней два мощных трехсотсильных мотора и она произведет переворот в действующей армии. Дело лишь за дополнительными средствами.

— Средства будут, — пробасил кто-то из генералов.

— Благодарю, ваше превосходительство. А теперь не угодно ли с мороза перекусить? — И Лебеденко повел генералов к автомобилям.

Это была последняя встреча с Лебеденко. Через неделю произошла Февральская революция, и Лебеденко исчез, прикарманив полученные деньги. Позже кто-то сказал Микулину, что Лебеденко бежал за границу. «Нетопырь» продолжал ржаветь в лесу под Дмитровом, пока его не растащили по кускам. А мотор АМБС так и не удалось довести. Он долго стоял в сарае на территории училища, а потом куда-то исчез.

На Февральскую революцию Москва отозвалась бесчисленными митингами и демонстрациями. Хорошо одетые люди в бобровых шубах с пеной у рта убеждали оборванных окопных солдат воевать до победного конца, а рабочих терпеть во имя победы. Вместо разоруженных городовых появились студенты и гимназисты с красными повязками. Но очереди за хлебом по-прежнему росли, а рабочие продолжали бастовать.

В апреле в Петроград из эмиграции вернулся Ленин, и увесистое слово «большевик» все чаще стало слышаться в разговорах уличной толпы.

Октябрь семнадцатого ворвался в Москву ожесточенной пальбой у Никитских ворот и грохотом орудий, бивших по Кремлю. Микулин не знал, куда податься. С продуктами стало совсем плохо. И Шура превратил свой мотоцикл в миниатюрный грузовик. Надо было как-то кормить Жуковского. По нескольку раз в месяц отправлялся Микулин в Орехово, где в это время жили мама и Катя с детьми. В деревне с продуктами было немного легче, чем в Москве. Спереди мотоцикла на специальный багажник Микулин клал мешок картошки, а сзади на пассажирском сидении пристраивал куль муки. И так возвращался в Москву, где уже с декабря хлебный паек составлял всего четвертушку фунта. Но Жуковский и его ученики, невзирая ни на что, продолжали упорно работать. Ведь только теперь перед ними открылась по-настоящему возможность работать над проблемами авиации. В марте 1918 года на московском аэродроме под руководством Ветчинкина открывалась «летучая лаборатория». А в это время Жуковский уже задумывался над созданием крупного, первого в мире государственного научно-исследовательского института.

В начале ноября 1917 года Шура, проходя по Лубянке, увидел объявление: «I губернской автосекции Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов требуются работники». Микулин смело вошел в распахнутые двери. На втором этаже сидело несколько человек в солдатских шинелях. Среди них выделялся невысокий человек в кожанке, по виду главный. Впоследствии оказалось, что это был старый большевик, соратник Ленина Литвин-Седой.

Микулин подошел к нему и без лишних слов сказал, что хочет работать в автосекции.

— А вы, гражданин, кто будете? — спросил тот.

— Я — студент последнего курса Московского технического училища Микулин. Хорошо знаю автомобиль и моторы. Моторы даже конструировал.

— К Советской власти как относитесь?

— Сочувствующий.

— Хорошо. Вы к нам прямо с неба свалились. Старые инженеры все саботируют, не хотят с нами работать. А революции автомобили позарез нужны. Ясно?

— Ясно.

— Так вот. Сейчас весь автотранспорт мы национализируем. Его надо взять на учет, ремонтировать. Дальше надо обеспечить все заявки Московского Совета на машины, наладить их ремонт и, кроме того, следить, как они используются. А теперь садитесь в соседней комнате и принимайте дела.

Работы было невпроворот. Автомобилей было мало, а заявок на них — бог знает сколько. Девять десятых всех машин были не на ходу. Запасных частей для ремонта не хватало, к тому же реквизированные автомобили оказались разных марок и детали к ним не были взаимозаменяемы.

Микулин выбивался из сил, пытаясь разместить заказы на запчасти на заводах, но это было очень трудно, так как большинство заводов не работало. Старания Микулина были вскоре оценены, и он был избран председателем Московской губернской автосекции.

Став начальником, Шура предложил ввести инспекцию на улицах Москвы. Инспектора должны были следить за внешним видом автомобилей и проверять, куда они едут. Ведь машин не хватало, а Московский Совет получал сообщения о том, что автомобили часто используются для частных поездок. Так зарождался прообраз нынешней ГАИ.

Инспекторов, разумеется, было мало, и сами члены губернской автосекции по вечерам, после работы, дежурили на улицах.

Пост Шуры был на Садовой-Кудринской, неподалеку от пожарного депо и отделения милиции, которые, кстати, существуют и по сей день.

Как-то весной 1918 года вечером Шура отправился на дежурство. Перед этим он лег поспать, и Жуковский, по рассеянности, забыл разбудить его вовремя.

Проснувшись, Шура бросил взгляд на часы: было уже полдевятого. Чертыхнулся, схватил куртку и, натягивая ее по дороге, побежал во двор к сараю, где стоял его мотоцикл.

Примчавшись к отделению милиции, Микулин поставил у дверей свой мотоцикл, зашел на минуту к дежурному, взял красную нарукавную повязку и поспешил на свой пост.

Уже стемнело, когда Микулин увидел большой черный лимузин, едущий почему-то с потушенными фарами. Микулин стал посредине улицы с поднятой рукой. Автомобиль остановился.

— Граждане, — начал Микулин тем же тоном, которым почти шестьдесят лет спустя стали говорить инспектора ГАИ, — почему вы нарушаете? Почему не зажигаете фары?

— А вы кто такой? — удивленно спросил водитель.

— Я инспектор Московской губернской автосекции Совдепа.

— Ваш мандат на право остановки автомобилей и их проверки? — спросил кто-то из сидящих в машине, направляя на Микулина луч фонарика.

Микулин сунул руки в карман и похолодел: бумажника с документами там не было. Видимо, он забыл его дома.

Дверца автомобиля распахнулась, и из него вышли трое, один из них худой и высокий в шинели.

— Где же мандат? — спросил высокий.

Микулин растерянно молчал. Он увидел, что один из людей вытащил из кобуры наган. Дело принимало скверный оборот. Микулин вспомнил, что анархисты и бандиты захватывали автомобили. И, очевидно, его приняли за одного из них.

— Граждане, — начал Микулин, — я правда забыл свой мандат, но здесь за углом отделение милиции. Там меня знают. Пройдемте, пожалуйста, туда, это рядом.

— Идемте, — сказал высокий.

Дежурный милиционер изумленно округлил глаза, увидев Микулина под дулом револьвера.

— Я председатель ВЧК Дзержинский, — коротко сказал высокий, подходя к милиционеру, — вы знаете этого человека?

— Да, товарищ Дзержинский, — недоумевая, ответил тот, — это Микулин, инспектор Московской губернской автосекции. Он здесь дежурит сегодня. А что произошло?

— А то, что товарищ Микулин, став на пост, забыл свой мандат. А вы, не проверив, допустили его на пост.

Микулин с открытым от изумления ртом следил за разговором.

— Чего же ты, Микулин, — укоризненно сказал милиционер, — вот надейся на вас, интеллигенцию.

Милиционер хотел еще кой-чего добавить по его адресу, но, покосившись на Дзержинского, умолк.

— А фары-то у вас, товарищ председатель ВЧК, не горят, — набрался храбрости Микулин. — Ведь темно, опасно так ездить.

— Что-то испортилось, — коротко ответил Дзержинский.

— Я вам починю, — рванулся Микулин.

Большой черный лимузин стоял у отделения милиции. Микулин решительно подошел к нему и поднял крышку капота. Найти повреждение оказалось парой пустяков, в одном месте попросту отскочил контакт. Закрепив его, Микулин коротко сказал водителю: «Зажигай». Фары автомобиля ярко вспыхнули, осветив здание пожарного депо.

— Ну, спасибо, товарищ Микулин, — услышал он за спиной голос Дзержинского, — только впредь, становясь на пост, будьте внимательнее.

Машина, взревев мотором, рванулась с места…

Кроме автоинспекции Микулин, по приглашению Стечкина, начал работать в отделе изобретений при ВСНХ. Ему пришлось принимать изобретателей, давать им консультации и, наконец, вести экспертизу заявок на изобретения. Помимо этого, по утрам он продолжал работать в расчетно-испытательном бюро лаборатории МВТУ, помогая Жуковскому. По тем временам это было обычное явление: тот, кто не работал сразу на трех-четырех должностях, считался бездельником. Ведь людей-то не хватало. А работы все прибавлялось и прибавлялось. Особенно у Жуковского. В это время уже была создана Рабоче-Крестьянская Красная Армия. И при ней управление Воздушного Флота. Уже с первых дней гражданской войны красные летчики приняли участие в боях. Естественно, что командование Воздушного Флота с огромным вниманием отнеслось к работам Жуковского и его учеников. Им были незамедлительно отпущены необходимые средства.

30 октября 1918 года при научно-техническом отделе ВСНХ создали аэродинамическую секцию. Заседания секции проходили на квартире у Жуковского в Мыльниковом переулке. И с первых же дней существования секции был поставлен вопрос о создании ЦАГИ — Центрального аэрогидродинамического института, где должны были вестись общетеоретические изыскания, созданы отдел авиационных исследований, где проводились бы эксперименты в области самолето- и моторостроения, отдел ветряных двигателей, отдел изучения и разработки конструкций и отдел научно-технической специализации.

1 декабря 1918 года Жуковский вместе с Туполевым отправились на Мясницкую площадь, в научно-технический отдел ВСНХ. Там им было сообщено, что проект создания ЦАГИ утвержден и что Советская власть выделяет на новый институт 212 650 рублей. Наконец-то мечта Жуковского получила могучие крылья.