Взлет

5. ПОДАРОК ДЗЕРЖИНСКОГО

Работая в автосекции, Шура неожиданно сдружился со своим начальником — Литвиным-Седым. Старый большевик подолгу беседовал с Микулиным. Это был первый большевик, с которым Шура встретился, и с огромным интересом и вниманием он слушал его. По сути дела, именно с ним Микулин проходил первые уроки политграмоты. И еще одна деталь поражала Микулина. И Литвин-Седой, и многие его друзья-большевики назначались на очень большие посты и, обладая огромной властью, оказались подлинными бессребрениками. Они голодали и холодали ровно так же, как и все рядовые сотрудники. Более того, никому из них в голову бы не пришло злоупотребить своей властью, чтобы получить какие-нибудь материальные блага. А в памяти Микулина еще были свежи воспоминания о царских чиновниках и о Лебеденко. Если учесть, что папа воспитывал его самого как бессребреника, то очень скоро Микулин пришел к выводу, что большевики — это самые честные люди на свете, и только они и способны спасти Россию.

В то время круг обязанностей новорожденного ЦАГИ и, следовательно, Жуковского все более и более расширялся.

На базе ЦАГИ был создан КОМПАС — комиссия по постройке аэросаней. Дело в том, что Реввоенсовет республики отметил успех применения пулеметных тачанок на фронтах гражданской войны. Летом тачанки были незаменимы. Это стало очевидным. А вот зимой… Пулеметы можно было поставить на сани, но все равно мчаться такие сани по снежной целине не могли. В лучшем случае, по дорогам. И вот тогда-то вспомнили об аэросанях, на которых можно поставить пулеметы. И естественно, что именно Жуковский, которому пошел восьмой десяток, организует КОМПАС.

Председателем коллегии КОМПАСа был назначен профессор Николай Романович Бриллинг. А членами коллегии Евгений Алексеевич Чудаков, впоследствии вице-президент АН СССР и основоположник автомобилестроения, и, разумеется, Архангельский, Стечкин и Микулин. Среди других членов коллегии выделялся Володя Архангельский, младший брат Александра, отличавшийся сразу тремя редкими талантами. Во-первых, он был превосходный инженер, выпускник МВТУ, во-вторых, одновременно с МВТУ окончил Московскую консерваторию по классу рояля, в-третьих, он обладал редкостным талантом организатора, что особенно ярко проявилось на первых шагах создания ЦАГИ.

Под КОМПАС отвели конюшни ресторана «Яр». Раньше это был ресторан, знаменитый своим цыганским хором и тройками, на которых катались загулявшие купцы. Причем тройки «значились» в меню. И поэтому прямо при «Яре» была большая конюшня.

Само собой разумеется, что зимой девятнадцатого года «Яр» был закрыт. Его завсегдатаи или бежали за границу, или дрались у Деникина и Колчака. А в конюшнях разместился КОМПАС.

Надо было где-то доставать двигатели, ремонтировать их, изготавливать воздушные винты и, наконец, корпуса саней и сами лыжи. По существу, КОМПАС состоял из инженерной группы и мастерских, где должны были выпускать аэросани. Инженеров и ученых в коллегии было достаточно, а вот производственников, могущих возглавить мастерские, знакомых с технологией, не хватало.

Первый месяц Микулин был лишь членом коллегии, продолжая работать в автосекции, тем более что коллегия собиралась по вечерам.

Но время шло, а саней не было. Требовался заведующий производством. И тогда Александр Архангельский на заседании коллегии предложил кандидатуру Микулина. Бриллинг его поддержал, и Микулин неожиданно для себя оказался руководителем небольшого заводика, разместившегося в конюшнях.

Именно на этом посту Шура с благодарностью вспоминал о том воспитании, которое ему дал отец, особенно практику в Риге. Как все это пригодилось теперь!

Сани представляли собой каркас, обтянутый перкалью. И какова же была радость работников КОМПАСа, когда первая партия саней ушла в испытательный пробег.

В пробеге, в котором участвовали и Микулин, и Архангельский, очень быстро пристрастившиеся к новому виду транспорта, обнаружилась проблема: на холодном зимнем ветру моторы с водяным охлаждением очень быстро застывали. И чтобы запустить их, требовались неимоверные усилия. С криком: «Контакт!» — «Есть контакт!» — водители до седьмого пота крутили пропеллеры саней.

Поэтому Микулин, вернувшись, придумал специальный подогреватель. Это была труба, вставленная в другую трубу. Во внутреннюю Микулин насыпал березовые чурки, а во внешнюю налил воду и соединил ее краном с водяным радиатором мотора. Когда двигатель останавливался, водитель зажигал чурки во внутренней трубе, и она, точь-в-точь как самовар, грела воду во второй трубе. Потом открывали краник и горячая вода сифоном поступала в водяную рубашку блока, не давая ему остыть.

Вторую партию саней сделали уже из фанеры, как самолет. Сани получились более прочными. С ними у Микулина связаны незабываемые воспоминания…

Как-то поздно вечером, во время заседания коллегии КОМПАСа, зазвонил телефон на столе у Бриллинга. Николай Романович взял трубку, оборвав разговор на полуслове.

— КОМПАС слушает, — сказал он. — Откуда, откуда? — переспросил вдруг тонким голосом. — Из Чека?

Все мгновенно повернулись к нему.

— Самому товарищу Дзержинскому? — говорил Бриллинг в трубку. — К семи часам. Хорошо, будем.

Он положил трубку и повернулся к собравшимся.

— Звонили из Чека. Завтра к семи часам утра надо подать аэросани на Лубянку для поездки товарища Дзержинского.

— Куда? — спросил кто-то.

— Там скажут. Так кто же поведет сани?

Наступила тишина. Все молчали, понимая, какая ответственность ложится на их плечи.

— Кто у нас лучше всех водит сани, Александр Александрович Микулин?

— Конечно, Микулин, — зашумели все.

— Я? — Микулин встал. — Но один я отказываюсь ехать. Дайте мне человека в помощь.

— Пожалуйста. Кого? — Бриллинг вопросительно посмотрел на него.

— Архангельского. Поедешь?

— Ладно, — кивнул Архангельский. — Пойдем готовиться.

Сани готовили всю ночь. Проверяли мотор, заправили под горловину горючим бак, насыпали угля в «печку», чтобы мотор не остывал, прикрепили к борту саней запасной пропеллер.

К утру запустили мотор и стали выезжать из ворот. И в это мгновение случилась беда. Когда сани проезжали ворота, одна створка от ветра ударила по винту. Винт разлетелся на куски.

К счастью, установить запасной пропеллер было делом нескольких минут.

Микулин дал газ и, оглашая спящую улицу рокотом мотора, повел сани, выхватывая фарой узкий пучок света в ночной темноте.

Мелькнули Триумфальные ворота, Александровский вокзал и сани помчались по заснеженной Тверской. У Охотного ряда Микулин, сбросив газ, на вираже свернул и начал подниматься к Лубянской площади. У здания ВЧК они остановились. Какой-то человек подошел к ним и спросил, откуда они.

— Из КОМПАСа, в распоряжение председателя ВЧК товарища Дзержинского, — важно ответил Микулин.

Человек вернулся в здание. Начало светать. Минут через пять из подъезда вышел высокий человек в шинели, поверх которой был накинут тулуп с высоким воротником.

Дзержинский, — сразу узнал его Микулин. Дзержинский бросил острый взгляд на него и тоже узнал.

— Мы с вами, по-моему, уже виделись, товарищ? — спросил он.

— Виделись, товарищ Дзержинский, — улыбнулся Микулин. — Я задержал вашу машину, а потом чинил.

— Помню, — Дзержинский уселся на заднее сиденье и запахнул тулуп. Рядом с ним уселся другой человек. Лишь позже Микулин и Архангельский узнали, что это был Менжинский.

Чекист в черной потертой кожанке, сопровождавший Дзержинского, подошел к Микулину и Архангельскому.

— Вы подмосковные деревни хорошо знаете? — спросил он.

— Более или менее знаем, — ответили они.

— Так вот, ехать вам надо по направлению к Пушкино. В район лесоразработок. Когда доедете до леса, товарищ Дзержинский вам скажет, куда сворачивать.

Микулин дал газ, убрал тормоз, и сани тронулись с места. Они плавно шли по заснеженной мостовой, люди с изумлением смотрели им вслед: аэросани в то время были в диковину. Конечно, и Микулин, и Архангельский хотели блеснуть перед Дзержинским своим мастерством вождения и лихостью. Но среди сугробов на узких улицах города, где то и дело встречаются сани и автомобили, не дашь настоящей скорости.

Наконец, Москва осталась позади, Микулин вопросительно взглянул на Архангельского. Тот кивнул: «Давай». И Микулин дал полный газ. Мотор взвыл, а сани рванулись, как пришпоренный конь. Мимо понеслись деревенские избы, занесенные снегом, заборы, поля, леса. Так ехали около часа.

Наконец, увидели длинный санный обоз, который медленно тянулся по дороге. Дорога была узкой, не разъедешься. А тянуться за обозом — это черт знает сколько времени потеряешь. Возчики, укутанные в тулупы, мирно храпели в санях, а привычные лошади сами не торопясь шли по дороге.

Микулин решительно свернул на целину и повел сани, обгоняя обоз. Рядом была глубокая канава и Шура сжал изо всех сил руль, чтобы сани не свалились в нее. Сани встали на две лыжи, и Архангельский свесился за борт, уравновешивая их. Наконец, под самым носом у передней лошади Микулин выскочил обратно на дорогу.

— Молодцы, — сквозь шум мотора услыхали они голос Дзержинского.

Сразу же начинался крутой спуск. Сбросив газ до предела, Микулин стал спускаться.

Снова пошли мелькать мимо избы, поля, леса. Вот и густой сосновый бор. Дзержинский тронул Микулина за плечо, показывая рукой на дорогу, которая сворачивала в лес. Поехали еще тише. Вдруг впереди выросли фигуры солдат с винтовками. Что это? Засада? Микулин оглянулся на Дзержинского. Тот жестом приказал ему остановиться. Несколько человек подбежало к саням. Увидев Дзержинского, старший взял под козырек и что-то на ухо сказал председателю ВЧК.

— Чекисты, — облегченно вздохнул Микулин.

По дороге их несколько раз останавливали посты. Наконец, заснеженная колея привела их к ограде, за которой стояло несколько изб.

Дзержинский и его спутник вылезли из саней.

— Спасибо, товарищи, — кивнул им Дзержинский, сказал подбежавшему чекисту: — Позаботьтесь о водителях.

— Пожалуйста, за мной, — обратился тот с латышским акцентом к Микулину и Архангельскому.

Он привел их в жарко натопленную избу, усадил за стол, налил каждому по стопке коньяку и поставил перед ними дымящийся котелок щей и сковородку с кашей и мясом.

Только сейчас, когда нервное напряжение спало, Микулин понял, как он устал, продрог и голоден. Наевшись, оба залезли на печку спать.

«Куда мы привезли Дзержинского? — пронеслось в голове у Шуры. — Как все таинственно, лес, засады…»

Проснувшись на следующий день, они пошли запускать мотор, он так замерз за ночь, что хотя оба стали мокрыми от пота, он так и не завелся. Из соседней избы позвонили по телефону в КОМПАС. Приехал Пуржелис на вторых санях и привез запасной винт и склянку с эфиром. На следующий день с помощью эфира удалось запустить двигатель, и Микулин с Архангельским возвратились домой. В Москве Бриллинг сразу же сказал, что товарищ Дзержинский просит их завтра зайти. Утром следующего дня оба были на Лубянке. Дзержинский принял их в небольшом особняке на Сретенке, рядом с главным зданием.

— Я пригласил вас, товарищи, — сказал Дзержинский, — чтобы поблагодарить за поездку. Я первый раз ехал в аэросанях и убедился, как они необходимы зимой. Ваш КОМПАС делает хорошее дело. Нет ли у вас каких-нибудь просьб ко мне?

— Феликс Эдмундович, — решился Микулин, — во время испытательных пробегов приходится ездить далеко от Москвы. Время сейчас не спокойное.

— Знаю, — кивнул Дзержинский.

— А мы ездим абсолютно безоружные. Нельзя ли нам выдать револьверы?

— Можно, — ответил Дзержинский и повернулся к секретарю. — Оформите разрешение и выдайте товарищам оружие.

Крепко пожав руку Дзержинскому, они вышли в приемную. На столе у секретаря уже лежали в желтых кобурах два небольших браунинга, и секретарь, спросив их фамилии, заполнил бланки разрешений на ношение оружия.

Микулин и Архангельский перепоясали полушубки ремнями с пистолетами и гордые вернулись в «Яр».

Зимой следующего, двадцатого года несколько аэросаней отправились в пробег по маршруту Москва — Тверь — Петроград — Кронштадт. Пожалуй, впервые в истории аэросани заскользили по льду Финского залива. Спустя еще год они вновь появились там — с красным флагом и пулеметом «Максим», когда Красная Армия вместе с делегатами X съезда РКП(б) штурмовала мятежный Кронштадт.

Двадцатый год начался в семье Жуковских и Микулиных с большой радости. Леночка вышла замуж. Мужем ее стал ученик Жуковского Юрьев, первым в мире сделавший расчет геликоптера, впоследствии — действительный член Академии наук СССР.

Правда, в душе Шура недоумевал: за Леночкой уже давно ухаживал Володя Ветчинкин, но почему-то она избрала Юрьева. Кто может понять психологию девушек?

Жуковский был рад счастью дочери. Но его могучий организм, подточенный напряженной работой, начал сдавать. Николай Егорович неожиданно заболел воспалением легких. По указанию Совнаркома его поместили в лучший санаторий в подмосковном Усове. Туда по нескольку раз в неделю ездили к нему Александр Александрович Микулин и Вера Егоровна, к тому времени перебравшаяся в Москву, и Шура, и Стечкин, и Архангельский, и Ветчинкин, и все его ученики.

Наконец, к общей радости, Жуковский стал поправляться. Но тут на него обрушилось новое горе. Леночка заболела менингитом и скоропостижно 15 мая 1920 года умерла. Архангельский и Стечкин отправились к Донскому монастырю искать место на кладбище для могилы Леночки. Если бы они знали, что меньше, чем через год, здесь же они опустят в могилу своего любимого учителя…

Смерть дочери так потрясла Жуковского, что у него в августе произошло кровоизлияние в мозг. И тем не менее он не сдавался. Едва ему стало лучше, как он вновь, лежа в постели, полупарализованный, принялся за работу.

Осенью Ветчинкин приехал к Микулину, Архангельскому и Стечкину. В это время «три мушкетера» снимали квартиру в Глазовском переулке, рядом со Смоленской площадью.

— Я только что от Николая Егоровича, — сказал Ветчинкин, кладя на стол исписанные листки. — Он передал мне статью для печати. Когда я начал ее редактировать, то увидел, что Николай Егорович в одном месте ошибся в расчетах: написал синус вместо косинуса. А потом начал от него избавляться. Как быть? Сказать об ошибке Николаю Егоровичу нельзя, это его огорчит, что при его состоянии просто опасно. А печатать с ошибками тоже нельзя. К тому же, Николай Егорович ждет корректуру этой статьи. Что делать?

Микулин, Стечкин и Архангельский молчали, внимательно разглядывая рукопись. Ошибка Жуковского была налицо. Наконец, Архангельский предложил:

— Давайте поедем в ЦАГИ к Туполеву. Он что-нибудь придумает.

В здоровенном компасовском «кадиллаке» все четверо поехали к Туполеву. Тот внимательно выслушал их и, достав несколько листков бумаги, положил их на стол.

— Сейчас мы, — сказал он, — снова будем каждый в отдельности выводить формулу по методике Николая Егоровича, но без ошибок. Потом посмотрим, что у нас получится.

Все пятеро уселись за стол и заскрипели перьями. Через полчаса Туполев внимательно просмотрел ответы.

У всех они сошлись.

— А что у Николая Егоровича? — сказал Ветчинкин, сравнивая формулу Жуковского с полученным ими ответом.

— Что за черт! Да ведь у него тоже правильный ответ!

— Не может быть! — удивился Стечкин.

С изумлением уставились на рукопись Жуковского, действительно, конечная формула была правильной.

— Ну, тем лучше, — проговорил довольный Туполев, — значит, все в порядке и будем печатать наше решение.

Но как дядя Коля умудрился найти правильный ответ, даже напутав в вычислениях? Эта мысль не давала Микулину покоя.

И когда, через несколько дней он, Архангельский и Стечкин повезли корректуру к Жуковскому в Усово, Шура вдруг спросил Жуковского:

— Дядя Коля, а ты знаешь, что при выводе формулы ты перепутал синус с косинусом. Как же тебе удалось получить правильный ответ? А конечная формула у тебя правильная, мы проверяли.

Жуковский улыбнулся.

— Так ведь мне еще в начале ясен конечный результат. А доказательство я пишу не для себя, а для вас.

Двадцатый год для Жуковского был знаменательным — исполнялось 50-летие его научной деятельности. Московские ученые преподнесли ему лавровый венок и винт НЕЖ — названный по начальным буквам его имени, отчества и фамилии, который он сам рассчитывал.

Жуковский прожил большую жизнь. Но самое большое счастье ему было суждено испытать в конце своего жизненного пути. Владимир Ильич Ленин подписал знаменитое постановление Совета Народных Комиссаров. Это была огромная радость не только для Николая Егоровича, но и для всех его учеников.

Жуковский был счастлив, но силы его уже были на исходе. В один из приездов сына Сергея, Шуры Микулина и Бори Стечкина он, старый профессор, проэкзаменовавший за свою жизнь тысячи студентов, принял у сына, студента Института инженеров воздушного флота последний экзамен по механике.

Он помнил, что обычно в канун Нового года в Орехове всегда была елка и попросил, чтобы и ему поставили небольшую елочку в палату.

В ночь на Новый год у Жуковского произошло вторичное кровоизлияние в мозг. И 17 марта его не стало.

В последний раз поехали в Усово к Жуковскому Микулин, Стечкин, Архангельский. Поехали для того, чтобы перевезти гроб с его телом в Москву в техническое училище, где должна была состояться гражданская панихида.

В ту зиму двадцать первого года в Подмосковье выпало очень много снега, и большой «кадиллак» с Архангельским за рулем не смог доехать до санатория. Микулин и Стечкин отправились за гробом, а Архангельский, развернув автомобиль, ждал их на дороге.

Через час они появились, подталкивая сани, на которых стоял гроб. Потом они его положили поперек бортов машины и отправились в Москву.

Миновав Басманную, Архангельский вдруг увидел, что у Елоховской церкви стоит толпа. Он сбавил ход. Это были студенты разных московских вузов, пришедшие проститься со своим старым профессором. Студенты стояли шпалерами вдоль улиц, по которым Архангельский вел машину. Было очень-очень тихо и только что-то в кардане автомобиля пощелкивало как метроном. Микулин и Стечкин, не стыдясь слез, стояли у гроба Жуковского. Когда похоронная процессия медленно направилась на кладбище, над ней пронеслись самолеты, и летчики, прощаясь с «отцом русской авиации», сбросили на гроб букеты фиалок.

Жуковского похоронили рядом с Леночкой, а его сын Сережа переехал к Вере Егоровне. Но и он ненадолго пережил отца — в 1924 году Сережа скоропостижно скончался от перитонита.

Со смертью Жуковского совпало и закрытие КОМПАСа. Во время заседания в Москве X съезда партии в Кронштадте вспыхнул мятеж.

Все сани, бывшие на ходу в конюшне «Яра», срочно ремонтировались, на них устанавливались пулеметы, и они отправлялись в Питер, чтобы принять участие в штурме мятежной крепости. А после того как в КОМПАСе уже не оказалось саней, последовал приказ о его роспуске. И все разбрелись кто куда. Архангельский — в ЦАГИ, Стечкин — в МВТУ.

Микулин не знал, куда деваться. Больше всего он хотел строить моторы. Но где их строят в стране, только что вынесшей семь лет мировой и гражданской войны, сотрясаемой мятежами и кулацкими восстаниями, умирающей от голода и тифа, погружающейся, по мнению Герберта Уэллса, «во мглу»…

А пока Микулин столкнулся с элементарной проблемой — как заработать себе на хлеб насущный. В КОМПАСе жилось неплохо, потому что всем служащим в получаемый паек включали спирт. Спирт, разумеется, Микулин не пил, но зато на Сухаревке на него можно было выменять много продуктов. А как быть сейчас? К тому же надо помогать маме и папе.

Вскоре ему удалось устроиться на небольшой полукустарный заводик в должности сразу и директора, и главного инженера, и главного конструктора, и главного технолога. А выпускать надо было железные миски. Микулин долго возился с ремонтом допотопного пресса и с изготовлением штампа. Но когда начали штамповать миски, они из-под пресса выходили с рваными днищами. Микулин недоумевал, в чем дело. Может быть, смазать чем-нибудь штамп, чтобы уменьшить трение металла о металл. Но чем? А что, если пойти по обратному пути, сделать поверхность железного листа гладкой, счистить с него ржавчину? Попробовал, сам до седьмого пота сдирал наждаком с железного листа рыжую ржавчину, — получилось. Теперь второй вопрос: как в дальнейшем очищать железо от ржавчины? Вручную это очень сложно. Попробовал потравить кислотой — опять получилось. И вскоре у пресса к концу рабочего дня громоздилась куча мисок.

Конечно, миски — это не мотор, но все-таки приятно решить и такую задачу.

К этому же времени относится первое знакомство Микулина со многими артистами прославленного МХАТа и самим Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко. Было это так. Однажды знакомая актриса рассказала Микулину, что Немирович-Данченко решил поставить во МХАТе музыкальный спектакль «Дочь мадам Анго».

Но вот беда, когда из переоборудованной оркестровой ямы понеслась музыка, звук пошел не в зал, а куда-то под сцену. В середине партера уже не слышно оркестра, про бельэтаж и балкон говорить нечего. Что бы изобрести такое, чтобы спектакль стал возможным? Изобрести? Микулин всегда был готов, тем более что сложилась столь необычная ситуация.

Он тщательно побрился, пристегнул свежий крахмальный воротничок и отправился в Камергерский переулок во МХАТ.

Немирович-Данченко встретил Микулина очень приветливо и тут же пригласил на репетицию оркестра. Действительно, в зале музыка была еле слышна. После репетиции Микулин спустился в оркестровую яму. А поднявшись на сцену, сказал Немировичу-Данченко:

— Владимир Иванович, прикажите на пол оркестровой ямы уложить битое оконное стекло. Звук, в соответствии с законами физики, отразится от него и пойдет наверх, в зал.

— Неужели этого будет достаточно? — удивился режиссер.

— Попробуйте. Риск не велик.

— Верно.

Через два дня уложили стекло в оркестровой яме, и музыка стала слышна в зале.

Вскоре Немирович-Данченко опять обратился к Микулину: механизм вращения сцены очень грохотал. Надо было уменьшить шум.

Осмотрев механизм, Микулин увидел, что главным источником шума являются опорные металлические катки. Он рекомендовал заменить их обычными автомобильными колесами с пневматическими шинами.

Наконец, Микулин помог установить над сценой спринклерные установки, которые в случае пожара заливали сцену водой, а при нужде изображали дождь. Часто бывая в театре, общительный Микулин быстро познакомился и потом подружился со многими молодыми артистами, особенно с Михаилом Яншиным.

Казалось, на жизнь нечего жаловаться. Микулин хорошо зарабатывал на заводе. Знакомства завел самые интересные, стал свой человек в артистической среде. И тем не менее он с острой тоской вспоминал и сарай, в котором ржавел АМБС, и конюшню «Яра». Ему казалось, что из жизни ушло самое главное — радость творчества, сознание своей значимости.

Вот почему он буквально подскочил, когда услышал, что Николай Романович Бриллинг организует первый в стране научно-исследовательский автомоторный институт — НАМИ.

В тот же вечер он позвонил Бриллингу домой.

— Куда же вы пропали, Александр Александрович? — услышал он в трубке бодрый голос Бриллинга. — Я вас уже давно ищу. Мы собираем наших старых компасовцев. И Евгений Алексеевич Чудаков уже с нами. И много других инженеров. Собственно говоря, все штаты заполнены.

— А как же я? — заволновался Микулин.

— К сожалению, осталась скромно оплачиваемая должность старшего чертежника.

— Сколько? — поинтересовался Микулин.

Бриллинг сказал. Микулин прикинул — зарплата чертежника была почти в десять раз меньше того, что он зарабатывал на мисках.

— Все равно, Николай Романович, я согласен.

— Ну, и отлично, — сказал Бриллинг, — завтра сдавайте свои дела. А послезавтра милости прошу. Будем вместе строить моторы.