Взлет

1. ВЕЧЕР В ОРЕХОВЕ

Лучи вечернего солнца, пробиваясь сквозь листву столетних дубов и лип, играли солнечными зайчиками на ряби небольшого пруда и отражались в окнах бревенчатого дома-усадьбы. Дом был старинный, построенный еще в 1786 году, и тес, которым были обшиты бревна, более чем за столетие приобрел темный цвет мореного дуба. Перед домом большая клумба с расцветшими розами, гелиотропами и табаком наполняла теплый воздух нежным ароматом. Из растворенной двери на пустынную веранду неслись нежные звуки шопеновского вальса. Таким было Орехово — усадьба профессора Жуковского в 1906 году, когда имя его было уже известно всей России.

Но вот рояль умолк и на веранду вышла высокая сухощавая сестра Жуковского — Вера Егоровна. В парке ни души.

Она позвала:

— Коля! Шура!

Позвала снова. На веранду выбежала горничная.

— Вера Егоровна, Шура вместе с Николаем Егоровичем ушел.

— Куда? В сарай?

— Нет, на околицу, к кузнецу. Змеев запускать.

— А Шура не в сарае? Иди проверь.

Горничная метнулась с веранды.

Седая женщина в старинном чепце — мать Жуковского Анна Николаевна, опираясь на палку, подошла к дочери.

— Верочка, где же Шура и Коля? Чай пить пора.

— Убежали змея запускать. Понимаешь, мама, Шура здесь, в Орехове, ни на шаг не отстает от Коли.

Подбежала горничная.

— Вера Егоровна, сарай заперт.

— Слава богу, — сказала Анна Николаевна. — Знаешь, Верочка, мне кажется, что тебе придется с Шурой, который явно хочет стать изобретателем, нести такой же тяжелый крест всю жизнь, как и мне с Колей.

— Поверьте мне, Анна Николаевна, — в дверях стоял высокий стройный шатен с необыкновенно ясными голубыми глазами — зять Анны Николаевны Александр Александрович Микулин. — Поверьте мне, — продолжал он, поглаживая бородку, — что миллионы матерей не только России, но, смею вас уверить, и в Европе, завидуют вам, матери знаменитого ученого, профессора Жуковского. И что касается меня, то я, как отец, был бы очень счастлив, если бы Шура пошел по стопам Николая Егоровича.

— А сарай? — повысила голос Анна Николаевна. — Ребенок чуть не погиб.

— Ну, не преувеличивайте. К тому же у Шуры были самые благородные побуждения.

…В последний месяц пребывания в Орехове в 1906 году сарай стал притчей во языцех.

Шура Микулин, одиннадцатилетний реалист, единственный племянник Николая Егоровича Жуковского, решил построить машину для того, чтобы вращать барабан колодца и таким образом механизировать подъем ведра с водой. Перед этим зимой, в Киеве, он как-то вместе с отцом был на электростанции и внимательно осмотрел паровую турбину.

«Вот бы устроить в Орехове электрическое освещение», — мелькнуло у него в голове. Но когда он увидел генератор, то понял, что из этого ничего не выйдет. Весной вся семья Микулиных, как обычно, приехала из Киева в Орехово, и Шура тотчас же помчался в заветный сарай. Сарай действительно был заветным: подумать только, ведь там была мастерская для ремонта жатки, плугов, веялок и других машин, там были тиски, все слесарные инструменты и, главное, кузнечный горн с мехами. Из листа жести Шура быстро вырезал диск, нарезал на нем лопасти, молотком загнул их и насадил турбину на вал. В углу сарая валялась большая жестяная банка. «Это котел», — подумал Шура и начал припаивать к ней крышку и трубки.

Через два часа котел был готов, Мальчик схватил его под мышку и бросился к колодцу. Зазвенела цепь, разматываясь с барабана, и в глубине колодца послышался всплеск. Шура начал торопливо вертеть ручку.

«Почему надо вертеть ручку? — подумал он. — А что если турбину приспособить. Тогда энергией пара можно будет поднимать ведра».

Принеся наполненную водой банку, он установил ее прямо на тлеющие угли кузнечного горна, подсоединил трубку котла к турбине и начал орудовать мехами.

Угли вспыхнули ярким пламенем. Мальчик прислонился к верстаку, терпеливо ожидая, когда вода в банке закипит. Скоро вода начала клокотать, и из трубки вырвалась струя пара. Шура быстро направил ее на лопасти турбины. Несколько секунд колесо было неподвижно, затем, как бы нерешительно, медленно начало поворачиваться, потом все быстрее и быстрее и вот колесо уже стремительно вращается. Как завороженный смотрел он на свой первый двигатель, А что турбина может сделать полезного? Он оглянулся, хотел найти какой-нибудь предмет. На глаза попалась большая гайка. Он прикинул ее на руке — пожалуй, полфунта будет.

Шура осторожно снял котел с горна. Турбина, покрутившись, остановилась, и он начал привязывать к валу веревочку с гайкой. Когда он вновь пустит пар, вал, вращаясь, намотает на себя веревочку и поднимет гайку. Гайка весит полфунта. Ведро с водой раз в пятнадцать больше. Тогда можно будет прикинуть, каких размеров надо делать новую турбину.

Шура вновь поставил котел в горн и деловито взялся за меха. Минута, другая. Вода кипит, струйка пара бьет в лопасть турбины, а она, проклятая, ни с места, Шура начал еще сильнее раздувать пламя.

Раздался громкий треск, что-то с шумом пронеслось над головой и с силой врезалось в стену сарая. Одновременно мальчик ощутил в мочке уха сильную боль. Окутанный облаком пара, он недоуменно оглянулся. Разорванная на куски банка валялась около стены. Турбина куда-то улетела. Потрогал левое ухо: на руке кровь.

В эту минуту распахнулась дверь и в сарай заглянул кучер Прохор Гаврилович.

— Батюшки! — закричал он. — Мальчик убился!

Он схватил Шуру на руки и бегом бросился к дому.

Что было потом, лучше не вспоминать. Старшие сестры, Вера и Катя, увидя окровавленного брата, дружно завизжали. На их визг прибежала мать, которая чуть было не упала в обморок. А бабушка тут же приказала дяде Коле скакать за доктором. Доктор приехал очень быстро, продезинфицировал рану, наложил шов, сделал перевязку и уехал. Бабушка, ворча, тут же приказала уложить его в постель, объяснив дяде Коле, что во всем виноват он, и нечего ребенка сбивать с панталыку, а когда Шура попытался вступиться за дядю Колю, так грозно цыкнула на него, что он с головой спрятался под одеяло.

Вконец огорченный Жуковский принялся ходить по комнатам, сгорбившись и размахивая носовым платком, который он неизменно держал за кончик. Такое поведение Жуковского на «домашнем языке» означало, что он очень огорчен и расстроен и что его надо оставить в покое…

…На берегу пруда показалась высокая, сутулая фигура Жуковского. Рядом с ним вприпрыжку спешил высокий голубоглазый мальчик.

Подойдя к веранде, Жуковский аккуратно положил змея и улыбнулся, сверкая черными цыганскими глазами.

— Ну вот и мы, — сказал он тонким высоким голосом, который удивительно не вязался с его массивной фигурой и окладистой черной бородой с седыми прядями.

— Наконец-то, — отозвалась Вера Егоровна, — а то уж мы за тебя и Шуру волноваться началу. Мойте руки и идем пить чай.

В большой гостиной на столе пыхтел самовар, и Анна Николаевна разливала чай. Справа от нее сел Жуковский, около него Шура, а слева от Анны Николаевны по обычаю устроился Александр Александрович Микулин с женой Верой. Дальше их дочери: старшая, Вера, и младшая, Катя. Рядом малыши — дети Жуковского, Лена и Сережа.

Здесь, за столом, сразу же ощущалось своеобразие черноглазого Жуковского, не похожего ни на кого из семьи. За эту цыганскую черноту сестры прозвали его Жук. Все остальные в семье были светловолосыми шатенами, а Шура даже блондин, высокие, стройные и все с голубыми глазами.

В молодые годы Александр Александрович — студент Императорского Московского технического училища частенько бывал в доме профессора Жуковского. В это же время Верочка Жуковская заканчивала женскую гимназию. Заприметив молодую девушку, Александр Микулин стал использовать каждый предлог, чтобы побывать в гостях у своего профессора, благо тот проявлял большой интерес к работам способного студента и в конце вечера неизменно приглашал его в столовую, где к вечернему чаю появлялась Верочка. Это была любовь с первого взгляда, и, когда Александр Микулин окончил училище и явился с букетом роз просить Анну Николаевну и Николая Егоровича руки своей избранницы, он тотчас же получил согласие.

Свадьбу было решено сыграть в Орехове, тем более что Микулин, после того как он получил диплом инженера-механика, был назначен во Владимир фабричным инспектором.

В назначенное время свадьбу сыграли, хотя не обошлось и без курьеза, причиной которого была все та же удивительная рассеянность Жуковского. В день свадьбы он встал на рассвете и заявил, что пойдет в лес настрелять дупелей и бекасов для праздничного стола — охотник он был превосходный. Через три часа он воротился вместе с любимым псом Фаустом и отдал застреленную им дичь кухарке.

Но вот настало время ехать в церковь, стали запрягать лошадей, а Жуковский пропал. Анна Николаевна испугалась — не случилось ли чего в лесу, но кухарка сказала, что Жуковский уже вернулся. Обегали весь дом — безрезультатно, выбежали в парк аукать, нет ответа. Наконец, раздался собачий лай и на аллею выскочил Фауст, а за ним смущенный Жуковский. Оказалось, ему в голову пришла одна мысль, он сел под деревом тут же в парке ее записать и так увлекся, что не слышал голосов. Хорошо, что Фауст сообразил, что его ищут, и начал лаять.

Брак Александра Александровича и Веры оказался очень счастливым. Первую дочь в честь матери назвали Верой, вторую Катей, и сына в честь отца нарекли Александром. Микулиным часто приходилось переезжать из города в город. Вначале был Владимир, потом Одесса и, наконец, Киев, где Александр Александрович служил окружным фабричным инспектором.

В те времена в обязанности фабричного инспектора входили не только проверка состояния техники безопасности на заводах и фабриках, но и надзор за взаимоотношениями рабочих и хозяев. Последние очень не любили Микулина за его честность, принципиальность и неподкупность. А главное, за то, что он неизменно старался в спорах становиться на сторону рабочих. Власти тоже косились на Микулина с подозрением — господин фабричный инспектор то и дело выступал со статьями, в которых чересчур откровенно для государственного чиновника писал об ужасном положении рабочих, А уж после того как руководитель социал-демократов Ульянов-Ленин начал ссылаться в своей статье на работы Микулина, то и охранка стала исподтишка присматриваться к нему: не революционер ли?

В получившей широкую известность брошюре «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах», изданной в 1895 году, Владимир Ильич Ленин писал:

И далее, говоря о нарушении закона хозяевами, которые обманным путем присваивали себе штрафы, вместо того, чтобы штрафы образовывали специальный штрафной капитал, который предназначался для удовлетворения нужд рабочих, В. И. Ленин писал:

В других статьях и книгах Александр Александрович Микулин ратовал за 8-часовой рабочий день, за право рабочих объединяться в профсоюзы, за необходимость социального страхования и создания больничных касс.

Все это компрометировало фабричного инспектора в глазах властей, но расправиться со смутьяном они не смели. Ведь помимо всего он был автором первых книг, написанных в России по вопросам охраны труда и техники безопасности, он читал лекции по этому курсу в Киевском политехническом институте, был членом многих научных обществ, пользовался большой популярностью в кругах интеллигенции и особенно среди киевского студенчества. Почти все свое жалованье он отдавал в фонд помощи бедных, или, как тогда говорили, недостаточных студентов. Туда же шел и гонорар за чтение лекций.

Во время бурных дней первой русской революции Шура Микулин, вернувшись домой из реального училища, с изумлением увидел, что квартира буквально битком набита бедно одетыми стариками, женщинами и детьми, молча сидевшими по углам. Изредка они между собой о чем-то тревожно шептались по-еврейски. А в кабинете у отца Шура увидел человек восемь студентов. Сестра Катя в коридоре негромко сказала ему:

— Студенты привели их к папе. Сегодня в Киеве будет еврейский погром. И студенты прячут стариков и детей. Спать ляжешь сегодня с папой в кабинете. Твоя комната занята. Иди на кухню, помоги нам разносить чай и бутерброды.

Вечером в кабинете у отца мальчик прикорнул на диване. Александр Александрович сидел за столом у лампы с зеленым абажуром и, скрипя пером, что-то писал. Потом он подошел к сыну.

— Не спишь?

— Нет, папа, — ответил мальчик. — А почему ты их спрятал? Погромщики к нам не придут?

— Видишь ли, Шура, у русского интеллигента есть обязанности. И одна из них — презирать тех людей, которые организуют еврейские погромы. Ну и, конечно, надо помогать этим несчастным, Даже, если ты при этом рискуешь.

— Всегда?

— Всегда. Помнишь, как сказал Галилей? «А все-таки она вертится».

— Да.

— Так вот, нельзя ни при каких обстоятельствах отказываться от своих принципов.

Таким был Александр Александрович Микулин.

В Киеве Шура поступил в Екатерининское реальное училище, где большинство предметов преподавали на немецком языке. И немецкий, и французский Шура выучил еще в детстве. В семье был обычай: по вторникам в доме говорили только по-немецки, по пятницам — по-французски. Этот обычай соблюдался и потом, когда Микулины приезжали в Орехово. И Жуковский тоже был обязан в эти дни говорить по-немецки и по-французски. Шуре приходилось говорить, хотя бы уже потому, что по-русски у бабушки не допросишься вкусных сливок с клубникой. Вообще, бабушка Анна Николаевна была окружена в семье всеобщим уважением и любовью. Она отличалась строгостью — ее побаивались и дочери, и сам Жуковский.

В молодости бабушка слыла красавицей, и даже сейчас, в старости, она сохранила остатки былой красоты. В ее характере всегда проявлялась воля и энергия. В молодости, влюбившись в Егора Жуковского — скромного инженера-путейца, она, ведущая род от Стечкина — стольника царя Ивана Грозного, махнув рукой на сословные предрассудки, вышла замуж за бедного и незнатного молодого человека. Была она богомольной. А Шура к тому времени, обладая достаточными знаниями физики, не только сомневался в истинности святого писания, но и в реальности бога. Тем более что и отец был атеистом. Но, чтобы не огорчать бабушку, все иногда ходили в церковь. Впрочем, Шура, если и отказывал богу в сверхъестественных силах, то признавал их за бабушкой. А этим летом в Орехове была засуха. И бабушка велела позвать попа и устроить молебен в поле о ниспослании дождя. Перед тем как идти со всеми молиться, Шура забежал в гостиную и бросил взгляд на барометр. Он показывал «ясно». И тем не менее после молебна к вечеру пошел дождь. Нет, определенно бабушка имела большое влияние на бога.

Шура рано выучился читать, как все дети, увлекался книжками Фенимора Купера, Майн Рида. Но больше всего он полюбил Жюль Верна, благо дядя Коля тоже предпочитал его прочим писателям, уже даже будучи профессором, и покупал все его книги, переведенные на русский язык, а те, что не были переведены, покупал в подлинниках.

Среди других вещей дяди Коли Шура облюбовал велосипед, который тот привез из Парижа. Кстати, Жуковский одним из первых привез велосипед в Россию. Велосипед же потребовался Жуковскому, чтобы использовать крылья Лилиенталя. Еще в 1895 году, будучи в Германии, Николай Егорович подружился со знаменитым Отто Лилиенталем — инженером и конструктором планеров. На планерах своей конструкции Лилиенталю удавалось с вершин высоких холмов совершать полеты на дистанцию в сто и более метров. Он висел на парящих крыльях. Каждый такой полет был сопряжен с большим риском, и это удваивало восхищение Жуковского мужеством изобретателя. Много вечеров провели они вместе. Жуковский к тому времени уже написал свою знаменитую работу «О парении птиц», где он впервые теоретически обосновал процесс парения в воздухе. А Лилиенталь в ответ подарил ему свой планер.

Спустя год Лилиенталь разбился во время одного из полетов.

Жуковский же, учтя ошибки Лилиенталя, решил использовать подаренный планер, летая на нем не с высоких холмов, когда пилот подвергается опасности, а прямо с земли. Для этого-то он и решил воспользоваться велосипедом. Надев на себя крылья, сперва разогнаться, а потом взлететь.

Но прежде чем разогнаться на велосипеде, надо было научиться на нем ездить. Наука эта стоила Жуковскому множества синяков, ссадин и шишек, которые он заработал во время своих бесчисленных падений. Шура же, напротив, очень быстро научился ездить на велосипеде стоя, так как сидя до педалей не доставал.

После этого он начал изводить дядю Колю идеями об усовершенствовании велосипеда. Правда, изобрести новый велосипед Шуре Микулину тогда не удалось, но и отцу, и дяде, и матери стало ясно, что перед ними будущий инженер. От этого и зависело, куда отдать ребенка: в гимназию или реальное училище. Впрочем, гуманитарные способности у мальчика были, а кроме того, сам Александр Александрович, на Шурино несчастье, заметил, что у сына абсолютный слух и заставил его учиться играть на скрипке.

Учился Шура в реальном училище в общем хорошо, но без особого прилежания. Если предмет ему нравился, он его учил с интересом. Если нет — кое-как. Но нравилась Шуре только физика, и то в первую очередь потому, что в физическом кабинете можно было делать очень интересные опыты. И мальчик часами пропадал там. Но поскольку в опытах без теории нельзя было обойтись, он начал увлекаться и самой физикой. Тем более что и папа, и дядя Коля в любую минуту могут объяснить, почему электромотор крутится, почему стрелка компаса на север смотрит, почему рыба в воде плавает и не тонет, хотя она согласно-закону Архимеда должна утонуть.

Однако больше всего Шура любил что-нибудь мастерить сам в своей комнате.

Осенью семья Микулина возвращалась в Киев — детям нужно было продолжать учебу.

Однажды весной 1907 года во дворе своего дома Шура услышал страшный треск. Звук доносился из соседнего двора, отгороженного высокой кирпичной стеной. В одно мгновение Шура забрался на дерево, а с него перескочил на стену. В центре двора стоял автомобиль — большой, черный, похожий на фаэтон. Колеса были с тонкими спицами, радиатор узкий и длинный. Верх машины открыт. Капот поднят, и у мотора, из радиатора которого валил пар, суетился шофер.

Затем шофер заглушил двигатель и по-немецки крикнул дворнику, стоявшему поблизости с метлой, чтобы он принес воды. Дворник, не понимая немецкого языка, продолжал стоять, вопросительно глядя на шофера, а тот выходил из себя.

Наконец-то Шуре по-настоящему повезло с его немецким. Он спрыгнул с забора, одернул мундирчик и решительно подошел к дворнику.

— Вам этот господин приказывает немедленно принести воды.

— Сей момент, — ответил дворник и побежал.

Микулин подошел к шоферу.

— Я перевел дворнику ваше приказание, — начал он, стараясь как можно четче произносить немецкие слова, — он сейчас принесет воду.

Услышав родную речь, немец расцвел.

— Вы немец? — спросил он Микулина.

— Нет, я русский, мое имя Александр Микулин, а немецкий я знаю с детства. Кроме того, в нашем реальном училище преподают на немецком и среди учеников почти половина немцев.

— Очень рад с вами познакомиться, герр Микулин. Моя фамилия Шрайбер, Август Шрайбер, механик из Мюнхена.

— Очень раз знакомству, герр Шрайбер, — сказал Шура светским тоном. — А какой марки ваш автомобиль?

— Даймлер-Бенц. Это последняя модель.

Подбежал дворник с ведром. Немец начал заливать воду в радиатор.

— Разрешите вам помочь, герр Шрайбер. — Микулин еще не был уверен, пустит ли его шофер к машине.

— Пожалуйста.

Лед был сломан. Шура залил воду в радиатор, а затем, взяв тряпку, начал уверенно протирать ветровое стекло и кузов.

Шрайбер присел на подножку, раскурил сигару и начал рассказывать о себе. Он механик, жил в Мюнхене, богатый господин из Киева, у которого несколько сахарных заводов, купил, будучи в Германии, автомобиль и нанял его шофером на два года. За это время он скопит денег на собственную мастерскую по ремонту автомобилей.

— А вы умеете ремонтировать автомобили, герр Шрайбер? — спросил Шура.

— Конечно. С этим условием меня и приняли на работу. Ведь у вас в городе нет ремонтной мастерской.

— И вы мне покажете, как это вы делаете, герр Шрайбер?

— С удовольствием, герр Микулин. Ведь мне здесь так скучно. Русского я еще не знаю. И почти не с кем поговорить.

Шура был на седьмом небе от радости. Для такой удачи не то что немецкий, китайский не жаль выучить. В то время автомобилей в Киеве было несколько штук. Принадлежали они очень богатым людям. А тут тебя пустят помогать.

Может быть, удастся даже научиться водить машину. Как хорошо бы прокатиться!..

Словно угадав его мысли, Шрайбер щелкнул крышкой часов и сказал:

— Мне сейчас надо ехать к хозяину. Если хотите, я могу вас немного прокатить. Но сначала нужно завести мотор. Покрутите ручку спереди.

Не помня себя от счастья, Шура кинулся к радиатору, яростно крутанул ручку раз, другой. Мотор заурчал. Микулин одним махом вскочил в машину и, хлопнув дверцей, уселся рядом с шофером.

Машина тронулась и выехала на улицу. Лошади испуганно шарахнулись. Шрайбер нажал резиновую грушу гудка. Второй раз ее уже нажимал Микулин. Все прохожие оборачивались вслед автомобилю.

На углу улицы Шрайбер притормозил, и Шура, попрощавшись, вышел из машины.

— Приходите еще, — приветливо сказал шофер.

Вечером, после уроков, Шура вошел в кабинет отца.

— Папа, а как устроен мотор автомобиля?

Александр Александрович взял карандаш и начал набрасывать схему. Первую лекцию через час прервала мама, позвав всех ужинать.

На следующий день после уроков Шура опять сидел на заборе, дожидаясь, когда автомобиль въедет во двор. На сей раз он помогал сменить масло в двигателе и пришел домой грязный, как трубочист. При виде его мама только всплеснула руками и отправила немедленно мыться. А вечером Шура опять отправился в кабинет к отцу. Но вместо лекции Александр Александрович положил на стол две книжки — одну на русском, другую на немецком языке. Постукивая по ним пальцем, сказал:

— Если тебя действительно интересует, как устроен автомобиль, внимательно прочти обе книги. Если что встретится непонятное, я объясню.

Целый месяц Шура штудировал обе книги. Днем он помогал Шрайберу. Через два месяца шофер сказал, что завтра начнет разбирать двигатель. Разумеется, Микулин разбирал двигатель сам, под присмотром Шрайбера. Потом они меняли поршни и поршневые кольца, счищали нагар в цилиндрах и делали многое другое. Шрайбер был очень доволен — в Микулине он неожиданно нашел благодарного ученика. А Шура с огромным интересом собирал мотор, который теперь он знал до последних деталей. Когда он сказал об этом Шрайберу, тот удивился и не поверил.

— Хотите, я перечислю все детали, которые я собирал, — весело сказал Микулин и начал перечислять. Шрайбер, попыхивая сигарой, медленно кивал. Наконец, Шура закончил и вопросительно взглянул на шофера. Тот молча пососал сигару, встал и, хлопнув Микулина по плечу, сказал:

— Вундеркинд.

А затем, пройдясь по каретнику, который служил гаражом, добавил:

— Надо научить вас водить автомобиль.

Услышав это, Шура от радости подпрыгнул.

Но изучив мотор, Микулин стал одержим идеей сделать двигатель собственной конструкции. В его тетрадях стали появляться схемы всевозможных двигателей внутреннего сгорания, паровых турбин. Затем Шура придумал двигатель, который назвал коловоротным.

По замыслу Микулина мотор должен был представлять из себя цилиндр, разделенный вращающимся треугольным поршнем. В одной половине цилиндра происходит рабочий ход — газ расширяется — и поршень поворачивается, вращая вал. В общем, идея чем-то напоминала двигатель Ванкеля, который начал применяться на автомобилях в 60-х годах нынешнего века.

Теперь настала очередь его сделать. Единственным местом, где двигатель можно было собрать — физический кабинет в реальном училище. Но заниматься там разрешено лишь в течение трех часов после уроков, а за это время много не сделаешь. Потом, звеня ключами, являлся швейцар и, выпроводив Микулина, запирал кабинет. Надо было каким-то образом завоевать себе то, что сегодня именуется конструкторско-экспериментальной базой, и борьбе за которую уже в зрелом возрасте Микулин отдал полжизни.

Взглянув повнимательнее на швейцара, выгонявшего его из физического кабинета, Микулин обнаружил на его красной физиономии сизого цвета нос, красноречиво говоривший о склонности его владельца к горячительным напиткам. Мысль о подкупе возникла у Шуры Мгновенно, но останавливал его лишь тот факт, что папа никогда не давал ему денег. У ребенка все есть и деньги его только развратят — таков был отцовский девиз.

А мама деньги давала — пять копеек на завтрак. На этот пятак можно было купить бублик с ветчиной и стакан чая или большую котлету. Пришлось начать голодать, так как швейцар с сизым носом охотно брал пятаки и оставлял Микулина в физическом кабинете до самого вечера.

Работа успешно подвигалась. Но однажды стряслась беда. Шура заработался и не заметил, что наступила ночь. Дома же все сбились с ног, и мама кинулась к классному надзирателю: ребенок не вернулся из училища. Тот прежде всего поспешил туда и увидел мертвецки пьяного швейцара и свет в окне физического кабинета.

Мало того, что конструкция двигателя погибла безвозвратно, Александра Александровича вызвали к директору. От исключения за подкуп швейцара Шуру спасло только намерение сделать новый двигатель — намерение законное для будущего инженера, и будущий инженер Александр Микулин был оставлен на неделю без обеда, короче говоря, отделался легким испугом.

При всем при том у Шуры, несмотря на его увлечение конструированием и автомобилем, еще оставалось время зимой бегать на коньках, а летом грести на Днепре и даже после того, как ему стукнуло тринадцать, каждый месяц аккуратно влюбляться в новую девочку из соседней гимназии. И каждой он писал письма в стихах. Но осенью 1908 года и любовь, и автомобиль, и моторы на какой-то период отступили на задний план.

10 октября папе утром подали телеграмму. Он ее распечатал и сказал, обращаясь к маме:

— Верочка, приезжает Николай Егорович. Он 22-го будет читать в Киеве лекцию по воздухоплаванию.