Странствия хирурга: Загадочная пленница Карибов

МАТРОС ХЬЮИТТ

Знаю я тут одну бухту, в которой Челюсть со своими сообщниками куда как охотно останавливается. Сама-то бухта испанцам известна, но в ней столько потайных заливчиков, которые с моря вовсе не видны! Идеальное место, чтобы прятаться.

Витус сидел в каюте О’Тафта и, несмотря на все свои протесты, вынужден был выслушивать назиданиям Магистра.

— Может, может, — вещал маленький ученый ледяным голосом, — у нас нет ни минуты времени, чтобы не упустить Джона-Челюсть, но есть вещи и поважнее его. Например твоя рана. Ничего не скажешь, миленьким порезом наградил тебя этот сукин сын. Лоскут кожи висит, как распахнутый переплет книги. И слава Богу, что он не толще переплета. Так или иначе, здесь требуется повязка, которая прижала бы лоскут кожи так, что ему ничего другого не оставалось бы, как прирасти.

— Но, Магистр, рана уже не кровоточит!

Маленький ученый снял бериллы, повертел их в руках:

— Не ставь телегу поперед лошади, сорняк! Сейчас я врач, а ты пациент! Так что тихо! Вот нанесу бальзам, а потом перевяжу…

— Да зачем тут бальзам!

Магистр тяжко вздохнул и обвел взглядом всех присутствующих:

— Есть все-таки мудрость в старом присловье, что нет хуже пациента, чем врач!

О’Тафт, приземистый мужчина, чья грудная клетка больше походила на бочонок с маслом, предпочел промолчать. Хьюитт тоже не проронил ни слова. Вместо речей они поставили на стол перед обоими кружки, и капитан поспешил наполнить их бренди.

— Подкрепитесь, джентльмены! — зычно изрек он. — Главное — черные в безопасности. Мои люди позаботились о них.

Позаботились — мало сказать! Команда О’Тафта, большей частью состоящая из цветных, проявила трогательную заботу о невольниках. Сразу по прибытии Камбу и его товарищей по несчастью разместили на нижней палубе, где для них уже был готов и стол и дом.

— Хотелось бы отчалить на рассвете с приливом, кирургик, — бесстрастно продолжал капитан. — Ветер попутный, и чем быстрее мы доберемся до Центральной Америки, тем лучше… для всех. Как только все галеоны начнут собираться в Бахиа-Метансас, воды вокруг Кубы будут похожи на рукав Амазонки, где кишмя кишат пираньи. Повсюду будут пираты, каперы, флибустьеры, охочие до золота донов.

— За мной дело не станет, капитан. Как только Магистр выпустит меня из своих клешней, мы тут же сойдем на берег. Только скажите: портовые власти не заподозрят завтра утром чего недоброго, если вы вот так сразу покинете порт?

О’Тафт ухмыльнулся:

— Само собой, они заметят мое отплытие, это как пить дать, но тревогу не забьют. Чуток soborno в нужное время в нужные руки… — он выразительно потер большим пальцем об указательный, — и сеньоры закрывают глаза на все, что делается в порту. Вы меня понимаете?

Витус закивал, но Магистр, который еще не закончил свое дело, шикнул на него:

— Не шевелись! Или хочешь, чтобы я все начал сначала?

Витус сник.

— Да ладно, говорить-то ты можешь.

— И то хлеб. Я в отчаянии: этот душегуб просто просочился у меня сквозь пальцы! Дорого бы дал, чтобы узнать, где его прищучить, только, похоже, его уже не достать.

— Похоже. — Маленький ученый отпустил Витуса. — Пожалуйста, господин кирургик, вопреки вашим сомнениям все готово.

— Спасибо, Магистр!

О’Тафт поднял кружку:

— Сначала выпьем, джентльмены! Хороший глоток уносит заботы, говорим мы, ирландцы.

— Это известно не только ирландцам, — маленький ученый тоже взялся за кружку. — Sláinte, господин капитан!

— Sláinte!.. Вот так та-ак! Вы говорите по-ирландски, господин Магистр?

— Так себе, с грехом пополам, но это долгая история.

— Ну-ну, — О’Тафт, которого разбирало любопытство, с шумом отхлебнул.

Другие последовали его примеру. Когда кружки были опустошены, внезапно заговорил Хьюитт:

— Витус, ты давеча говорил, что Челюсть поплыл со своими людьми к невольничьему кораблю, да?

— Да, так и было, и одному Богу известно, что стало с его «Тормент оф Хэлл».

— Так вот… — Хьюитт глубоко задумался, и его юношеское лицо прорезали морщинки. — Может, Челюсть и потерял свой «Тормент», а может, и нет. Я-то думаю, что скорее у него теперь два корабля. Невольничий он захватил в придачу…

— Да ну! И как ты пришел к такой мысли?

— Видишь ли, — матрос смущенно опустил глаза, чувствуя, что на него направлены все взоры, — если бы «Тормент оф Хэлл» потопили, эта весть мгновенно облетела бы всю Гавану…

— А в этом что-то есть, — вклинился Магистр.

— Мне кажется, — продолжал Хьюитт, — что Челюсти до сих пор так и не удалось разграбить ни одного корабля с сокровищами и в его трюмах нет ни золота, ни серебра. К тому же О’Тафт говорит, что караван только-только собирается в Бахиа-Матансас и еще нескоро выйдет в океан.

Витус подался вперед:

— И что ты хочешь этим сказать?

— Что Челюсть этим «невольником» кое-как возместил себе убытки: все лучше, чем ничего. А захватив его, отправился с частью своей команды в Гавану…

Витус понимающе кивнул:

— …чтобы продать здесь рабов Сансеру. Точно! Знаете, что мне пришло в голову: в разговоре Челюсть упоминал имя Таггарта. Нашего славного Таггарта! И при этом говорил о какой-то «помехе». Возможно, старый волкодав застал его на месте преступления! А может, даже отправил на дно… Но все это только предположения. Наверняка же мы знаем, что Челюсть не мог сунуться на «Тормент оф Хэлл» ни в один порт. А вот на невольничьем корабле — пожалуйста! На нем он мог незаметно войти в гавань и попытаться заключить сделку с торговцами на свой «товар»…

— …и это ему не удалось, — закончил за друга маленький ученый.

— Пока не удалось, — поправил его Витус.

И снова в разговор вступил Хьюитт:

— Знаешь, Витус, я не думаю, что он попробует еще раз вступить в контакт с Сансером или кем-либо другим здесь. Ты же сам сказал, что у них была серьезная стычка. Челюсть наверняка понимает, что, стоит ему еще раз сойти здесь на берег, — Сансер, мимо которого и мышь не проскользнет, тут же донесет на него. И Челюсть погорит, особенно если у него на борту его «живой товар». Для испанской охраны пираты, слоняющиеся по Гаване, та еще находка!

— Тогда прости-прощай! — Магистр допил последний глоток из своей кружки и покосился на бутылку с бренди. — Челюсти и след простыл, и тут уж ничего не попишешь. Не видать нам его, как своих ушей. Может, уже сейчас он под всеми парусами несется со своими рабами в Эспаньолу или еще черт знает куда. А возможно, взял курс на «Тормент оф Хэлл», если, конечно, врата ада еще раскрыты, — ухмыльнулся своей шутке уже веселый Магистр, — а всех черных просто пустил рыбам на корм. Только и в этом случае мы остаемся с носом, потому как не имеем ни малейшего понятия, где он прячет свой парусник.

— А может, имеем, — в третий раз подал голос Хьюитт. — Знаю я тут одну бухту, в которой Челюсть со своими сообщниками куда как охотно останавливается. Сама-то бухта испанцам известна, но в ней столько потайных заливчиков, которые с моря вовсе не видны! Идеальное место, чтобы спрятаться.

— И ты только сейчас об этом говоришь?! — Витус взволнованно вскочил и тут же снова рухнул на стул, поскольку рана в плече дала о себе знать. — И что это за бухта? Как она называется?

— Бахиа-де-Кабаньяс. Челюсть уже не раз сидел там в засаде, перед тем как напасть на испанские галеоны. Однажды «Тормент» там даже вытаскивали на сушу, чтобы ремонтировать.

— А как далеко она от Гаваны?

Матрос задумался:

— Я могу сказать только примерно, Витус.

— Ну так скажи!

— Думаю, миль тридцать. Все время на запад вдоль берега.

— Тридцать миль? — Витус напряженно соображал. — Порядок! Выступаем сегодня же. И, если повезет, уже завтра днем будем на месте.

Магистр скептически посмотрел на него:

— Хорошо, предположим, что «Тормент» действительно там. И что потом?

— Потом и посмотрим! — Витус решительно поднялся и обернулся к О’Тафту: — Капитан, благодарю вас за гостеприимство, но не будем им злоупотреблять. Вы оказали нам большую честь. Желаю вам попутного ветра, и передайте от меня привет вождю Окумбе!

О’Тафт добродушно усмехнулся и, развернувшись, закрыл своей широкой грудью проход к двери, так что Витус чуть было не наскочил на него.

— Сделаю это с удовольствием, кирургик, только когда Господь творил время, Он сотворил его достаточно, говорим мы, ирландцы.

Витус недоуменно уставился на капитана.

— Вам надо потерпеть еще несколько минут моего гостеприимства. Или вы хотите на долгом марше питаться одним воздухом и… любовью?

— А? Н-нет, конечно…

— Вот видите! Так что немного погодите, пока мой кок не соберет вам с друзьями провиант в дорогу.

Пришлось Витусу сесть обратно. А когда, горя от нетерпения, он наконец готов был выступить, его снова задержали. На этот раз Магистр.

— А что с Арлеттой? — спросил маленький ученый так тихо, что его мог слышать только Витус. — Хочешь оставить поиски?

— Разумеется, нет, — прошептал он в ответ. — А ты все еще веришь, что она в Гаване?

Магистр пожал плечами.

— Тогда в путь!

Четырнадцать часов спустя друзья добрались до берегов Бахиа-де-Кабаньяс. Позади остался трудный путь, который потребовал от них напряжения всех физических и душевных сил.

Щедро снабженные провиантом, оружием и фонарями, первые мили вдоль побережья они прошагали довольно бодро. Ночь стояла ясная, а легкий бриз освежал и не давал сильно вспотеть. А потом дорога превратилась в сплошное мучение. То и дело путь им преграждали непроходимые заросли, и приходилось сворачивать на юг. С большим трудом, ориентируясь только на море, им удавалось найти проход в нужном направлении, и каждый раз Магистр ворчал:

— Появись этот Богом проклятый Челюсть сейчас здесь, тут же сверну ему шею вместе с челюстью, не будь я Рамиро Гарсия! Тогда бы этот проклятый марш закончился!

— Пойдем, пойдем! Думай о том, сколько на его совести невинных душ, — отвечал Витус.

— Так-то это так, — в очередной раз не выдержал Магистр. — Но что говаривал наш незабвенный отец Амброзиус? «Мне отмщение, и Аз воздам», сказал Господь.

— На Бога надейся, а сам не плошай, скажу я тебе. Кое-что человек должен делать и сам. Если бы это было не так, нам незачем было бы жить.

На это Магистр ничего не ответил. Может, потому что ему тяжело было дышать, а может, потому что слова Витуса его убедили. Так или иначе, он ожесточенно продирался дальше.

Но через пару сотен шагов снова нарушил молчание:

— А как твое плечо?

— Да ничего. Это всего лишь поверхностная рана, а ты ее хорошо перевязал, сорняк.

— Хм… Ну ладно.

Так прошла ночь. На следующий день они трижды делали привал, но предпочитали не садиться, памятуя старую солдатскую мудрость: раз присядешь — больше не встанешь.

На последнем привале Хьюитт удалился в кусты по нужде и тут же взволнованный вернулся обратно:

— Знаете, мы уже близко! Я увидел несколько скал, которые кажутся мне знакомыми. Они стоят на краю самого маленького заливчика в бухте.

И он оказался прав.

Теперь, окрыленные успехом, друзья зашагали с новыми силами. Витус шел впереди, отчаянно прокладывая путь через прибрежный кустарник.

— Стойте! Видите — там, впереди, за листвой, торчат три мачты?!

Три мачты означали большой галеон. Но тот ли это, что им нужен?

Еще спустя сотню шагов стало ясно, что перед ними наполовину вытащенный на сушу на стапель-блоках покоился «Тормент оф Хэлл»! Он был от них на расстоянии всего одного кабельтова, а по его облепленным ракушками бортам сновали пираты, явно латая пробоины от снарядов. Высоко на командной палубе, не меньше чем в пятидесяти футах над землей, над четвертой бизань-мачтой, от которой остался только обломок да порванный такелаж, трудилась команда плотников. Так вот почему Витус издали смог разглядеть только три мачты!

Магистр, поправив на носу бериллы, оценил размеры повреждений и удовлетворенно констатировал:

— Миленько его потрепали. Кто-то всадил в борт «Тормент» парочку хороших залпов. Это подтверждает твой тезис, Хьюитт, что им кто-то надрал задницу с размахом. Может, даже наш друг Таггарт.

Юный матрос кивнул:

— Они схлопотали кое-что и ниже ватерлинии. А это значит, что стреляли с большого расстояния.

Витус согласился:

— Наверное. Но, что бы там ни произошло, в этой бухте пиратский сброд чувствует себя в безопасности. И все-таки я бы не стал рассчитывать на их беспечность. — Он оттеснил друзей назад, в густую поросль. — Ладно, этот зверь от нас не убежит, да и Челюсти с его невольничьим кораблем пока что нет, если он вообще сюда придет. Часа через два солнце зайдет. Давайте-ка переночуем где-нибудь поблизости. Я тут по дороге слышал журчание ручья. Там и напьемся, и освежимся.

— Уи-уи, — писклявый голосок Коротышки звучал устало. Ему, самому маленькому, пришлось тяжелее всего, ведь на каждый размашистый шаг Витуса выпадало три, а то и больше, его шажков. — И пластом повалимся под открытым небом.

— Ты сказал, Энано. — Витус почувствовал, как и его напряжение сменяется крайней усталостью. — Кто будет стоять первую вахту?

— Я, — вызвался Хьюитт, на которого всегда можно положиться.

На следующий день они поднялись еще до того, как первые лучи солнца показались из-за горизонта. Ночные голоса джунглей затихали с неохотой, уступая место щебету птиц и крикам обезьян в кронах деревьев. Друзья всю ночь спали как убитые на голой земле, слегка набросав под себя впопыхах нарванной листвы.

— Доброе утро, — прокряхтел Магистр, который нес последнюю вахту. — Пираты уже за работой, трудолюбивые, как пчелки, в отличие от вас, лежебок. Надеюсь, хоть господа хорошо выспались?

Когда ответа не последовало, он покосился на мешок с провиантом, который выдал им О’Тафт, и с прискорбием отметил, что он почти пуст. Осталось лишь немного сухарей, и все. Тот факт, что они были без плесени, мало его утешил.

— Просто как в темнице, а, Витус? Aqua et panis est vita canis. Вода да хлеб — собачья жизнь. Скудная пища, да что поделаешь. Ладно, не будем Бога гневить, и на том спасибо. Отец Амброзиус — спаси Господи его бессмертную душу! — прочитал бы сейчас длинную проповедь, а я буду краток:

Возблагодарим Тебя, Господи, за этот хлеб, который поистине не манна небесная, но лучше, чем ничего. Возблагодарим Тебя за воду, которой Ты даешь нам утолить жажду, хоть и не претворил ее в вино. Возблагодарим Тебя за твердь под нашими стопами, ибо, Ты знаешь, не всегда так бывало.

Он положил крест:

Амен!

— Амен! — как эхо отозвались его спутники, едва продравшие глаза.

Витус поднялся первым и подошел.

— Немного же ты положил собаке! — Он, вздохнув, впился зубами в сухарик и принялся жевать.

— Уи-уи, нище нет — нище не схаваешь, а кой-ще лучше, чем нище! — Коротышка, похоже, снова чувствовал себя прекрасно.

Хьюитт тоже казался отдохнувшим.

Чуть погодя, закончив скудный завтрак, вся компания осторожно спустилась к заливу. Как и сказал Магистр, у «Тормент оф Хэлл» царило оживление. Витус повернулся к Хьюитту:

— Ясно как Божий день, что пираты собираются снова спустить свой корабль на воду. Вопрос лишь в том, как скоро им удастся это сделать. Как думаешь, сколько им еще понадобится времени? Из всех нас ты самый опытный в морском деле.

Юный матрос отмахнулся:

— Не такой уж и опытный! — Но по всему было видно, что похвала ему приятна. Он опустил глаза и наморщил лоб. — Судно уже, можно сказать, на плаву, а из этого следуют два вывода. Во-первых, мои бывшие сотоварищи, должно быть, работали всю ночь, чтобы заделать пробоины. Тяжелая работа, требующая ловких рук. Но на «Тормент» хороший плотник.

— Ага, — кивнул маленький ученый. — А во-вторых?

— А во-вторых, Магистр, сейчас прилив.

— А это значит, что выходить в море опасно? — включился Витус.

— Думаю, да. Во всяком случае, не с этим приливом, потому что там, наверху, все еще ставят бизань-мачту. Похоже, что для нее они взяли запасную стеньгу грот-мачты. Трудоемкая работа, требующая большого опыта. Помните, как вы ставили мачту на «Альбатросе»?

— Да уж, этого не забыть! — Магистр напряг зрение, чтобы разглядеть через свои бериллы, что творится на борту «Тормент», но видел только расплывчатые черные точки. — А что, разве с тремя мачтами «Тормент» не может уйти? Трех-то ведь вроде хватит.

Хьюитт засмеялся:

— Может, и хватит, чтобы выйти из бухты, но четыре мачты позволяют развивать хорошую скорость, которая для пиратов подчас означает саму жизнь. Нет, уверен: мои «друзья» попробуют установить бизань, прежде чем снимутся с якоря. Да к тому же они могут еще ждать Челюсть.

— Ты прав. — Витус поразмыслил и пришел к решению: — Сейчас нам ничего не остается, как только наблюдать за ними. А для этого хватит и одного человека. Он должен быть постоянно начеку и тотчас же сообщать обо всех изменениях на «Тормент». Остальные пойдут в лагерь и прилягут на часок-другой. Нам еще восполнять и восполнять недосып. Если ничего непредвиденного не случится, действовать начнем сегодня вечером.

Последнее замечание Витус отпустил как бы между прочим, но за ним сыпался град вопросов:

— Что ты имеешь в виду? Челюсти ведь как не было, так и нет!

— Уи-уи, ще-то ты накумекал? Крапом метишь!

— А если Челюсть и появится, что ты собираешься делать? Оторвать ему голову при всей команде, или что?

— Уи-уи, репу долой!

— Какое «долой»! У господина кирургика нет ни малейшего шанса перед превосходящими силами противника!

— Уй, превосходящими! Главное — мозги в черепушке! Мозги главное, уи, Витус?

— С людьми Челюсти надо быть очень осторожными! Я-то знаю: сам был среди них. Схватят — точно убьют!

Витус приложил палец к губам:

— Давайте, кричите, сейчас нас самый глухой внизу услышит! У меня есть план, но говорить о нем пока рано. Хьюитт, заступишь снова первым на вахту?

— Идет!

Хьюитт занял наблюдательную позицию, а остальные двинулись к лагерю. Магистр обиженно выпятил губу и ворчал всю дорогу:

— Интересно, что за тайны мадридского двора развел наш скрытник? Где уж их доверить нам, простым смертным!

День прошел без особых происшествий. Друзья много спали, растирали друг другу усталые спины, полоскали в ручье ноги и наслаждались жизнью, насколько это было возможно на голодный желудок.

Незадолго до заката Витус отвел всех в сторонку:

— С бизанью пираты почти что закончили, однако не делают ни малейших приготовлений к отплытию. Возможно, потому, что все еще ждут Челюсть.

— Или потому, что нет попутного ветра, — возразил Хьюитт. — Дует с моря, и выходить из бухты трудно, а в темноте и подавно.

— Ты прав. В таком случае будем исходить из того, что галеон еще какое-то время простоит здесь на якоре. Я тут поразмыслил и решил, что ждать, появится Челюсть или нет, не имеет смысла. Кто знает, где он сейчас со своим «испанцем»! Нет, будем действовать сегодня ночью.

— А я-то, дурак, думал, все наши муки для того, чтобы воздать проклятому Челюсти по заслугам! — Магистр все еще дулся на Витуса, который не стал посвящать их в свои планы. — Так выходит, все было напрасно? И что мы собираемся делать дальше, если позволено будет спросить?

— Дело не только в Челюсти, Магистр. Уже по дороге сюда я все спрашивал себя, хочу ли я мести ради мести и убийства ради убийства. И слава Всевышнему, что Он наставил меня на путь истинный и помог найти правильное решение. «Да», — признался я себе и устыдился этого ответа. Поэтому я больше не жажду отмщения. Насилие порождает только насилие.

Магистр пробурчал себе под нос:

— Если и дальше так пойдет, то ты, пожалуй, станешь протестантом. Но, как бы то ни было, я с тобой согласен. Господь не благословляет насилие — опыт инквизиции доказал эту истину.

— Я рад, что ты так считаешь. Но есть и еще одна причина, по которой я все же не свернул с нашего пути. Мне придется воспользоваться вашей помощью в одном деле, которое я по большому счету должен был выполнить сам. Это очень опасное предприятие. И чем меньше вы будете о нем знать, тем для вас же лучше.

— Давай уже, ставь точку над «i»! — Терпению маленького ученого пришел конец. — Могу ли я позволить себе напомнить господину кирургику, что мы с ним когда-то поклялись все делать вместе: ты со мной, а я с тобой! Ты за меня, а я за тебя! Так было в застенках инквизиции, так есть и сейчас.

Витус поднял руки.

— Все так, Магистр. Но тогда нас было двое, и отвечали мы только друг за друга. Теперь же нас четверо, и моя ответственность…

— Уй, здрасьте-приехали! — Коротышка распрямился во весь свой ростик. — Мы друзья или как? Или ветер дунул, ливень плюнул — корма к корме, и прости-прощай?!

— Ну конечно, друзья. Но пойми…

— Тогда и понимать нечего! Просто скажи, что мы должны делать. — Хьюитт, обычно молчаливый и сдержанный, отрезал Витусу все пути к отступлению.

— Ну хорошо, пусть будет так, раз уж не хотите по-другому! Сегодня ночью я думаю пробраться на «Тормент оф Хэлл», чтобы отыскать мой короб с трактатом «De morbis», сундучок с инструментом и посох. Вы знаете, эти вещи мне дороже всех богатств на свете.

— Ах, вон где собака зарыта! И чего было сразу не сказать? — Магистр оживился. Для него ничего не было хуже бездействия. А виды на новое приключение тут же подняли ему настроение. — Самой собой, мы все полезем с тобой в этот «ад», четыре пары глаз видят больше, чем одна!

— Нет! Об этом и речи быть не может! Уж если на то пошло, на галеон отправимся только мы с тобой. Хьюитт и Энано останутся на берегу, будут начеку и, если возникнет опасность, подадут нам знак.

Они обсудили все до мелочей и поздней ночью приступили к осуществлению своего рискованного предприятия.

В заливе плавало множество пальмовых стволов — урожай последней бури, и друзья воспользовались этим обстоятельством. Витус и Магистр вымазали свою, и без того испачканную одежду грязью, так что теперь оба с ног до головы были землистого цвета, и оседлали один из стволов. Улегшись животами на бревно, они слились со своим импровизированным каноэ, и только по обе стороны от него руки друзей гребли, как лапы шилохвостки. Спустя какое-то время Витус, лежавший впереди, прошептал:

— Еще две-три сажени, и мы на месте. Я уже различаю якорный перлинь.

Маленький ученый еле слышно спросил:

— А есть там какие-нибудь признаки жизни?

— Нет. А теперь гребем осторожнее и молчим! Возможно, они выставили охрану.

Магистр послушался. Его ладони теперь едва шевелились в воде. Почти бесшумно друзья подплывали к возвышавшемуся перед ними, словно башня, корпусу корабля. Возможность, что их обнаружат, была маловероятна, потому что перед тем на борту весь вечер шла гулянка. Очевидно, пираты праздновали окончание ремонта. Они драли глотки так, что было слышно на берегу. А потом все разом стихло, как это часто бывает после разудалой попойки, и настала мертвая тишина. Лишь один запоздалый голос до хрипа орал похабную песенку, но потом и он стих.

Между тем их «каноэ» было уже под бутом большого галеона, над ними — натянутый якорный трос толщиной с руку. Деревянные части судна, трущиеся друг о друга при покачивании, потрескивали, такелаж поскрипывал. Было время между отливом и приливом. Течения в бухте почти не было, и «Тормент оф Хэлл» легонько вращался вокруг якоря.

Магистр поднял голову:

— Есть с берега какой-то знак, Витус?

Ветер тут же отнес его слова.

— Подожди! — Витус прищурился и взглянул туда, где Хьюитт и Коротышка несли караул в зарослях. Они держали наготове прикрытый фонарь, который короткой вспышкой должен был дать сигнал, что на борту все спокойно. Если бы угрожала опасность, фонарь вспыхнул бы трижды. — Да, есть!

На короткое мгновение темноту ночи прорезал тоненький луч.

— Тогда пошли, да?

— И теперь молчок!

Витус ухватился за перлинь и повис на нем, маленький тщедушный друг последовал его примеру. На уровне якорного клюза Витус сделал передышку, набрал в легкие воздуху и дюйм за дюймом подтянулся к краю борта, пока наконец не смог высунуть голову из-за выступающей надстройки. Окинув палубу беглым взглядом, он решил, что все в порядке, и вдруг… оцепенел. На расстоянии вытянутой руки от него нависала фигура дьявола. Рожа с рогами, крючковатым носом и выставленной вперед мощной нижней челюстью скривилось в жуткой гримасе смеха. Фигурное украшение носа! Сомнений не было — это корабль Челюсти.

Витус перепрыгнул через фальшборт. Мгновение спустя рядом был и Магистр. Ученый сощурился, поправил бериллы и вскрикнул, увидев фигуру дьявола. А потом с отвращением поморщился, потому что здесь, на буге, как и на всех галеонах, находилось отхожее место для команды. Место, которое, пока корабль был не на плаву, распространяло чудовищную вонь. Витус махнул рукой Магистру и указал на тяжелую дубовую дверь, ведущую в кубрик. Она была полуоткрыта. Оттуда раздавался дружный храп. Так или иначе, друзьям предстояло проскользнуть мимо спящих, если они не собирались идти обходным путем. Шаг за шагом, постоянно озираясь, они на ощупь пробрались в темное помещение. То, что пираты упились вдрызг, играло им на руку. Но в этом был и свой минус, потому что разбойники валялись где ни попадя в самых причудливых позах и любой неосторожный шаг мог перебудить всех. Однако опасения были напрасны. Мертвецки пьяные пираты не услыхали бы и трубы Страшного суда. На корму же Витусу и Магистру надо было попасть как можно быстрее, поскольку в каютах, расположенных там, было больше шансов найти утраченное.

Когда они выбрались на главную палубу, Витус застыл. Ему показалось, что он услышал легкий шум. Звук был такой, как будто весла осторожно погружаются в воду. Он приложил руку к уху и вопрошающе оглянулся на Магистра. Тот несколько мгновений прислушивался, а потом покачал головой. Он ничего не услышал.

«В самом деле ничего?» — вопрошали глаза Витуса. Магистр еще раз отрицательно покачал головой. Витус в сомнении обернулся к берегу, но и там, кажется, ничего не заметили: сигнала опасности не было. Ну ладно, может, действительно показалось. Он пожал плечами и начал прокрадываться дальше.

Хьюитт и Коротышка удобно расположились в зарослях, во всяком случае настолько удобно, насколько позволяла темная ночь под открытым небом. Оба обмазали лицо грязью, чтобы защититься от москитов, и набросали под себя мягкую кучу из листьев. Над ними — небо с тусклыми звездами, подле них — прикрытый тряпкой фонарь.

А время словно застыло на месте. Прошла уже целая вечность с тех пор, как Витус и Магистр ушли. Хьюитт, человек ответственный, уже в тысячный раз спрашивал себя, что бы это значило. Может, их застукали? Да нет, не может быть, он бы услышал! Значит, остается только ждать. Его стало клонить в сон, и он ущипнул себя за бок. Боль худо-бедно прогнала сон. Энано тоже все отчаяннее зевал. Хьюитт с удовольствием перекинулся бы с ним словечком-другим, но Витус строго-настрого запретил им разговаривать. Только в случае крайней необходимости.

И снова все его члены налились тяжестью. Он сцепил зубы и опять ущипнул себя. На этот раз так сильно, что от боли чуть не вскрикнул. Такому действенному приему обучил его один старый моряк. Было это давно, в низовьях Темзы, когда Хьюитт ходил помощником на рыбацком суденышке. Правильно. Он даже припомнил имя моряка: Диллард Нок его звали, а суденышко называлось «Наяда II». И был у него шпрюйт, в чем, собственно, ничего необычного не было, потому что все рыбацкие суда ходили по Темзе под такими парусами. Да… Шпрюйт-парус, почти как на «Альбатросе»…

Он хорошо помнит, каким стареньким был парус Нока. Его латали снова и снова, пока он в конце концов не стал похож на лоскутное одеяло. И каждый раз, пока парус чинили, они с Ноком выходили в рыболовный район на веслах. Это было настоящее мучение, до сих пор плеск весел стоит у него в ушах…

Хьюитт вздрогнул. Что это был за плеск? Сон или реальность? Он затаил дыхание, закрыл глаза и открыл уши. Нет, ничего, только шум ветра, моря и джунглей. И ровное дыхание Энано. И все-таки Хьюитт не был так уверен. Он решился заговорить с Коротышкой:

— Тс-с-с, Энано. Ты что-нибудь слышал?

— Ще? Где? — Детские ручонки малыша взметнулись в воздух, он потянулся и от души зевнул.

— Плеск, где-то далеко.

— Не, нище. Наверное, это дерьмовоз на якоре.

— А мне все же кажется, кто-то идет на веслах.

— На веслах? — Коротышка хихикнул. — А не твое это весло плескалось, пока отливал? Не, не, точно нище.

— Ну ладно, нет так нет. — Хьюитт решил быть повнимательнее. Для профилактики он ущипнул себя еще раз.

— Ай! — Возглас маленького ученого был негромким, но очень отчетливым.

Ногой он угодил в одно из шести орудий, расположенных по левому борту, и чуть не потерял равновесие. Витус невольно нахмурился и оттащил друга к одной из шлюпок, чтобы ее черная тень поглотила их контуры. Они напряженно ждали какого-нибудь движения со стороны тут и там валявшихся на главной палубе пьяных пиратов. Но ни шевеления, ни шороха.

— Vino gratias![99] — пробормотал маленький ученый, снова вызвав неудовольствие Витуса.

Чуть погодя они двинулись дальше к корме мимо деревянных лафетов пушек, неряшливо свисающих канатов, чанов с дегтем, блоков и блочков, мимо разбросанного повсюду инструмента, пока наконец не добрались до трапа, ведущего на верхнюю палубу. Здесь они коротенько передохнули и огляделись. Никакой опасности! Тогда они проскользнули в дверь, расположенную рядом с трапом — дверь, которая на боевых кораблях ее величества охранялась бы денно и нощно, — и продолжили путь на корму. Сейчас над ними была верхняя палуба, а перед ними виднелась вымбовка шпиля. Они обогнули ее, дошли до места рулевого, где их сиротливо приветствовал румпель, и наконец оказались перед дверью, которая вела в каюту капитана. Это было просто предположение, но Витус думал, что его сокровища хранятся именно там. Из всего пиратского сброда только Челюсть мог распознать ценность сундучка с инструментами и трактата «De morbis». Если последний опубликовать в Англии, это принесло бы немалые барыши.

Витус осторожно повернул ручку. Дверь потихоньку подалась внутрь, открывая вид на помещение, которое нельзя было назвать типичной капитанской каютой. Челюсть обставил свою империю с султанской роскошью: дорогие ковры и покрывала, многочисленные подушки, мода на которые пришла с Востока, устилали пол; по стенам развешано оружие: мечи, ятаганы, шпаги, секиры, кинжалы, рапиры. На переборке по правому борту красовалась крупномасштабная многоцветная карта, на которой был изображен остров Куба со всеми его бухтами и заливами. Бахиа-де-Кабаньяс была помечена крестиком.

Под застекленными окнами, выходящими на галерею, стоял сундук. По своим размерам только он единственный из всех мог вмещать вещи, принадлежавшие Витусу. Это было произведение испанских мастеров, с тяжелой железной оковкой и тремя замками.

Чтобы открыть такую сокровищницу, было необходимо несколько ключей. Традиционно два из них хранились у отправителя, один — у капитана и еще один, универсальный, — у короля Испании, которому по закону quinto принадлежала пятая часть всего награбленного.

Когда отправитель, предположим, в Гаване, собирался отправить груз, он запирал его на два замка. Затем капитан принимал сундук на борт, но открыть его он не мог, потому что у него был ключ только от третьего замка, которым он и должен был воспользоваться, опять-таки чтобы запереть сундук. С этого момента уже и отправитель не мог его отомкнуть: у него же были только два ключа. Если капитану выпадала удача счастливо доставить сундук в Испанию, последний передавался королю, который с помощью своего универсального ключа мог открыть все три замка.

Хитроумную систему придумал его всекатолическое величество Филипп II, король Испании, который хотел быть уверен, что подданные его не обманывают.

Все замки на сундуке Челюсти были, словно в насмешку над изощренностью ума, попросту сломаны, и тем не менее сундук был заперт: Челюсть навесил на него свой собственный замок. Но, похоже, не слишком надежный.

— Я его открою! — объявил Витус Магистру.

К этому времени они так осмелели, что снова начали переговариваться. Витус снял со стены надежный меч и вскрыл замок Челюсти: шпаги, сработанной Хафом, для такой цели ему было жалко. Оба вора, сгорая от любопытства, откинули крышку, заглянули и… ничего не увидели. Содержимое сундука было покрыто шелковым платком. Магистр схватил его за кончик и отдернул:

— Абракадабра! — возгласил он. — Сезам, откройся!

В сундуке было поразительно мало: серебряная посуда, в числе которой тарелки, кубки и пара филигранно отделанных кувшинчиков для вина, несколько золотых монет, три-четыре нагрудных креста из того же благородного металла и кожаный мешочек с драгоценными камнями. Вот и все. Сокровищ Витуса не было и следа.

Маленький ученый взял несколько монет:

— Если уж твое имущество пропало, по крайней мере, возместим его золотом. Так сказать, компенсация за утраченную собственность.

— Оставь, Магистр, не дури. Надо еще оглядеться.

— Ага, надо, — раздался голос, который явно не принадлежал Магистру.

А Магистр шкурой ощутил, что это не голос Витуса.

Это был голос Джона-Челюсти.

Витус резко развернулся, чтобы посмотреть противнику в лицо. Но увидел только небо в звездах, ярко сияющих звездах, да и то на одно короткое мгновение. А за ним он уже ничего не узрел.

Крыса прошмыгнула, поднялась на задние лапы и принюхалась. Пахло не так, как обычно. Не деревом, не плесенью, не дегтем и не гнилью, как следовало. Точнее, не только ими, а еще и человеком. Крыса опустилась на все четыре лапы, шмыгнула дальше, выглянула из-за угла и поняла, что обоняние ее не обмануло: два человека лежат на полу. Она осторожно посеменила к ним, обнюхала лица, одежду, обувь, забралась на тело одного из них, чуть задержалась, поводя носом, и сноровисто стрельнула лапой за пазуху одному из них: там застрял кусок черствого хлеба. Потешными движениями крыса выцарапала его передними лапами и вгрызлась в него зубами. Но не успела она насладиться нежданным счастьем, как появилась рука и согнала ее. Крыса в испуге порскнула прочь, все еще сжимая добычу в острых зубах.

— Что это было? — раздался голос Магистра.

Он протер глаза, но все равно ничего не увидел. И не только из-за того, что на его носу не оказалось бериллов, но и потому, что вокруг было темно, хоть глаз выколи. Вдобавок ко всему жутко трещала голова.

— Господи помилуй! — простонал он.

Медленно к нему возвращалось сознание. Челюсть! Этот сукин сын уложил и его, и Витуса! Он пошарил по сторонам и наткнулся на кусок ткани.

— Витус? Витус, это ты?

Послышалось шуршание, потом слабый голос достиг ушей маленького ученого:

— О-о-о! Боже! Где я?

— Deo gratias! Ты жив! Где мы, я и сам не знаю, сорняк, но судя по звукам, в чреве «Тормент». — Магистр осекся. — Чума и проказа на их головы! Мы за решеткой. За железной решеткой… Прочные прутья. Да, отсюда не так-то легко будет сбежать.

— Подожди, дай мне чуть-чуть прийти в себя, — Витус осторожно приподнял голову.

Волна боли прокатилась по ней. Он ощупал ушибленное место: там была здоровая шишка. Постепенно его глаза привыкли к темноте. Они находились в камере, которая еще в те времена, когда «Тормент оф Хэлл» носил гордое имя «Виджиленс», использовалась как карцер — площадью два на два шага, с грязным осклизлым полом. Витус повел носом. Пахло отвратительно. Его глаза проследили за скользящей к проходу перед камерой тенью.

— A-а, я знаю, чем здесь так воняет, — медленно процедил он. — Крысиным пометом.

— Брр, — маленького ученого передернуло. — Еще и это! Но, может быть, ты и прав. По-моему, только что одна из этих тварей пробежала по мне. Фу, какая гадость! Но все равно, и отсюда мы выберемся! Ты вспомни о тысячах мух в застенках инквизиции. Что по сравнению с ними парочка крыс!

Несмотря на всю тяжесть их положения, Витус не мог не рассмеяться. Маленький отважный человек! Уж кто-кто, а Витус знал, как он боится грызунов и тем не менее держится так, как будто ему все нипочем.

— Я вот думаю, откуда Челюсть появился так неожиданно, — задумчиво сказал он. — И почему он нас сразу не прикончил?

— Ну это-то он может сделать в любой момент.

— Так-то оно так, но что у него на уме?

— Понятия не имею. Не беспокойся, в свое время он даст нам знать об этом. — Магистр тоже сел. — Я умираю с голоду.

— Ну и заботы у тебя! А я бы очень хотел узнать, сколько времени мы здесь валяемся.

— И все же, думаю, чувство голода в данный момент важнее, чем то, сколько нас здесь уже маринуют. Еда — это насущная потребность человека… Погоди-ка, кажется, я слышу шаги. К нам, похоже, гости.

Теперь услышал и Витус. Тяжелые сапоги грохотали по трапу, и грохот этот сопровождался бормотанием и скрипом ступеней. В проходе к камере появился тусклый свет фонаря. Его нес пират, чье лицо друзьям ни о чем не говорило. А вот следующее говорило о многом — это был Джон-Челюсть.

— A-а, вот и наш белобрысый юнец! — челюсть предводителя пиратов замолола. — Итак, тебе удалось выследить мой «Тормент оф Хэлл». Может, свинья Сансер шепнул на ушко? Но мне без разницы. Для меня особая честь видеть тебя своим гостем! — голос Каттера был полон яду. — Да еще в сопровождении книжного червя.

Магистр вскочил, но тут же свалился как сноп. Его больная голова не позволяла еще резких движений.

— Что еще за «книжный червь»? Уж не хочешь ли ты меня оскорбить, щелкунчик?!

Вместо ответа Челюсть поднял высоко над головой его бериллы.

— Прошлой ночью ты нечаянно обронил эту штуку, книжный червь, когда так внезапно… упал.

Со злорадной ухмылкой, не спеша, он начал сгибать металл оправы. Но давалось ему это с трудом. Витус с удовлетворением отметил, что душегуба мучила боль. Раны, которые тот получил в доме Сансера, все еще давали о себе знать. Витус сказал:

— Похоже, тебе доставляет удовольствие портить чужие вещи. Ну так в следующий раз я напрочь отсеку тебе руку. Тогда тебе больше не удастся заниматься всяким паскудством.

Челюсть продолжал изгаляться. Он-таки согнул оправу в бесформенный ком, а потом бросил ее на пол и растоптал линзы каблуком.

— Вот так! Вы, умники-всезнайки, видели, что я сделал с этой штукой? Радуйтесь, что такого не случилось с вами. Если бы я захотел, вы давно бы кормили рыб!

Маленький ученый аж задрожал от ярости. Забыв про боль, он снова был на ногах, подскочил к решетке и бесстрашно бросил пирату в лицо:

— Не угрожай нам, щелкунчик! Уж не по доброте душевной ты не послал нас к рыбам! У тебя на это должна быть веская причина! И какая же? Кстати, откуда ты так внезапно взялся в своей каюте?

— Даже это хочет знать крючкотвор Рамиро Гарсиа? — с видом победителя осклабился Челюсть.

Магистр оторопел:

— Откуда тебе известно мое имя? — Его рука привычным движением потянулась, чтобы поправить линзы, но попала в пустоту.

— Джон-Челюсть Каттер знает больше, чем вы, умники, себе думаете. Гораздо больше! Ему известно даже имя этого белобрысого юнца. Витус из Камподиоса называет он себя. Так, умник? Или мне лучше называть тебя… э-э… — в его глазах появился алчный блеск, — лорд Коллинкорт?

— А ну говори, откуда ты это знаешь! — Витус так же быстро вскочил, его рука метнулась за решетку и схватила пирата за рукав.

— Осторожно, юнец! — Самонадеянность Челюсти дрогнула, но он тут же прикрылся маской превосходства. — Не твое собачье дело, щенок. Но что тебе положено знать, сейчас узнаешь! — Он повернулся к пирату, застывшему рядом. — Давай, Блаббер, расскажи этим всезнайкам, что произошло сегодня утром.

— Ага, Челюсть. — Блаббер, верзила с маленькими глазками и отвислыми, как у бульдога, щеками, не торопясь поставил фонарь на пол. — Я, и Райли, и Типпер, и Джим с Томом погребли сегодня утром на берег с бочонками — воду хотели набрать из ручья. А там, совсем невдалечке, нашли этого… Меня прям чуть удар не хватил, че и говорить. Катается, значит, он по траве и стонет, и ревет, как нечистый. Ну я нагнулся, значит, чтоб посмотреть, че с ним такое. Глянь, а это Хьюитт, че говорить-то.

— Хьюитт? Бог мой! — вырвалось у Магистра.

Челюсть насторожился:

— Ну Хьюитт — так зовут парня. А ты, никак, его знаешь, крючкотвор?

— Ах, Хьюитт! А мне послышалось Стьюитт — был у меня такой студент. А никакого Хьюитта я не знаю.

— То-то я и удивился! — подозрительность Челюсти растаяла. — Ну, давай, Блаббер, рассказывай дальше, пусть умники знают, только поживее: скоро вечер, и нам пора выходить из бухты.

— Ага, Челюсть. Где я там?.. Ах да… Вот, значит, я его и спрашиваю: «Хьюитт, — говорю, — это ты?» А он мне: «Да». И Джим с Томом его спрашивали, а он все «да» и «да, я Хьюитт». Вот, значит, как оно было. Видок у него, скажу я, еще тот, у парня! Отощал весь, что твоя селедка, и морда распухла от москитов. Ну че еще говорить-то… Джим с Томом обрадовались, что он еще жив-то, и все спрашивают, где он все время был. Ну вот, он вообще поначалу и говорить-то не мог, такой слабый. А потом говорит, что его тогда выудили из воды… ну тогда, Челюсть, ты ведь помнишь, когда мы его за борт…

— Да-да, помню. Давай, кончай!

— Ага, Челюсть. Так где я?.. Вот, значит, его тогда выловили, а после он опять попал в крушение, а после на какой-то рыбацкой посудине доплыл в Гавану. Тут, значит, и прибился… Че я еще хотел?.. Ах да, мы притащили его с собой, дали пожрать, а когда он с парнями туда-сюда — снова свой, ну и рассказали про этих двух, которых ты хотел вздернуть на рее, ты ведь знаешь, Челюсть.

— Да-да, знаю. Дальше.

— Ага. Так вот, че там еще говорить, сам знаешь, Челюсть, он оглядел обоих этих, когда они еще голоса ангелов слушали, и значит, признал их. Говорит, потому что еще в этом Уорт… Уорти… Черт, Челюсть, не помню я, как эта дыра называется, откуда он! Как, а, Челюсть?

— Уортинг или что-то вроде того. Да плевать, давай дальше, хочется мне посмотреть, как вытянется физиономия у белобрысого.

— Ага, Челюсть. Так вот, значит, Хьюитт и говорит, знаю, говорит, обоих. Они, говорит, были важными птицами, и у них целый дворец возле этого Уорт… Уорти… Черт, опять забыл!

— Уортинг! — рявкнул Челюсть.

— Точно. А дворец звали… подожди-ка…

— Дальше, Блаббер!

— Ага, ладно, Челюсть. Вот… Че там еще?.. Хьюитт и говорит, что знает обоих. Один вроде как Витус из Кампы… Кампы-думбум какого-то, а на самом деле он молодой лорд Коллинкорт из замка… а-а… да ты знаешь, как его там… а другой говорит, Рамиро Граци… Грация, магистр юра… юрси…юрсипрундии. Ну вот, говорит, значит, Хьюитт, что обоих знает, и все такое, только не по-настоящему, значит, потому как был тогда еще глупым и из бедных, а Коллинкорты, говорит, они богатые, жутко богатые. Вся земля их, вся земля до этого самого Уорт… Уорти… Тьфу, черт, я опять забыл… Ну вот, Челюсть, и ты сразу там скумекал, как выцарапать за них денежки. Выкуп, значит.

— Все правильно, Блаббер. — Глаза Челюсти горели, челюсть молола. — Этот белобрысый лорд стоит чистого золота, и крючкотвор, конечно, не меньше. Так что я выставлю родным этих заумников славненькую сумму. Только вначале высажу их на укромном островке с провиантом, скажем, на год. Если получу выкуп, открою почтенному семейству его название, а нет — пусть там и издохнут. Что на это скажете, всезнайки? Ну и придурковатые у вас рожи!

— Ты истинно дьявол во плоти, — Витус говорил подчеркнуто размеренно. Его негодование сменилось холодной решимостью. — Но Всевышний определил место дьяволу в аду, и мы с удовольствием посодействуем Ему снова отправить тебя туда.

— А все-таки нам здорово повезло. Куда лучше сидеть здесь в темноте, чем болтаться наверху на рее! Если хорошенько подумать, мы должны даже быть благодарны Челюсти.

Оптимизм маленького ученого и в этом положении был неистребим. Друзья сидели, прислонившись спиной к бортовой стенке. Трудно сказать, сколько прошло времени, с тех пор как Челюсть и Блаббер покинули их. Может, два, может, три часа. Несомненным было только одно, что «Тормент» снялся с якоря: тяжелый скрежет тросов в клюзах и визг шпилей было ни с чем не спутать. Равно как и суету, которая охватила весь корабль. На всех трех палубах над ними слышался топот бесчисленных ног, ревели команды, скрипели шарниры, руль и румпель, и, наконец, «Тормент оф Хэлл», накренившись, сдвинулся с места.

— Перспектива в скором времени погреться на островном солнышке, тоже неплоха, — отозвался Витус.

— Ты сказал. Я голоден. К несчастью, крысы в пищу не годятся, а то бы у нас и забот не было. Их здесь прорва. — Магистр прищурился. — По-моему, вон там, в проходе, как раз парочка. Видишь, темные тени.

Послышалось хихиканье.

— Что это было? — Магистр поднялся. — Крысы не хихикают.

— Уи-уи, скалозубки не хихикают, — раздался фальцет Энано. — А ще-то вы сюда переехали?

— Господи Иисусе! Это ж Коротышка! Это ты, Энано? Как ты сюда попал?

— Не гони коней, Магистр, это долгая история.

— Энано, дружище! — Витус нащупал за решеткой горбатое тельце, притянул его к себе и обнял, если это можно было назвать объятиями. — Как хорошо, что ты здесь! Насколько я тебя знаю, ты тайком пробрался на борт, и никто ни сном ни духом, что ты здесь, да?

— Уи-уи, Витус, так и есть. Только Хьюитт знает. Этот гусь тоже здесь. Тяпает матросом.

— Это мы уже слышали. Мы обязаны ему жизнью. Он представил дело так, что Челюсть поверил, будто может получить за нас выкуп.

— Выкуп? — Коротышка снова хихикнул. — Хорошо натекал! Я тут вам надыбал поклевать. Брусочек с чуркой… Ну, хлеб с сыром, если так больше нравится.

— Спасибо, Энано, ты настоящий друг.

— Чушь, не балабонь попусту. Здесь вот ще влага, не обращенная в вино, — он просунул сквозь прутья кувшин с водой. — А это щеб вы могли позыркать, — за кувшином последовали свеча и кремень с кресалом, чтобы ее зажечь.

Магистр незамедлительно сделал это, и теплый свет озарил каморку.

— Я в восторге! Только что сидели одни, голодные, холодные, во тьме кромешной — и на тебе: еда, свет и добрый друг. Энано, этого я тебе вовек не забуду! — Он запустил зубы в ломоть хлеба, хотел еще что-то добавить, но подавился.

— Сцепи кусалки, — осклабился Коротышка. — Затирай, пока скалозубки не осмелели. Я выцвету, сканаю за чем-нибудь еще. Вскорости нарисуюсь.

— Обожди, Энано, обожди! — крикнул ему вслед Витус. — Куда ты помчался?

— Лучше не спрашивай его, — Магистр жевал с набитыми щеками. — Насколько я его знаю, перво-наперво он обследует весь корабль, а потом переночует, скорее всего, под большой шлюпкой. Помнишь, на «Каргада де Эсперанса» он именно так и делал.

— Помню. Когда он неожиданно появился там на палубе, я так же остолбенел, как сегодня.

— Он маленький огневолосый Феникс, который всегда возрождается из пепла. Он несокрушим. И к тому же верный друг, даже если и есть в нем пара черт, которых мне никогда не понять. Возможно, причина тому его тяжелое детство. Во всяком случае, одно ясно: пока его не обнаружат, голодать мы не будем.

— Так и есть, Магистр. Дай-ка мне сыру… Хм, вкусный, вкусный. Не настолько, как настоящий «Фум Амбэ» у Ахилла, но тоже неплох! После еды потуши свечу, побережем ее.

— Будет исполнено, великий кирургик!

Отремонтированный «Тормент оф Хэлл» курсировал при южном ветре в сотне миль восточнее Гаваны. Он шел не один, а в сопровождении испанского галеона, захваченного Челюстью. Каттер рассудил, что судно испанской постройки придаст им безобидный вид при нападении на ожидаемый караван с сокровищами. Решение тащить за собой невольничий корабль далось Челюсти нелегко, ведь у него не хватало людей, и не в последнюю очередь потому, что в последнем бою он потерял многих из своих лучших бойцов.

Это была стычка с «Фальконом» под командованием сэра Ипполита Таггарта, своенравного старика, который ввязался в тот самый момент, когда Челюсть собирался истребить всю до последнего команду «негритосника». А ведь Таггарт сам корсар, с той лишь разницей, что из рук ее величества Елизаветы I получил каперское свидетельство, дозволявшее ему захватывать и грабить корабли, — так сказать, с высочайшего одобрения.

Бой между Челюстью и Таггартом закончился вничью, потому что не только «Тормент» получил свое, но и «Фалькону» изрядно пощипали перышки — парочку ядер он точно словил. И только опустившаяся тьма положила конец битве. Она была Челюсти как нельзя на руку, под ее прикрытием он сумел удрать вместе со своим трофеем.

Сейчас у «Тормент» был молодцеватый вид, галеон бойко шел по ветру, новая бизань поскрипывала при налетающих порывах ветра. Правда, у подножия мачты на командной палубе все еще зияли несколько дыр, пробитых при падении старой бизанью.

Джим, плотник, и его помощник Том как раз появились из чрева корабля, таща на плечах порядочное количество пиловочника. Им надо было справить новое палубное покрытие. Работа обещала быть приятной, потому что погода стояла великолепная. Третьим за ними вылез Хьюитт с козлами и всяческим инструментом.

Джим и Том, тяжело дыша, свалили лес на палубу. Оба были уже далеко не молоды, и перетаскивание тяжелых дубовых досок едва не выбило из них дух.

— Фу, дотащили! — Джим отер пот со лба. — Давай, парень, ставь инструмент сюда, тогда он будет под рукой.

— Хорошо, Джим, — Хьюитт скинул свою поклажу и разложил инструменты.

— Я так рад, что ты нам помогаешь. В последние дни нам с Томом туго пришлось.

— Да я с удовольствием, Джим. И Челюсть не против, пока я делаю это в свободное время.

— Ну и ладно. — Джим помедлил, а потом неожиданно признался: — По секрету сказать, это я тогда… ну когда тебя за борт, ну… сам знаешь… швырнул тебе старую дверь. Может, она тебе попалась?

Хьюитт разинул рот:

— Что?! Ты имеешь в виду, когда Челюсть отправил меня на корм рыбам…

— Тс-с-с, не так громко! — Джим покосился на корму, где всего в нескольких шагах от них, возле кормового фонаря, возвышалась тяжелая фигура Челюсти. Как всегда, предводитель пиратов был вооружен до зубов, хоть его левая рука до сих пор была на перевязи и рапиру он пока держать не мог. — Если Челюсть услышит, что мы говорим про него, тотчас что-то заподозрит.

Том мрачно согласился:

— Это уж как пить дать. Он все лютее и лютее, уже и пискнуть нельзя, чтобы не начал искать блох. Мне вообще непонятно, как это он тебя снова принял. Должно быть, потому, что нам не хватает людей. Человек тридцать, если не сорок. Да и «невольник» идет не сам по себе. — Он приладил новую доску к старой, продырявленной. — Хм, здоровый кусок придется отпилить. Можешь это сделать, Хьюитт? Ну и хорошо. Иди, я покажу тебе как. Лучше всего это сделать ножовкой.

Джим тем временем стамеской и колотушкой выбивал старые доски:

— Челюсти угодить нелегко, — ворчал он. — Слава Богу, что мы еще у него на хорошем счету, потому как вырезали ему эту носовую уродину, но с тех пор, как он «снял с довольствия» Смита и Эванса, он больше не тот… Повсюду ему мерещится предательство. Не хотел бы я оказаться на его месте, честное слово, не хотел бы.

— Что?! Смит и Эванс мертвы? — Хьюитт содрогнулся от ужаса при воспоминании о подручных вожака. — И в чем же они провинились?

— Ну этого наверняка никто не знает, только поговаривают, что как раз Смит с Эвансом и слямзили тогда алмазы у Челюсти…

— Если бы кому-нибудь пришло это в голову раньше! — Хьюитт в сердцах отпилил от доски и уложил на козлы другую.

Том зажал ее струбциной.

— Во всяком случае, не так давно их нашли на своих койках с перерезанными глотками. Когда доложили Челюсти, он не больно-то убивался. Только и сказал: «Еще двумя стало меньше», — и все тут.

— Что я сказал?! — прогремел над плотниками грозный рык. Челюсть каким-то образом незаметно оказался возле них и теперь нависал, как грозовая туча.

— О, Челюсть, э-э… — замялся Том. — Мы вот тут как раз меняем доски и…

— Это я и сам вижу, — взгляд Челюсти все каменел. — Так что я сказал, хотелось бы знать?

Хьюитт, не теряя присутствия духа, встрял:

— Том только что говорил, что у нас слишком мало рук на борту, и, я думаю, так оно и есть.

— Ты думаешь? — Челюсть с головы до ног смерил взглядом парнишку, которого когда-то приказал выбросить за борт.

Парень здорово вымахал. На его ребрах не было и с полдюйма жиру, вроде бы и не слишком изменился с виду, но стал шире в плечах, много шире. И в его лице не было ни тени страха, одна самоуверенность. Этого прежде тоже не было… Да, работа рыбака у побережья Гаваны пошла парню на пользу… Челюсти пришла в голову мысль:

— Блаббер рассказывал мне, что ты ходил с рыбаками в море, это так?

— Да, — соврал Хьюитт, не моргнув глазом.

— А сколько времени прошло с тех пор, как ты попал в кораблекрушение?

— Откуда мне знать? Точно не скажу, я ведь был без сознания, когда меня прибило к берегу. — Хьюитт ни на мгновение не терял бдительности. — Может, с дюжину дней, а может, и больше.

— С дюжину? — Пират задумался. — Мне вот что интересно, груженые галеоны уже идут в Бахиа-де-Матансас? Ты не видел их неподалеку от Гаваны?

— Нет, Челюсть, — честно ответил Хьюитт.

— Тогда будем крейсировать здесь и дальше. Но ежели наша охота затянется, — пират неожиданно перешел на другую тему, которая казалась ему не менее важной, — высадим обоих заложников на Элбоу-Кей или на какой-нибудь другой коралловый риф. В любом случае, там, где их не найдут до турецкой Пасхи.

— Я бы на твоем месте заставил их работать, — неожиданно заявил Хьюитт. — В карцере от них никакого проку.

— Что ты говоришь, лорда и ученого заставить работать? — В глазах предводителя зажегся огонек, нижняя челюсть выпятилась вперед. — Ха-ха, хорошая мысль!.. Нет, не пойдет. Маленький всезнайка-крючкотвор, конечно, безобиден — это сразу видно по его незахлопывающемуся хлебалу, а вот белобрысый юнец может быть опасен. — Челюсть снова вспомнил о его фехтовальном искусстве. И рад бы забыть, да раны не давали. — Нет, пусть остаются там, где сидят.

Хьюитт проглотил ком в горле, а потом снова ринулся в атаку:

— И все-таки ты должен выпускать их на палубу. Там, внизу, их сожрут крысы, а за полудохлых заложников не получишь никаких денег!

Глаза Челюсти сузились:

— А ну-ка скажи, мистер Большая Голова, а тебе-то какое дело до тех умников внизу? Ведешь себя так, будто породнился с ними!

Хьюитту потребовалась вся его выдержка, чтобы не отвести глаз.

— Ты так же хорошо знаешь, Челюсть, что я бедный сукин сын, и этого никто не изменит. В нищете рожден — в нищете и умру, как говорят у нас дома. И только ты дал мне шанс.

— Ты это о чем?

— Как о чем? Если ты принял меня обратно, значит, я имею право на долю. И если ты за этих двоих… э-э… умников… выбьешь выкуп, то и мне кое-что перепадет. Поэтому у меня есть свой интерес, чтобы эти двое там не издохли.

Челюсть присвистнул, а в его голосе появилось нечто похожее на уважение:

— А ты здорово изменился, Хьюитт. И сообразительным стал, дальше некуда. Немногим на борту я сказал бы это. — Он бросил презрительный взгляд в сторону Джима и Тома, которые во время всего разговора не прекращали стучать молотками. — Так и быть, принят! Получишь полагающуюся тебе долю.

— Спасибо, Челюсть.

— Да ладно. Пойду сосну. Позови Типпера, пусть держит тот же курс и не прозевает галеон с грузом. Если поймаю кого, кто сачкует, самолично поджарю ему яйца! Все понял?

— Да, Челюсть!

Капитан и предводитель пиратов отправился на боковую.

Типпер, Блаббер и кое-кто еще возлежали в кубрике под баком и бросали кости. Был вечер. День выдался жарким, слишком жарким для середины мая. Час за часом солнце безжалостно палило с безоблачного неба, а ветерок лишь легким дуновением пролетал над «Тормент». Челюсть неустанно крейсировал в надежде встретить галеоны с сокровищами, потому что со дня на день, да что там, с часу на час, могла показаться армада — караван, который собирался из грузовых судов и военных кораблей и был настолько велик, что всегда парочка парусников отбивалась от конвоя. Именно такие одиночные суда и становились добычей пиратов.

Если армада не соберется в ближайшее время, потом ей будут угрожать первые ураганы, о которых старые морские волки говорят: в мае — едва ли, в июне и июле — изредка, а вот в августе, сентябре и октябре — люто. Ураган — самое опасное, что может встретиться на пути армады, потому что тяжелые, до фальшборта груженные парусники становились игрушкой волн, захлестывавших палубу, они с трудом могли лавировать и слишком часто разбивались о рифы у побережья Флориды, если, конечно, до того не шли ко дну с живым и мертвым грузом.

Но в тот вечер ничего такого не предвиделось. Пираты потели, как взмыленные лошади, глушили вино и были раздражены. Типпер казался единственным, кто был доволен жизнью. Он выиграл у одного из своих собутыльников, беззубого малого с повязкой на глазу, сундук.

— Не дрейфь, Флетчер! Что поделаешь, против моей удачи ничего не поможет! — Типпер отер свою всклокоченную, облитую вином бороду и опрокинул еще кружку.

— Заткни пасть! — Флетчер, на котором, как и на всех остальных были только панталоны по колено, обнажил одну ягодицу и выпустил газы. — Знаю, что ты всех нас обделываешь, только не знаю как.

— Но-но! Чтоб мне рыб кормить! Никогда еще никого не обделывал.

— Поцелуй меня в задницу! — Флетчер собрался было снова пустить ветры, но Хьюитт его остановил:

— Чего ты так бесишься, Флетчер! Можно подумать, что это сундук с золотом!

— Нет, золота там нет. — Флетчер, который неохотно отказался от своего намерения, снова сел. — Сундук достался мне от Тарта, он околел недавно.

— Тарт?

— Ну Тарт — такой, с красным шрамом на морде. Подхватил лихорадку, а с ним еще парочка других. А в сундуке точно даже не скажу что. Какая-то старая корзина и ящик или вроде того. С острыми железками. Не ахти какое сокровище, да все равно: кому охота отдавать, когда тебя обделывают!

— И только-то? — Хьюитт презрительно фыркнул. — Эта рухлядь все равно что ничего.

Хьюитту пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать своего волнения. Если он правильно понял, этот Флетчер, то есть теперь Типпер, стал обладателем вещей Витуса! Хьюитт протяжно зевнул и наигранно равнодушно сказал:

— Вообще-то мне сейчас надо бы завалиться спать, у меня скоро ночная вахта, да что-то не хочется. Что, если я сыграю с тобой на этот сундук, Типпер?

Типпер, который как раз собирался опорожнить очередную кружку, обалдел?

— Че ты? Ты ведь никогда не играешь.

— Когда-то надо начинать.

— Хм… а на что будешь играть? За дурака меня не держи, чтоб я стал играть просто на интерес. Если тебе нечего поставить, то и разговору нет.

— А если на мой винный паек, пойдет?

— Хм… Сегодняшний? Дак ты его почти весь выдул!

— На весь паек следующей недели!

— Ну это другое дело. Идет! Парни, дайте-ка мне кости, сейчас я покажу этому желторотому, как надо бросать.

Чуть погодя сундук был проигран.

Две свечи, соломенный тюфяк, бочонок воды, миска солонины, коврига хлеба, немного сыра, две достаточно чистые рубашки и еще кое-какие мелочи — все это было разложено перед Витусом и Магистром. Дары притащили Коротышка и Хьюитт — вещи, собранные с миру по нитке. Они должны были хоть как-то облегчить жизнь затворникам.

— Я в восторге! — громко заорал маленький ученый. — Как будто попал в сказочную страну!

— У меня нет слов, — изумленно сказал Витус.

— Уи-уи, чем чирикать, лучше чикать, — малыш выдернул из миски кусок мяса. — Грабай балабаш!

— Спасибо, Энано. — Витус откусил и передал мясо Магистру.

Хьюитт заметил:

— Одна рубашка довольно большая, Витус, может быть, оторвать от нее полоску и перевязать твое плечо?

— Обо всем-то вы подумали, — улыбнулся Витус. — Рана уже зарубцевалась, но сменить повязку, конечно, не помешает. Как думаешь, сорняк?

— Нисколько, если наложу ее тебе я. Но только после того, как поем! — добавил Магистр. Он уже пробовал сыр. — А этот сорт будет получше вчерашнего, Энано, много тоньше на вкус.

— Уи-уи, эта чурка вам от Челюсти, куражного туза, только он сам того не перит! — Коротышка хихикнул.

Витус предложил:

— А вы, друзья, не хотите к нам присоединиться? В компании и еда вкуснее.

Коротышка и Хьюитт с негодованием отвергли это предложение.

— Что ж, нельзя человека насильно тащить к счастью, — философски изрек Магистр, засовывая в рот еще кусок мяса вдобавок к сыру. — Даже если он этого тысячу раз заслужил, потому что спас друзей от верной смерти.

Хьюитт почувствовал, что эти слова относятся большей частью к нему, и смутился.

— Ты имеешь в виду мою идею с выкупом?

— Именно это я и имею в виду. Без твоей самоотверженности мы сейчас не сидели бы здесь в хорошей компании.

— Это самое малое, что я мог сделать. В конце концов это я виноват в том, что заварилась такая каша! — Смущение Хьюитта переросло в раскаяние.

Витус удивленно посмотрел на него:

— Каким это образом?

— Ну… — юному матросу эта тема была не слишком приятна, но он не хотел ее избегать. — Витус, ну, э… В тот вечер, когда вы оба… ты и Магистр полезли на борт «Тормент»…

— Да, и? — Витус навострил уши.

— Ну вот… Мы ведь тогда условились, что я подам сигнал, если что-то пойдет не так…

— И что?

— И кое-что так и пошло. Я вдруг услышал звук, как будто весла окунулись в воду, и хотел уже вас предупредить, но потом все снова стало тихо, и я подумал, что мне послышалось. Но мне не послышалось. Теперь-то я знаю, что Челюсть в тот вечер неожиданно приказал спустить шлюпку с «невольника» и грести к «Тормент». Бастер, парень, который был тогда с ним, рассказал мне, как все было.

Челюсть, сказал он, с самого начала имел какое-то дурное предчувствие, еще когда они под вечер заходили в бухту. Поэтому он встал на якорь в другом заливчике и, только спустилась темнота, поплыл к «Тормент». Когда он заметил, что на корабле все словно вымерло — ни кормовой фонарь не горел, ни очаг, ни одной вахты или еще кого, — его подозрения еще больше укрепились. Он со своими людьми на руках перебрался под буртиком и тайком прокрался на борт. Да. Вот. И там накрыл вас с Магистром. Так что это целиком моя вина.

— Гик-гук, ты дундук, — вмешался Коротышка, прежде чем Витус успел что-то ответить. — Я тоже профукал. Должен был держать ракушки открытыми, а сам прикемарил, уи-уи, прикемарил.

— Не расстраивайтесь так, друзья, — поднял руки Витус. — Когда мы с Магистром были еще на пути к капитанской каюте, мне тоже показалось, что я услышал что-то вроде плеска весла. И так же, как ты, Хьюитт, подумал, что только показалось. Так что видите, мы все виноваты в том, что стряслось, если вообще виноваты.

Хьюитт вздохнул с видимым облегчением. Чувство вины, которое мучило его все это время, немного отступило. По его губам пробежала улыбка:

— Но у меня есть для тебя и хорошая новость, Витус. Твои сокровища нашлись.

— Мои сокровища… Нет! Повтори, что ты сказал!

— Твои вещи нашлись. Они у меня спрятаны в надежном месте. Даже посох.

И Хьюитт во всех подробностях описал, как ему удалось их раздобыть. Когда он закончил, Витус через прутья решетки поймал его руку и сердечно пожал.

— Ты великолепно все сделал, Хьюитт, просто грандиозно! Спасибо!

По лицу маленького ученого было видно, что он тоже несказанно рад:

— Присоединяюсь к речи предыдущего оратора. Теперь бы еще прогуляться по палубе, и я был бы на седьмом небе от счастья!

— Может, когда-нибудь и удастся. — Хьюитт поведал друзьям о том, как пытался склонить к этому предводителя пиратов, а потом добавил: — Но многого обещать не могу, потому что Челюсть считает, что об этом не может быть и речи: ты слишком опасен, Витус.

Магистр возмутился:

— Что значит Витус слишком опасен? А я? Просто щелкунчик меня еще не знает. Но он узнает! Дайте нам только выбраться наружу, и я ему покажу! — он усмехнулся. — Но, кажется, до этого еще далеко. А у кого, собственно, ключ от этой решетки?

— У Блаббера, — ответил Хьюитт. — И, наверное, еще у Челюсти.

— А ключ ты не можешь достать? — спросил Витус.

Хьюитт почесал затылок:

— Это будет непросто: Челюсть сидит на своих сокровищах, как сторожевой пес.

— А Блаббер?

— Вот тут можно попробовать. Блаббер, конечно, силен как бык, но звезд с неба не хватает.

— Сочетание качеств, которое не так уж редко встречается на свете, — вставил реплику маленький ученый.

— Ведь должен же Блаббер где-то хранить свой ключ, — рассуждал юный Хьюитт дальше. — Я понаблюдаю за ним. Но скажи, Витус, а чем нам поможет ключ? Куда вам бежать? Если вы и выйдете из этого карцера, тюрьмой вам станет весь корабль: с превосходящими силами пиратов нам вчетвером никак не справиться.

Витус задумчиво кивнул:

— Ты, как всегда, прав, Хьюитт. И все же ключ я бы хотел иметь…

— …четыреста шестьдесят шесть, четыреста шестьдесят семь, четыреста шестьдесят восемь, четыреста шестьдесят… и обратно. Четыреста…

— Магистр, — в голосе Витуса слышалось отчаяние, — ты не можешь просто так гулять по палубе, не считая шагов?

— Конечно, могу, — поучительно изрек маленький ученый, — но это было бы не так занимательно. Я высчитал, что приблизительно три тысячи пятьсот четырнадцать моих шагов составляют милю. Через каждые пять шагов по этой палубе мне приходится менять направление. По моим подсчетам, эту милю я прошагаю за… подожди, за какое число поворотов?.. Тридцать пять делим на пять…

— Магистр! Просто наслаждайся солнцем, воздухом, запахом моря. Я вот просто радуюсь, что нас вообще выпустили на палубу!

— Тебе хорошо говорить! А как я могу наслаждаться, когда там, наверху, на командной палубе стоит Челюсть, вооруженный, как экспонат в оружейном зале какого-нибудь рыцарского замка, и косится сюда. Делает вид, что нас вообще нет, а сам глаз не спускает. Наверное, наложил полные штаны, душегуб, а то бы не приказал связать нам руки за спиной. Нет, прости, но мне надо отвлечься! — Магистр возобновил свой марш: — Четыреста семьдесят один, четыреста семьдесят…

— Заткнись, наконец, умник! — Это был Челюсть. Его глаза метали молнии, а челюсть принялась молоть. Он подозревал, что книжный червь дразнит его. И это на глазах у его людей!

Магистр, не раздумывая, вернул вожаку:

— Сам заткнись, щелкунчик!

Несколько пиратов, занимавшихся такелажем, засмеялись. Это разозлило Челюсть еще больше.

— Я поджарю твои ученые яйца, если ты раз и навсегда не захлопнешь свою пасть!

Он угрожающе двинулся к трапу и начал карабкаться по ступеням, ведущим на верхнюю палубу. И делал это ловко, что было удивительно для человека его комплекции. Витус цыкнул на друга:

— Не лезь на рожон, это может стоить нам головы!

— Буду говорить, что захочу и когда захочу, — упрямо прорычал маленький ученый. — Щелкунчика я не боюсь!

— Так? Не боишься, значит? — Челюсть уже стоял перед друзьями.

Он был на голову выше Витуса и на две — Магистра. Его взгляд заледенел. Он мгновенно выбросил кулак и заехал Магистру в челюсть. Раздался такой звук, словно захрустели кости. Челюсть с сатанинской радостью слушал эту музыку и уже изготовился нанести второй удар, который прикончит ненавистного книжного червя, но вдруг почувствовал адскую боль в левом запястье. Боль была так невыносима, что у него перехватило дыхание. Медленно он осознал непостижимое: белобрысый умник пнул его прицельно и точно в рану, которую сам же и нанес несколько дней назад.

Челюсть уже собрался было затянуть свою погребальную песню, как, к своему бесконечному изумлению, получил второй пинок в то же место. Он взревел, превозмогая боль, которая доставала до корней волос, и отшатнулся. Как в тумане, Челюсть слышал смех своих людей. Его, Джона-Челюсть Каттера, выставили на посмешище! Чутье старого вожака подсказывало ему, что он не вернет себе престижа, если просто убьет двух безоружных заложников каким-либо оружием. Это было бы слишком дешевой платой, ведь и у пиратов есть что-то вроде кодекса чести! Нет, здесь нужно нечто никогда невиданное, нечто невообразимое, нечто, что укрепит его власть и в то же время послужит потехой его людям. Нечто такое грандиозное!.. И вдруг Джон Каттер, единственный человек во всей Карибике, который мог вывихнуть свою челюсть, понял, что ему делать. Он выпрямился во весь рост и заорал так, что его рев был слышен в самых дальних уголках галеона:

— Килевать белобрысого умника!

То, что возвестил Челюсть, было легче сказать, чем выполнить. Чтобы привести в исполнение это наказание, требовалось встать на якорь в спокойном море. Ни о том ни о другом к северу от Кубы нечего было и думать. Поэтому предводитель решил на короткое время изменить курс судна. «Тормент» взял курс на мыс Систерн-Пойнт, южную оконечность острова Андроса: здесь воды были не такие опасные. Челюсти пришлось смириться с изменением курса, зато он получит то, что ему надо: хороший грунт для якоря и спокойное море в одной из бесчисленных бухт.

Днем позже после объявления наказания Челюсть стоял на верхней палубе и обращался к своим пиратам:

— Слушайте меня, люди! Я сказал, что белобрысый умник будет подвергнут килеванию, и вот я исполняю свое обещание!

Его взгляд скользнул по Витусу, который был поставлен возле грот-мачты. У него были связаны руки и ноги, так что он и шагу не смог бы сделать, не упав. Пленник остекленевшим взглядом смотрел прямо перед собой. Может быть, он застыл от страха? Челюсть покачался на носках. Чувствовал он себя великолепно. Его люди смотрели на него глазами, полными предвкушения небывалого зрелища, и он знал, что большую часть уважения он себе уже вернул. Прекрасно! Они получат свое представление!

— Вы, люди, конечно, знаете, что такое килевание, но я объясню еще раз — для нашего белобрысого умника. Это самое суровое наказание на море, много страшнее трехсот ударов девятихвостки. А начинается оно вполне безобидно. От борта к борту через киль протягивают канат, а к нему привязывают проштрафившегося. Потом его вдоль борта спускают под воду…

Челюсть окинул взглядом светловолосого парня, который так и стоял у мачты, не шевелясь. Похоже, он вообще его не слушает. Наверное, все еще не пришел в себя от страха!

— Так вот, как уже было сказано, виновного спускают под воду, все глубже и глубже, а потом протаскивают через киль. И делают все без спешки — это ведь должно быть наказанием! Чем медленнее, тем хуже провинившемуся там, внизу. — Челюсть сделал многозначительную паузу. — Совсем без воздуха.

Пираты хищно заржали. Вожак выпятил челюсть:

— Канат, люди, можно парочку раз потянуть назад, чтобы как следует продрать его спину о ракушки на днище. И, надо сказать, раны от них будут ужасны!

Раздались одобрительные возгласы:

— Сделай это, Челюсть! Поглядим, голубая ли у него кровь!

— Хо-хо-хо! Уж мы постараемся! Торопиться не будем!

— С чувством сделаем, с толком!

— Точно, парни, чтобы получил как надо!

Челюсть вдохновенно продолжил свою речь:

— И в это время, люди, ему будет все больше не хватать воздуха. Глаза вылезут из орбит, легкие того гляди разорвутся… — Он подал знак Типперу, который еще с тремя помощниками готовил канат. — Эй, Типпер, можете начинать! Вяжите умника к канату, да так, чтобы его спиной к кораблю спустить за борт!

— Ясное дело, Челюсть!

Типпер знал, что ему делать. Втайне от всех он получил распоряжение долго, да не слишком держать заложника под килем. И не из человеколюбия, нет, конечно! Просто этот парень должен еще принести им кучу денег, а это получится только в том случае, если он из экзекуции выйдет живым.

Челюсть в последний раз смерил жертву пытливым взглядом, но белобрысый по-прежнему держался так, словно все это его не касалось, даже когда Типпер со своими помощниками со знанием дела обвязали его торс канатом и закинули на фальшборт. Челюсть подавил накатывающую ярость. Белобрысый давно должен бы вопить благим матом, а он так и не пошевелился. Ну ничего, посмотрим, как он будет орать, когда его поднимут с другого борта «Тормент»! Посмотрим, будет ли он тогда задирать нос, заносчивая рожа!.. «А может, он просто молится? — пришло в голову Челюсти. — Думает, что пришел его последний час?» Эта мысль пирату понравилась.

— Отправляйся в ад, умник! — крикнул он и взмахнул рукой.

Витус и вправду молился. Перспектива быть утопленным, как котенок в мешке, была настолько чудовищна, вселяла такой ужас, что он закрыл глаза и мыслями обратился к Творцу. Он почти не почувствовал, как грубые лапищи спихнули его за борт. Ярда два он летел в пустоту. Потом его дернул назад канат, который натянули Типпер с помощниками. Он открыл глаза и смотрел на все приближающуюся морскую гладь. Вперед ногами, дюйм за дюймом, они спускали его в воду, выбирая трос с противоположного борта. Его тело терлось о грубый обшивной пояс судна, медленно, мучительно. Вот она, первая боль! О Боже! Отец Небесный, на что способны дети Твои!

Его ступни коснулись воды. Море было теплым и ласковым, оно объяло его по щиколотку, до колен, до бедра… Если и дальше пойдет так медленно, он уже по эту сторону «Тормент оф Хэлл» захлебнется. Умрет жалкой смертью…

Закрывать глаза или нет? Как будет легче? Он хлебнул воды, сообразил, что его уже опускают с головой, напрягся и в последний раз глубоко глотнул воздуха…

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю…

Острая боль пронзила тело. Ракушки! Острые ракушки! Они намертво прилепились к подводной части корабля и теперь раздирали ему спину. Невольно он закричал, рот его широко открылся, и вода, клокоча, хлынула в легкие, соленая, рыскливая, как будто только того и ждала, чтобы найти себе жертву. Он подавился, сглотнул, хотел вдохнуть, но вместо желанного воздуха в него снова влилась вода. Он забил ногами как припадочный, рванулся наверх, к воздуху, к свету, но повсюду была вода. Вода, вода, вода! Кругом одна вода! Его охватила паника, но новая боль, пронзившая спину, заставила его забыться…

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю…

«Давайте, пошевеливайтесь, вы, дьяволы, там, наверху! Тяните, тяните! Мне нужен воздух! Что вы делаете? Что-о-о вы делаете!»

Канат застыл, потом медленно пошел обратно. Новый виток боли раздирал его спину. Она уже горела, как полуночный костер. Он попробовал отстраниться от днища, но тут же представил себе, как будут выглядеть его открытые раны от соленой воды. Как рука Хьюитта, надежнейшего из надежных, которую пронзил кинжалом этот душегуб? Когда это было? Вечность назад? Но он вспомнил и другое: рука не была поражена гангреной. Тоже от соленой воды? Или из-за чего-то другого? Бессмысленные размышления! Смешно, чем он занимается! Воздуху, ему нужно воздуху. Воздуху, воздуху, воздуху!..

Канат теперь двигался попеременно то вперед, то назад. Он висел на нем, как кокон на нитке. Новая порция мук содрогнула его тело. Что это за препятствие? Киль! Середина пути! Кульминация экзекуции! «Вытащите меня наверх, вытащите, заклинаю именем Пресвятой Девы Марии! Тащите, тащите наверх! Быстрее, быстрее, быстрее! Я больше не выдержу!» — он мотал головой из стороны в сторону. Потом его судороги ослабли. Мысли начали рваться. Перед глазами поплыли картины из прошлой — такой счастливой! — жизни… Арлетта стояла на борту «Феникса»… улыбающаяся, с сияющими глазами… в изумрудном платье… «Где ты, Арлетта? Где ты?! Почему не пришла ко мне? Я тебя искал… Я тебя так искал! Я ждал тебя! Я… умираю, Арлетта, умираю…»

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю…

Челюсть перешел на правый борт, где наблюдал, как выбирают трос, поднимая протащенного под килем. Белобрысого умника вытащили на борт вперед ногами. Из него хлынули потоки воды. Он казался мертвым, фальшборт под ним быстро окрасился в красный цвет. Все его бесчисленные раны кровоточили. Пират испытал несказанное удовольствие от этого зрелища.

— Ну, люди, как вам это нравится? Челюсть выполнил, что обещал?

Ответом ему был многоголосый рев восторга.

— Челюсть не обманул ваши ожидания?

Снова громогласный рев.

— Так смотрите, что может Челюсть! Видите? — Вожак удовлетворенно обвел взглядом свой корабль. — А теперь на полных парусах обратно! Ляжем в засаду севернее Бахиа-де-Матансас. И дьявол меня побери, если проклятые доны наконец не выползут из своих нор!

Он уж было собрался развернуться на каблуках и прошествовать в свою каюту, как вдруг ему в голову пришло еще кое-что:

— Как наш белобрысый умник, дышит?

Типпер помощниками стаскивали безжизненное тело с фальшборта:

— А кто его знает, Челюсть, сейчас посмотрю! — Он не слишком деликатно дернул за канат, и тело со стуком свалилось на палубу. — Если в легких чересчур много воды, окочурился. — Типпер нагнулся и приподнял одно веко. — Не знаю, глаз не двигается.

— Ну так сделай что-нибудь! — рыкнул Челюсть. Он вспомнил о больших деньгах за заложника.

— Можно я? — Это был Хьюитт, который отделился от группы соглядатаев. Не дожидаясь согласия предводителя, он подошел к истязаемому и перевернул его на живот. Спина несчастного была одной сплошной раной. Юный матрос сцепил зубы, но страшная картина не оттолкнула его. Он обхватил Витуса за пояс и несколько раз рывком приподнял его торс. Ничего не произошло. Он пробовал еще и еще. Скоро эта канитель обступившим его зрителям надоела, но Хьюитт был неутомим. Он продолжал свое дело. Снова и снова он вздымал безжизненное тело, и наконец его упорство увенчалось успехом! Потоки воды хлынули изо рта Витуса, и несколько мгновений спустя он начал дышать.

Челюсть проскрипел:

— Надо же! Умник твердый, как подошва. Кто бы мог подумать при его голубой крови! А теперь оттащите его назад в карцер. Типпер, ты поведешь скорлупку на запад! Двойной дозор на фок-мачту! Будь я проклят, если доны уйдут от нас! Я в своей каюте.

Магистр сидел в каморке под орлоп-деком и обрабатывал спину Витуса. Хьюитт, надежнейший из надежных, держал через решетку горшочек с медовым бальзамом. Магистр, то и дело протягивая руку, черпал из него. Шел пятый день после экзекуции. Витусу уже стало заметно лучше. Шок и кровопотеря были, конечно, велики, но раны, слава Богу, оказались не такими страшными, как казалось поначалу. Они представляли собой решетку из продольных и поперечных порезов от острых краев ракушек с подводной части корабля. В первые дни некоторые из ран воспалились, и Витус уже опасался заражения и жара, но маленький ученый проявил себя достойным ассистентом доктора. Ему пришла в голову удачная мысль, и с помощью Коротышки, который все еще незамеченным квартировал под шлюпкой «Тормент», он обзавелся капустными листьями из кладовых судна. Размяв эти листья до мягкой сочной кашицы, Магистр неустанно наносил ее на спину друга. А кроме того, его озарила и вторая идея: он попросил Хьюитта порыскать в коробе и сундучке Витуса, не осталось ли там каких-нибудь целебных трав. И юный матрос действительно кое-что нашел: известь в порошке и остатки лечебной мази на корневищах окопника и хрена. Это лекарство вместе с медовым бальзамом хорошо помогало.

— Сорняк неистребим! — жужжал маленький ученый, меняя повязку. — Придет время, и ты снова будешь зеленеть. Только вот мази осталось всего ничего, а наше пристанище мне нравится все меньше. — Он поднял глаза на Хьюитта: — Хоть ты и говоришь, что побег дело безнадежное, потому что нас все равно поймают, но мне больше по душе хотя бы попытаться. Как только окажемся наверху, уж что-нибудь придумаем!

Витус подал голос:

— Я тоже за то, чтобы попытаться. У меня было много свободного времени на размышления, и, кажется, я придумал, как можно подобраться к ключу Блаббера.

— Да ну! Давай, выкладывай! — как один воскликнули друзья.

— Мой план, конечно, рискованный и не обязательно должен увенчаться успехом, но ничего другого на ум не пришло.

— Говори уже, что нам делать? — Магистр, закреплявший последний виток повязки вокруг торса Витуса, замер в ожидании.

— Вам ничего не надо делать, да и мне тоже. Наше участие пользы не принесет, а вот…

И Витус изложил свою идею.

Блаббер сидел в отхожем месте на буте «Тормент» и шумно облегчался. Была уже полночь, довольно необычное время, чтобы бегать в гальюн, но на Блаббера, как и на многих его сотоварищей, напал понос. Причиной тому была изрядная попойка, плохая еда, гнилая вода и грязь на корабле. Но Блабберу это было невдомек.

— Чего и говорить, — недавно вещал он со спущенными штанами, — пока не пробил кровавый понос, все не так уж плохо.

Его товарищи по несчастью, сидевшие рядом, дружно кивали. Ничего хуже не было, чем жидкий, слизистый, с кровавыми выделениями от внутренних язв стул! Напасть, которая была не только неприятной, потому что то и дело схватывало живот, но и страшной, потому что никогда не проходила сама по себе.

Сейчас Блаббер сидел над круглым отверстием один, под ним лишь море и носовая волна. Сам с собой и со своими мыслями. Сколько времени у него уже понос? Неделю? Две? Он вспомнил, что вроде бы эта тягостная беготня началась в тот день, когда Челюсть поймал в своей каюте умников. Да, точно. В тот день над грот-мачтой еще кружила черная чайка. Только подумать — черная чайка! Всем на свете известно, что черных чаек не бывает. Только белые.

Блаббер собрался было уже встать, как почувствовал, что все внутренности в брюхе снова свело и позыв стал невыносимым. Придется еще посидеть. Его мысли снова закружились вокруг черной чайки. Он не верит в приметы, не такой он дурак! Но когда Флетчер два дня назад поймал на удочку рыбину с двумя головами — тут хочешь не хочешь призадумаешься! И потом этот странный свет, который появился прошлой ночью… «Тормент» в погоне за галеонами с сокровищами угодили в грозовой фронт, и вдруг верхушки мачт и конец бушприта засветились. Это уж совсем немыслимо — слепящий пучок света, который будто летел впереди корабля и с каждым разрядом молний ярко вспыхивал. Жутко и ничего хорошего не сулит…

Ну хоть сегодняшней ночью нет грозы, только ветер. Ветер, который может завывать на разные лады. То шепчет, то поет, то зверем воет, свистит, фырчит, ревет, то совсем замолкает, то бушует, как штормовой. У ветра всегда есть много чего рассказать.

«Уууууиии, уууууиии, — воет ветер, и снова: — Уууууиии, уууууиии!»

Блаббер, старый морской волк, давно сжился со всеми голосами ветра, они вошли в его плоть и кровь. И вначале он не обратил на него внимания, потому что как раз облегчился после последней схватки. Он начал натягивать штаны, чтобы уже оставить отхожее место, когда ветер завыл снова:

«Уууууиии, уууууиии, блаааааббееер!»

Блаббер рухнул обратно. Что это было? Вроде как ветер провыл его имя? По всему телу побежали мурашки. Разве ветер может складывать слова? Или кто-то дурачит его? Ну конечно, так оно и есть! Медленно он поднялся и пристально посмотрел по сторонам. Тяжелая дубовая дверь в кубрик стояла полуоткрытой и покачивалась в такт ходу судна. Нет, за ней никого. А на полубаке? Тоже никого. На реях фок-мачты? Никого. На снастях за бортом? Никого! На якорных тросах? Под решетчатым настилом? У носовой фигуры дьявола? Никого! Никого! Никого! За парусом бушприта? Он только взят на гитовы и не закреплен, люфты в его полотнище, конечно, есть. Нет, в них не спрятаться человеку, как бы мал он ни был! Наверное, ему все-таки показалось…

«Блаааааббееер!»

Ну вот, снова! Он же совершенно отчетливо слышал! С дрожащими коленями Блаббер опять сел. Штаны, которые он уже наполовину натянул, вновь скатились к его голым ногам. Это может быть только ветер! Другого просто быть не должно, ведь вокруг ни одной живой души!

«Блаааааббееер!»

Гром и молния! Душа Блаббера ушла в пятки, а ведь трусом он не был — наоборот, мог схватиться с любым. Даже с самим вожаком Челюстью! Но здесь было другое. Это был не человек — это ветер! Или привидение, или колдун, или ведьмак! Неужели пришел час расплаты за все, что у него на совести? Час возмездия за всех убитых, обесчещенных, ограбленных?

— Ннне тттрогай меня! — его губы тряслись. — Ннне тттрогай! Пппрошу тттебя!

«Беееееггиииии, блаааааббееер, беееееггиииии!»

Бежать! Он должен бежать! Дважды ему повторять не надо! Скорее прочь, прочь с этого нечистого места! Блаббер подскочил, запутался в собственных спущенных штанах и хлопнулся во весь рост навзничь. Он заорал как резаный — больше со страху, чем от боли, — словно в припадке безумия, задрыгал ногами, стряхнул спутывающие ноги штаны и с голой задницей помчался прочь. Ключ от карцера, который был в мешочке на поясе, выпал. Он лежал на решетке, почти свесившись над квадратным проемом. Из темноты взметнулась маленькая ручка, чтобы подхватить его, но в этот момент «Тормент оф Хэлл» заскользил вниз по волне, ключ сорвался и полетел в пенящиеся воды под бутом.

— Уй ты, дурная отмычка! — забранился тоненький голосок. — Уй, щеб тебя!

Это был фальцет, который не имел ничего общего с шумом ветра.

Прошло еще несколько дней. Под орлоп-деком, где друзья все еще сидели за решеткой под замком, воцарилась скука. Как-то утром — по крайней мере, Магистр предполагал, что это было утро: при тусклом огоньке свечи любое время суток выглядело одинаково, — маленький ученый ворчал:

— Эта пиратская банда, похоже, и слыхом не слыхивала, что такое бить склянки. Никогда не знаешь, который час! Натуральное стадо свиней под предводительством борова Челюсти! И такому сброду мы попались в кормушку! Ну да Господь терпел и нам велел, как говорится. Но мне все это уже порядком надоело. Если мой желудок меня не обманывает, то время близится к обеду, а Хьюитта все не видно, и Коротышка тоже пропал… Провалиться мне на этом месте, если все пошло так, как мы придумали!

— Нам остается только ждать, — Витус осторожно перевернулся на спину, радуясь, что затянувшиеся раны уже позволяют делать это.

— Ждать, ждать, ждать! Ты же знаешь, терпение никогда не было моей добродетелью!

— Лучше подойди и сними мне повязку. Думаю, она больше не нужна.

— Как господин кирургик пожелают! — Магистр, не прекращая ворчать, принялся за дело. — Поначалу в этой дыре было еще не так плохо. Все до боли родное, как в добрые старые времена, когда мы с тобой томились в застенках инквизиции. Но вообще-то в дальнейшем я предполагал нечто лучшее, чем изо дня в день торчать здесь. Интересно, удалось ли Коротышке что задумано?

— Не знаю. Надо ждать.

— Ждать, ждать — только это и говоришь! — маленький ученый ловко размотал последний виток полотна. Порезы по большей части зарубцевались, только в отдельных местах струпья еще не отвалились. — Повязка и правда больше не нужна, шкура у тебя что надо!

— Да и доктор неплох, — улыбнулся Витус.

— Да ладно, о чем разговор! — Магистр отвернулся, чтобы Витус не заметил его смущения. — И все-таки, даже если все пошло сикось-накось, надо подумать, как открыть эту решетку. Пусть с корабля нам и не сбежать, но хоть тюрьма будет просторнее!

— А на что тебе просторная тюрьма?

— На то, что у меня нет никакого желания париться здесь, когда начнется бой и вражеские ядра засвистят над головой. Сам подумай: если скорлупка пойдет ко дну, мы потонем вместе с ней, как крысы, запертые и беспомощные! Нет, конечно, я этому душегубу ничего так не желаю, как того, чтобы он со своими «Муками ада» лег на дно, но только, пожалуйста, когда нас не будет в этой клетке!

— Все так. Скажи-ка, ты ничего не слышишь там, наверху? Что-то там происходит!

И действительно, внезапно все на корабле пришло в движение. Били тревогу, на верхней палубе раздавались какие-то команды, верещали свистки, слышался топот ног, скрип тяжелых цепей, потом над ними загромыхали глухие удары.

— Боже милостивый! — воскликнул Магистр. — Ты думаешь то же, что и я? Челюсть приказал выкатить пушки! Как пить дать показалась жертва!

— Может быть и так. — Витус закрыл глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. — А возможно, на него самого напали. Суета там наверху скорее говорит о втором.

— Хм-хм… Стоило только упомянуть бурю, как нате вам — буря на горизонте. А мы застряли здесь…

Магистр хотел закончить «насмерть», но не успел, потому что раздался оглушительный грохот, «Тормент» накренился и его сбило с ног.

— Боковой залп, — прохрипел он, вставая на четвереньки.

Друзья невольно втянули головы в плечи в ожидании ответного удара противника. Но его не последовало. Когда они снова расслабились, над ними опять громыхнуло. Еще залп. И снова без ответа.

— Противник, кажется, дал деру, — сказал Магистр, хватаясь за прутья решетки. — Дай Бог, чтобы ему это удалось!

— А может, он просто выжидает, — предположил Витус. — Или занимает удобную боевую позицию. Или у него не такие дальнобойные пушки. А возможно, ждет подкрепления. Если это дон из армады, а похоже на то, он, естественно, идет не один. Четырехмачтовые пао, грузовые суда, всегда сопровождают боевые галеоны, а они не могут одновременно быть повсюду. Может быть, дон ждет, когда подойдет один из них.

— В то же время пытаясь ускользнуть, если на то будет воля Господня!

Снова ударила пушка, на этот раз дальше и тише.

Витус воскликнул:

— Вот тебе и ответ! Как видишь, противник не прячется.

Следующие мгновения показали, что он не только не прячется, но еще и наносит чертовски точные удары. Бортовой залп противника послал ядро вплотную к борту «Тормент», взметнув фонтан брызг. Поднявшийся бурун разбился о корпус корабля с таким шумом, будто пенящийся прибой о скалы.

— Почти попал, — едва шевеля губами, прошептал Магистр. — Будем надеяться, что он не всегда так метко стреляет.

Долго ждать не пришлось. Противник выдал еще череду бортовых залпов. И на этот раз ни одно ядро не упало в море. Более того, послышался резкий щелчок, как будто кто-то ударил плетью, только несравнимо громче.

— Что это? — спросил Магистр, и в тот же момент его опять сильно тряхнуло.

— Похоже, противник пробил один из штаг, — ответил Витус. Их комендор берет цель в вилку: сначала низко, потом высоко, а затем…

— А затем ситуация будет не из приятных, — мрачно кивнул Магистр. — Но чем умереть, нахлебавшись воды, лучше уж быть убитым выстрелом. Быстро и без лишних мук.

— Ну до этого дело еще не дошло. Может, будет лишь парочка удачных попаданий — такое нередко случается. Точность прицела часто оставляет желать лучшего, к тому же оба противника лавируют, а не стоят на одном месте, так что цель все время уходит. А может, Челюсть опомнится и оставит незнакомца в покое. Много чего возможно…

— Много чего, и все mierda[100], во всяком случае, пока мы сидим здесь, как лиса в капкане. Прости, конечно, за выражение, оно недостойно ученого, но…

Бууууууммм!

Снова чужак, который с завидной сноровкой обстреливал борт «Тормент». Тот факт, что все бортовые залпы сливались воедино, говорило только о мастерстве бомбардиров. Витус прикинул, что противник стрелял в три раза расторопнее «Тормент». Наконец-то и пиратский корабль ответил. Его батарея левого борта стреляла не так слаженно, но зато оглушительно и с такой силой, что «Тормент» накренился на правый борт и маленький ученый снова вихрем пронесся через каморку.

— Так и шею свернуть недолго, — посетовал он. — А барабанные перепонки у меня чуть не лопнули!

— На вот, возьми, заткни уши. — Витус протянул ему бывшую повязку на раны. — Обвяжи в несколько слоев голову, а себе я разорву рубашку.

Но тут где-то совсем рядом неожиданно послышались измученные голоса. Несколько людей Челюсти спускались в трюм, чтобы запастись ядрами. Магистру с его большой головой было трудно исхитриться что-нибудь рассмотреть через решетку, но немного все же удалось увидеть.

— Они встают в цепочку! — крикнул он. — Наверное, будут передавать девятифунтовые ядра. Эй, вы там! Что творится наверху? Кто противник? Испанский корабль с сокровищами?

— Заткни пасть, книжный червь! — Это был голос Блаббера. — Уж ты-то скоро подохнешь!

Бууууууммм!

И снова заговорили пушки противника. На этот раз их действия имели катастрофические последствия для «Тормент». Ядро ударило под водой в непосредственной близости от корабля, пробило борт, пролетело чуть не на волосок мимо камеры, где сидели друзья, и с глухим звуком врезалось в грот-мачту. Пару мгновений ничего не происходило, а потом с орлоп-дека раздался душераздирающий крик. Крупные, острые, как пики, щепы разлетелись во все стороны и пригвоздили Блаббера и его товарищей к стенке с точностью меткого стрелка. Верзила, который только что предрекал Магистру скорую смерть, теперь сам был на последнем издыхании. Но маленького ученого это нимало не порадовало.

Бууууууммм!

Противник стрелял без передышки. Теперь он перешел на одиночный огонь: должно быть, и его задело. Канонада звучала все ближе. К ней присоединилась трескотня мушкетов.

Бууууууммм!

Вот один, другой залп остались без ответа, «Тормент» уже не мог платить врагу той же монетой. Грохот, треск, крики. Снова попадание, совсем рядом.

Бууууууммм!

Удар следовал за ударом. Казалось, противник догадался, что попал в грот-мачту пиратского корабля, и теперь стрелял прицельно в среднюю часть парусника. Еще оглушительный выстрел по левому борту, и грот-мачта, которая находилась всего в нескольких шагах от Витуса и Магистра, задрожала, словно ей стало зябко в пылу сражения. А потом настал ад кромешный: грохот, треск, скрежет, скрип и снова треск. Главная мачта тяжело накренилась и, как подкошенная, рухнула на фальшборт по левому борту, таща за собой в море весь такелаж. Как тяжелораненый зверь, корабль завалился на бок и потерял всякое управление.

По всем палубам пронесся крик:

— Вода! Нас заливает!

Витус и Магистр претерпевали все эти события, сжавшись в комок в углу своей темницы. Теперь друзья глянули вниз и остолбенели: они почти по колено были в воде, чего сразу и не заметили. Соломенный тюфяк кружил в бурлящей пене, равно как и другой скарб. Маленький ученый встряхнулся:

— Лохань камнем идет ко дну! Если не свершится чудо, мы пойдем к рыбам вместе с ней! О Витус, что нам делать?! — Его голос был полон отчаяния, которого Витус за ним не помнил, в какие бы переделки они ни попадали.

— Нам остается только молиться. И надеяться.

Он хотел положить руку на плечо Магистру, чтобы хоть как-то утешить его, но этого ему не удалось сделать: «Тормент оф Хэлл» затрещал, заскрипел по всему корпусу, тяжело раскачиваясь, и… вернулся в свое прежнее положение.

— Незнакомец прошел вдоль левого борта, — догадался Витус. — Будут брать на абордаж.

— Только кто кого будет брать, еще вопрос! — криво усмехнулся маленький ученый. Он справился с приступом малодушия, и в нем снова заговорил здравый смысл. — Если парни с того чужака поторопятся, то, может быть, еще успеют вызволить нас.

— Для этого им надо очень поторопиться, — процедил сквозь зубы Витус, показал на прибывающую воду.

Она уже доставала ему до пояса, и камера наполнялась с такой скоростью, что это было видно невооруженным глазом.

— Что же нам делать? Господь всемогущий, что?!

Сверху до чрева корабля все еще доносились крики, приказы, команды. Похоже, схватка разгоралась не на жизнь, а на смерть. Да и не мудрено: у людей Челюсти не было другого выхода, как только захватить чужое судно. Их собственное недолго продержится на плаву, а значит, надо завладеть другим кораблем, чего бы это ни стоило! А вода все прибывала и прибывала, она уже поднялась Витусу до плеч, а Магистру чуть не до ноздрей. Витус сложил руки для молитвы и обратился к Господу. По наитию он начал с того же псалма, который читал, когда его протаскивали под килем:

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое.

Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь…

— Уи-уи, спасение уже здесь! — раздался упоительный фальцет.

Да это же… Ну да, точно — Коротышка! Он плыл перед их камерой на колченогом табурете, гребя ручонками.

— Как водичка? Не надоело ще в этой луже?

— Энано, дружище, откуда ты взялся? Ты все еще жив! Где так долго пропадал? А что с Хьюиттом? Ты нам можешь помочь? — Друзья, воодушевленные новой надеждой, засыпали его вопросами.

— Уи-уи, в точку, машеры! Мы с отмыщещкой! — малыш высоко поднял трезубый ключ. — Спер у Челюсти!

— У Челюсти?! — поразился Витус. — Я думал, ты попытаешься раздобыть его у Блаббера…

— Ба! Блааааааббееер! Полные манжетки от ветра!

Коротышка хихикнул и запихнул ручонки с ключом под воду, едва не нырнув со своего табурета. Он сосредоточенно наморщил лоб, вытянул рыбьи губки, некоторое время пошуровал, изгибаясь всем тельцем, и наконец прокричал:

— Клетка открыта. Выкатывайтесь да поспешайте!

Уговаривать друзей не было необходимости. Где на ногах, а то и загребая руками, они устремились к проходу, потом к трапу, только две верхние ступени которого торчали еще из воды. Добравшись до места, где под дождем щепы нашли свою смерть Блаббер сотоварищи, они в ужасе содрогнулись.

Витус, впрочем, не стал сокрушаться при виде этой картины, а быстренько выдернул у одного шпагу, затем вооружил Магистра и крикнул:

— Там, наверху, нам придется защищать свою шкуру!

— Ты сказал. Я, конечно, недалеко вижу, но горе тому, кто приблизится ко мне! — маленький ученый был настроен очень решительно. — Если связался с морем, научишься и молиться, говорят испанские мореходы, и, как видите, не напрасно. Слава Всевышнему и слава Энано!

— Уи-уи, эй вы, парочка! Не балабоньте попусту!

Малыш выглядел таким веселым, словно находился на ярмарке, где шуты в пестрых нарядах веселят почтенную публику своими фокусами. Но веселость Коротышки продержалась недолго: кровавое побоище предстало глазам друзей, когда они поднялись на палубу. Повсюду у левого борта сражались, фехтовали, схватывались врукопашную. Пираты перед лицом неизбежного конца дрались тем, что под руку попадет, а если ничего не попадало, то зубами и ногтями. Хьюитт тоже был здесь. На него нападал жилистый моряк, размахивая абордажным ножом. Глаза силача горели. Казалось, он испытывает адское наслаждение, колотя бедного Хьюитта. Юный матрос уже на последнем издыхании отбивался от яростных ударов.

— Держись, Хьюитт! Я иду! — крикнул Витус и ринулся вперед. — Магистр, за мной! Энано, позаботься о себе сам!

Но далеко он не ушел. Перед ним, по обе стороны от него — повсюду дрались. И не успел он оглянуться, как ему самому пришлось защищаться. Он парировал удар долговязого верзилы, оттеснил его назад и прыгнул дальше — ему надо было пробиться к Хьюитту. И… остолбенел. Силач, который наседал на юного матроса, был не кто иной, как Мак-Кворри, моряк с «Фалькона» — боевого корабля Таггарта! Мак-Кворри был отважным шотландцем, искусным в бою, как и большинство «соколов». Только теперь, получше вглядевшись в окружающих, Витус узнал одно-другое лицо. Ну конечно! Вон на корме верхней палубы бьется на шпагах Джон Фокс, рыжеволосый богатырь и первый офицер Таггарта. С парой своих парней он сражается против самого вожака и горстки его людей. Витус хотел крикнуть, но на него снова напали. Все эти матросы были ему незнакомы. Он отскочил, заслонив собой Магистра, двумя-тремя выпадами снискал себе уважение. И снова бросил взгляд в сторону Хьюитта, который теперь уже находился в отчаянном положении. Он едва держался на ногах, потерял оружие и ждал последнего, смертельного удара мускулистого шотландца.

— Мак-Кворри! Остановитесь! Мак-Кворри! — Витус закричал так громко, как только мог, и сорвал с ушей защитную повязку. Шотландец и впрямь его услышал: на долю секунды он остановился, бросил взгляд в сторону Витуса и… узнал его.

— Кирургик! Клянусь жизнью моей матери! А вы-то что здесь делаете?

— Оставьте мальчишку, Мак-Кворри, это друг! Так же, как и Магистр, который здесь со мной!

— Господин Магистр собственной персоной! — Мак-Кворри никак не мог оправиться от изумления. — Вот так сюрприз! А я как раз собираться выпустить парню кишки. Однако, сэр, позвольте дать вам совет: побыстрее перебирайтесь на борт «Фалькона», эта посудина с минуты на минуту пойдет ко дну! — Он махнул своим матросам: — Эй, парни, хватит с этим пиратским сбродом! Драку отставить и всем на свой борт! Всем на борт!

— Спасибо за совет, Мак-Кворри, но мне надо еще в матросский кубрик, там мои вещи.

Шотландец, скорый как на расправу, так и на принятие решений, согласно кивнул:

— Я дам вам парочку своих «соколов», тогда быстрее пробьетесь.

Витус облегченно вздохнул.

Как по мановению волшебной палочки, на палубе вдруг воцарился мир. Немногие из пиратов, которые еще оставались в живых, либо сдались, либо лежали раненые. Лишь на корме одним из последних Джон-Челюсть сверкающим клинком защищался от выпадов Джона Фокса.

— Идемте, — сказал Витус, и маленький ученый согласился с ним:

— Да, идем! Сладка свобода на вкус. И бесценный дар!

Капитан сэр Ипполит Таггарт не был человеком, бросающим слова на ветер. Он слыл командиром суровым, но справедливым. Или, как судачили бывалые матросы у него за спиной: «У Старика жесткая кожура, да мягкая сердцевина. Только не давай ему заметить, что ты это раскусил!»

Таггарту уже перевалило за пятьдесят. Был он высоким, сухопарым, если не сказать свилеватым, и его единственной любовью как было, так и осталось море. И его матросы. Он бы ни за что в жизни не признался в этом, но он любил своих «соколов». И они любили его. Таггарт имел множество высоких наград. После в высшей степени удачного каперского похода anno 70–71 ее величество Елизавета I, королева Англии, посвятила его в рыцари. И не в последнюю очередь потому, что сама она негласно имела свою долю в этом предприятии, изрядная часть трофеев которого пополнила ее личные средства. С тех пор Таггарт звался не просто Таггарт или капитан Таггарт, а сэр Ипполит. Но, как бы почетно ни звучал этот титул, он его ненавидел, потому что ненавидел свое имя.

Другой отличительной чертой Таггарта было то, что он никогда не смеялся, и не потому, что был лишен чувства юмора, нет. Причина крылась в том, что много лет назад в Карибском бассейне его настиг удар испанского меча. Меч рассек ему левую половину лица, а края раны потом криво срослись, отчего левый уголок рта у него опустился вниз, придавая лицу оскал волкодава.

— Здравствуйте, кирургик, — воскликнул Таггарт, не меняя выражения лица, хотя искренне был рад видеть Витуса у себя на борту. — Хотелось бы, конечно, встретиться при более благоприятных обстоятельствах, но тем не менее… — Он не закончил, просто подал Витусу и Магистру знак подняться на командную палубу. — И вы, магистр Гарсия, добро пожаловать на мой корабль.

Мак-Кворри, который остался на верхней палубе, доложил по всей форме:

— Враг разгромлен, сэр. Только первый еще не разделался с вожаком пиратов. — Он сделал паузу и добавил: — Насколько я знаю нашего первого, это вопрос времени, если позволите заметить, сэр.

— Вы полагаете, Мак-Кворри? — Таггарт остался невозмутим. Ничего не дрогнуло в лице капитана, хотя все это время он следил за боем Джона Фокса на «Тормент». — Буду вам премного благодарен, если вы не станете высказывать замечания по поводу фехтовального искусства первого офицера, а вместо этого позаботитесь, чтобы раненых «соколов» доставили к доктору Холлу. Чтобы он о них позаботился. Как только выполните приказ, я жду от вас доклада о тяжести ранений.

— Есть, сэр! — Не моргнув глазом, шотландец выдержал нагоняй, козырнул и поспешил выполнить приказ.

Таггарт повернулся к Витусу:

— Прежде чем расспрашивать вас, кирургик, о том, как идут дела, позвольте досмотреть бой моего первого до конца.

Это было вполне в духе капитана Таггарта: вначале позаботиться о своих людях, а потом уже соблюсти правила этикета.

Богатырь Джон Фокс тем временем все больше теснил Джона-Челюсть. Предводитель пиратов, левая рука которого все еще плохо действовала, оказался прижатым к флагштоку на корме «Тормент оф Хэлл». Дальше ему отступать было некуда. А первый офицер по-прежнему атаковал его градом колющих, режущих, секущих ударов. Лицо надменного вожака с мощной нижней челюстью давно потеряло свое высокомерное выражение. Сейчас на нем были написаны боль, напряжение и страх. Оно отражало всю безвыходность его положения. И, словно в подтверждение этого, Джон Фокс выбил оружие из рук пирата. Оно взлетело высоко в воздух, затем, сверкнув напоследок, описало дугу и упало в море. Джон-Челюсть затравленно огляделся. Перед ним был «Фалькон», откуда помощи ожидать было нечего. Столько же пользы и от испанского галеона, который кружил в нескольких кабельтовых от «Тормент», что равносильно расстоянию до Луны, а кроме того, на нем была лишь жалкая горстка пиратов. Правая рука Джона-Челюсти потянулась к поясу, за пистолетом, но Джон Фокс оказался проворнее. Он уже сделал выпад и приставил острие шпаги к груди пирата. Было видно, что первый офицер «Фалькона» собирался нанести последний удар, но вожак пиратов что-то прокричал ему, не разобрать что. И первый офицер внезапно оставил своего противника, коротко поклонился, поспешил к фальшборту «Тормент» и одним сильным прыжком перелетел на борт «Фалькона».

— Немедленно поднимитесь ко мне, Джон! — крикнул Таггарт и, когда рыжеволосый богатырь появился на командной палубе, приказал:

— Никакого рапорта, только объяснение. Почему вы не убили Джона-Челюсть Каттера, этого подонка?

— Сэр… — Джон Фокс онемел, и сразу по двум причинам. Во-первых, потому что бой с предводителем пиратов не был воскресной прогулкой, а во-вторых, потому что никак не ожидал увидеть возле капитана Витуса и Магистра. У него невольно вырвалось: — Тысяча чертей! Вы здесь, кирургик! И магистр Гарсия с вами? Вот так сюрприз! Я так рад…

— Я просил вас дать объяснение, первый офицер! — прервал его Таггарт, который не терпел нарушения дисциплины, даже в таких, скажем, необычных обстоятельствах.

— Прошу прощения, сэр! Негодяй высказал просьбу, в которой невозможно отказать ни одному капитану на свете.

— А именно? — проворчал Таггарт, и по нему было видно, что он при всем желании не может отгадать, что же это могла быть за просьба.

— Он попросил, чтобы я дал ему возможность уйти под воду вместе с его кораблем.

— Ба! Что я слышу — «с его кораблем»! — капитан презрительно фыркнул. — Насколько я помню, нынешние «Тормент оф Хэлл», а прежде гордый «Виджиленс» принадлежит не ему, а ее величеству, нашей девственной королеве, поскольку сошел со стапеля королевской верфи Медуэй под Лондоном. С каким удовольствием я вернул бы его, но Челюсть не оставил мне выбора. Бой не на жизнь, а на смерть, — так это было. Даже подумать боюсь, скольких людей я потерял! Ну да доктор Холл доложит… — Заметив, что чересчур разговорился, капитан умолк и внутренне выругал себя. — Во всяком случае, я вас не осуждаю. На вашем месте я бы выполнил просьбу мерзавца.

— Благодарю вас, сэр! — Первый офицер несказанно обрадовался, что грозный Таггарт разделил его мнение.

Между тем когда-то гордый «Виджиленс» сейчас являл собой груду обломков, обреченных на затопление. Все абордажные крюки, канаты и прочее были убраны обратно на «Фалькон», чтобы гибнущий галеон не потянул его за собой на дно. На самой высокой кормовой палубе стоял Джон-Челюсть и смотрел на них. Его взгляд снова приобрел пресловутое надменное выражение. Вот! «Виджиленс», бывшая жемчужина английского кораблестроения, затрещал. Его корпус резко осел, и значительная часть ушла под воду, так что над водой теперь виднелась только командная палуба с Джоном-Челюстью на ней да торчала импровизированная бизань.

— Вот так он и затонет под своей черной пиратской тряпкой, — пробормотал Таггарт скорее для себя. — Возблагодарим Господа, что не под красным крестом на белом поле, нашим славным английским флагом. — Он гордо вскинул голову.

В это время его команда дружно грянула песню «соколов», с которой они бороздили моря и побеждали:

— Интересно, что на это ответит Джон-Челюсть! — Таггарт выпятил подбородок и взглянул на пирата, который уже стоял по шею в воде.

Вожак ответил кивком на этот взгляд, и в нем снова были высокомерие и злость. А потом он стал ледяным, бездушным, его челюсть так хрустнула, что хруст этот донесся до «Фалькона», и над водами полетело:

И волны поглотили его.

— Типпертон! Тип-пер-тон! Тритон на тебя с его рогом! Куда запропастился этот писака?! Тип-пер-тон!

Таггарт сидел в своей по-спартански обставленной каюте и ревел зычным голосом. В конце концов его усилия увенчались успехом: в дверь робко постучали.

— Войдите!

— Уже в вашем распоряжении, сэр.

Судовой писарь имел изнеженный, хилый вид, который так не вязался с морской службой, что даже Таггарт закрывал глаза, когда тот действовал не по уставу. А вот на нерасторопность капитан глаза закрывать не собирался, и, если кто-то бил баклуши, по каюте проносился шторм.

— Типпертон, выясните, кого из пиратского сброда Мак-Кворри сочтет пригодным, чтобы нести службу на «Фальконе», и потом… Боже милостивый и все святые с Ним! Вы что, решили просверлить взглядом дырку в воздухе? Куда вы уставились? Ах, это… Да, там сидят кирургик и магистр Гарсия во плоти. Может, вы еще не знаете, но их держали на пиратском судне в заложниках. Хвала Всевышнему, что мы успели их спасти.

— Да, сэр! — Типпертон пришел в себя. — И потом, сэр?

— Что «и потом»?

— Вы сами сказали «и потом», сэр.

— Я так сказал? Ах, да… и потом вызовите ко мне Фернандеса. Второй тоже страшно удивится нашим гостям.

И капитан был прав. Когда Фернандес, штурман и второй офицер «Фалькона», чуть погодя появился, его лицо выражало бурю чувств. Любопытство, сомнение и искренняя радость сменяли друг друга, и он не мог удержаться, чтобы крепко не пожать друзьям руки.

— До нас время от времени доходили кое-какие слухи о вас, кирургик, большей частью от возвращавшихся домой моряков, и трудно было им верить. Говорили, вы ищете в Гаване леди Арлетту, но, как я вижу, это на самом деле лишь слухи, иначе мы не нашли бы вас на пиратском корабле.

— Слухи соответствуют действительности, мистер Фернандес. Но, простите, давайте не будем об этом говорить.

В умных глазах штурмана мелькнуло понимание:

— Разумеется. Должно быть, вам много пришлось испытать.

— А вот об этом мы поговорим, но позже, — бросил Таггарт. — Я вас вызвал для того, чтобы дать команду захватить невольничий корабль. Конечно, это всего лишь испанское судно, но основательно построенное, и Бог его знает, на что оно может еще сгодиться.

Фернандес, который хорошо знал, с какой быстротой капитан принимает решения, не высказал удивления.

— Да, сэр! Я могу набрать команду по своему выбору?

Капитан думал недолго:

— Да. Но старшим возьмите Мак-Кворри, он один стоит многих. Он пока еще не знает о своем счастье. Доставляет ране-них к доктору и проверяет, кто из пиратов годится для «Фалькона». Ах да, на вылазку возьмите не более двадцати человек. Проследите, чтобы все были крепкие матросы, которые быстро разделаются с тамошней сворой.

— Да, сэр! Еще будут приказания, сэр?

— Нет… то есть да. Было бы лучше, чтобы в вылазке участвовали добровольцы.

— Да, сэр! — Фернандес козырнул и исчез.

Типпертон, который тем временем снова нашел дорогу к капитанской каюте, осторожно вошел и принялся крутить глобус, стоявший возле стола с разложенными картами.

— Вы выяснили у Мак-Кворри, сколько он отобрал парней из бывших пиратов?

— С вашего позволения, нет, сэр. — Писарь продолжал бесцельно крутить глобус, но испуганно остановил его, поймав гневный взгляд Таггарта.

— Нет?! Что значит нет?

— Но, сэр, Мак-Кворри все еще занят на орлоп-деке с ранеными — помогает доктору. Значит, он еще не мог…

— Ладно! — Голос командира выражал куда больше строгости, чем он в действительности чувствовал, потому что ответ пришелся ему по душе. Оно и понятно — Мак-Кворри хочет помочь, потому что многие из раненых «соколов» были из его вахты. Другое задание может подождать. — А доктору Холлу передали мое распоряжение немедленно явиться ко мне?

— Сэр, значит ли это…

— Да, именно это и значит! — отдал приказ Таггарт. — Одна нога здесь, другая там!

Типпертон рысцой выбежал, что при его облике выглядело так, словно он бежит по раскаленным углям.

Чуть позже в дверь постучали, и капитан, теперь совершенно джентльмен, крикнул:

— Заходите же, дорогой доктор, заходите. Вы не поверите, кто у меня!

— Уй-уй, щей-то не вперю? Витус и Магистр, как пить дать. А вот это — Хьюитт!

Теперь у Таггарта упала челюсть. За этот день он уже не раз порывался спросить, где же малыш, который когда-то был в числе лучших друзей Витуса, но в суете забот снова и снова забывал. И это при том, что Энано был ему особенно мил, потому что и среди его ребятни был сынок, которого Господь тоже наградил горбом.

— Ну что ж, — Таггарт позволил себе улыбнуться одной половинкой рта, — приятная неожиданность!

Коротышка оскаблился в ответ:

— Ще как кучеряво, не?! — и еще раз повторил: — А этот гусь здесь, он из наших, кэптн!

— Хрм… да. — Таггарт перешел на деловой тон. Наметанным глазом он тут же определил, что у молодца многообещающий вид. — Как тебя зовут?

— Хьюитт, сэр! — Хьюитт вытянулся в струну.

— Это я слышал от Энано. А имя у тебя есть?

Прежде чем юный матрос ответил, Витус и Магистр переглянулись. Им никогда и в голову не приходило, что парень, которого все звали Хьюиттом, должен кроме фамилии иметь и имя. Тот сглотнул:

— Да, сэр, есть. Юстас. Юстас Хьюитт.

— Юстас? Юстас Хьюитт? Язык сломаешь! — Таггарт понял, что имя парня ему так же мало нравится, как и его собственное, и почувствовал нечто вроде связи, роднившей их.

— Ну что ж, э-э… Юстас Хьюитт, ты понимаешь что-нибудь в морском деле?

— Если позволите, сэр, — вмешался Витус, — я отвечу за Хьюитта. Да, он разбирается в морском деле, и неплохо.

— Настолько неплохо, капитан, — добавил Магистр, — что, когда мы потерпели кораблекрушение, он провел нас под парусом через половину Западного моря. На шлюпке с «Галанта».

— Западного моря? На шлюпке? С «Галанта»? — Таггарт ничего не понял, но срочно отставил все вопросы. Всему свое время — таков был его девиз. Да и не любил он, когда в разговоре у него перехватывали инициативу. — Ладно, Хьюитт, хорошие матросы мне всегда нужны. Как ты посмотришь на то, чтобы тебя приняли в «соколы»?

— В «соколы»? О, сэр! Сэр, это была бы для меня большая честь, служить под вашим командованием!

Глаза Хьюитта заблестели. Еще мальчишкой, как и другие его сверстники, он грезил когда-нибудь встать под флаг прославленного корсара.

— Значит, решено. Типпертон внесет тебя в список команды. Бог мой, да где опять застрял этот ротозей? Типпертон! Тип-пер-тон!

Дверь приоткрылась, и Таггарт, не глядя, рыкнул:

— Типпертон, быстро бумагу, перо, чернила! И живо!

Но в дверях показался вовсе не писарь. Это был доктор Холл. И только в кильватере, так что его тщедушная фигурка и не была видна из-за широких плеч судового врача, обретался Типпертон.

— А, доктор! Прекрасно, что вы здесь! — Таггарт на мгновенье задумался. — Типпертон, вы обождите… Нет, идите и принесите бумагу и писчие принадлежности. — И снова доктору: — Присаживайтесь. Я уже давно с нетерпением жду, что за выражение лица у вас будет, когда вы увидите, кто у нас.

Сюрприз удался Таггарту в полной мере. Старому доктору понадобилось немало времени, чтобы оправиться от изумления.

— Невозможно, невозможно, — только и повторял он, причем в его устах это звучало как «невозмофно, невозмофно». Потом он стукнул себя по лбу: — Так вот почему у Мак-Кворри было такое загадочное выражение лица там, на орлоп-деке! Невозможно!

Далее последовали ставшие уже привычными радостные приветствия и вопросы о том, где друзья были и как у них дела. Но, как и прежде, Таггарт остановил этот поток. И не только потому, что чувствовал: Витус еще не готов говорить обо всем пережитом, но и потому, что другие дела в этот суматошный день ждали своего выполнения. А служба прежде всего. Личное, как любил выражаться Таггарт, подождет.

Внезапно он обнаружил, что его не такая уж маленькая каюта переполнена людьми. Здесь был даже Типпертон, необычайно быстро вернувшийся с письменными принадлежностями. К тому же снова объявился богатырь Джон Фокс, который сыпал своими «откуда» и «как». Но и расспросы первого офицера Таггарт придушил на корню. Еще не хватало, чтобы его каюта превратилась в птичник с гогочущими гусями!

Таггарт распрямился во весь рост, стряхнул невидимую пылинку со своего не нового, но тщательно ухоженного мундира и положил конец этому гвалту:

— Доктор Холл, попрошу вас доложить о количестве и состоянии больных и раненых.

Холл коротко отрапортовал. Вначале он сообщил, что из тринадцати выживших пиратов почти все невредимы. Причина в том, что они вовремя сдались. Потом старый врач перешел к «соколам», и здесь итог был не столь утешителен. Как он установил, трое из них получили тяжелые ранения, пятнадцать других — легкие. Раны обычные: рубленые, колотые, резаные, огнестрельные и контузии. Семь членов команды погибли.

— Семеро?! — чуть не задохнулся Таггарт. — Кто?

Холл перечислил имена.

— Семеро убитых, — не мог успокоиться Таггарт. — Это одновременно и хорошая, и плохая новость. Хорошо, что всего семеро, я опасался худшего. И плохо, потому что семь наших товарищей — это слишком много. Завтра утром, когда пробьют четыре склянки, они со всеми почестями будут преданы морю. Этим займусь я сам. Что ж, мой дорогой доктор, благодарю вас за службу. Верю, что вы сделали все возможное, чтобы спасти жизнь моим матросам.

Польщенный Холл промолчал.

— А теперь к задачам, которые я хотел бы видеть выполненными еще до шестых склянок вечерней вахты. Мистер Фокс, вы еще раз посмотрите на пиратов, которых отобрал Мак-Кворри. Последнее слово я оставляю за вами. После чего подготовьте все для принятия присяги. Проведем его, скажем, — он коротко обдумал, — через час. Потом займитесь тем, чтобы перераспределить вахты. Мак-Кворри, как начальник вахты, выпадает. Кем его заменить, я решу позже. Далее: пошлите на подмогу плотнику еще несколько человек, они ему понадобятся. Мы получили по меньшей мере три попадания. Далее…

— Простите, сэр, — вмешался Холл. — Среди пиратов есть двое плотников, которых зовут Джим и Том, — приличные люди, насколько я могу судить, вполне приличные.

— Хорошо. Первый, примите это во внимание. Этих людей передать плотнику. Но не раньше, чем после приведения к присяге. Далее: как вы, должно быть, уже слышали, я назначил Фернандеса командиром группы по захвату испанского галеона. С ним Мак-Кворри и двадцать матросов. Они и поведут трофей. Пройдите с Фернандесом еще раз флажные сигналы. Я хочу, чтобы связь между кораблями была безупречной. Затем проложите курс для обоих судов. Пойдем по Флоридскому заливу в направлении к Англии. Если путь нам преградит какой-нибудь заплутавшийся дон, будем брать, нет — так нет. Поход и так оказался на редкость удачным. На первое время все, первый.

— Да, сэр! — Джон Фокс козырнул и собрался выйти, но командир остановил его.

— Останьтесь, первый, я еще не закончил. Остальные приказы касаются и вас. Доктор Холл, надеюсь, вы не будете против разделить вашу каюту с кирургиком и его друзьями?

— Разумеется, нет, сэр! — Было видно, что Холл страшно обрадовался. — Как в добрые старые времена!

— Прекрасно. Далее. Типпертон, подготовьте список команды, отряженной на испанский галеон. Немедленно. Здесь, за моим столом. Все должно быть как положено. В дальнейшем проверьте, есть ли в этом списке место для новобранцев, и в случае необходимости возьмете другой лист. И не ставьте столько клякс: бумага дорогая! Кроме прочего, оставьте место для внесения доли каждого члена команды. Размеры каждой доли я скажу вам позже. — Таггарт, который все это время стоял прямой, как флагшток, сделал паузу. — Ну что ж, с делами разобрались, джентльмены. А теперь к более приятным вещам. Полагаю, что счастливая встреча с кирургиком и его друзьями заслуживает небольшого торжественного ужина. Там мы сможем вспомнить былые времена и поговорить о том, о чем стоит поговорить. Прошу джентльменов сегодня ко мне вечером, когда пробьют восемь склянок. Соберемся здесь, в каюте.

— Да! Да, сэр! — Приглашение было с благодарностью принято.

Таггарт говорил о «небольшом ужине», что было сильно преуменьшено. Его большой, прежде заваленный картами стол, за которым кроме ранее получивших приглашение занял место и Фернандес, предлагал в изобилии фрукты, мясные блюда и деликатесы. Здесь были свежие овощи и каплун с румяной корочкой, поросенок с вертела и сыр, засахаренные фрукты и сладкое андалузское вино, а также много чего другого — деликатесы, которые редко встретишь на боевом корабле и которые были здесь только потому, что незадолго перед тем «Фалькону» достался на пути большой испанский галеон «Нуэстра Сеньора де ла Каридад», не только доверху груженный золотом и серебром из Перу, но и снабженный свежим провиантом из Гаваны. С ним Таггарт не только свел старые счеты — «соколы» взяли его на абордаж.

Разговоры за столом, за которым сидел и Хьюитт — конечно, не в качестве члена команды, а как друг Витуса, — вертелись вокруг событий, которые друзьям пришлось пережить. У изумленных слушателей то и дело глаза вылезали из орбит от того, что они слышали.

Постепенно общее настроение за столом поднялось. Это вовсе не значило, что господа распахнули души, однако в речи уже вплетались и шутки. Таггарт, до мозга костей мореплаватель, презирающий «сухопутных», проглотил отрыжку:

— Как я не устаю говорить, джентльмены, лучший в мире ландшафт — это накрытый стол! — Он поднял свой бокал и, обнаружив, что он пуст, обратился к Типпертону, который, к вящему неудовольствию капитана, как всегда, манкировал своими обязанностями: — Типпертон, будьте так любезны, налейте нам!

Пришлось изрядно обождать, пока корабельный писарь справится с этой задачей. В роли виночерпия он был еще более неуклюж и нерасторопен, чем обычно. Наконец, когда все бокалы были полны, капитан встал:

— Джентльмены, пользуясь случаем, позвольте мне поднять бокал за ее августейшее величество, нашу девственную королеву Елизавету I, которой я желаю долгих лет жизни и… благополучного прибытия «Фалькона» к родным берегам… поскольку она, наша повелительница, при этом исходе станет еще чуточку богаче…

Все присутствующие тоже поднялись, исподтишка усмехаясь такому фривольному тосту, и выпили. Но, как оказалось, Таггарт еще не закончил.

— Кроме того, выпьем за кирургика, с которым меня связывают особые узы, ибо в свое время он был рожден на борту моего «Тандебёрда», что принудило меня стать его повитухой… — Он обвел взором своих гостей, и раздался приличествующий случаю смех. — Прекрасно, джентльмены, думаю, каждому из присутствующих здесь эта история известна. Так выпьем же за кирургика!

Когда и эти бокалы были опустошены, у Таггарта развязался язык:

— Какие были времена, Джон! Вы единственный, кто еще тогда был на «Тандебёрде», кроме кирургика, конечно, который еще ничего не понимал. Ха! Вы, Джон, были тогда юнгой, так сказать, зеленым юнцом, когда наш незабвенный знахарь Уайтбрэд вытащил мальца на свет Божий.

— Да, сэр! Давно это было… — Джон Фокс, похоже, чувствовал себя несколько неловко, что его при всех назвали «зеленым юнцом».

— Да, время неумолимо. На собственной шкуре знаю. Разве прежде я стоял бы на командной палубе в пылу боя?

— Сэр, капитан должен видеть всю картину боя, а это возможно лишь с самой высокой точки!

— Как мило, Джон, слышать это из твоих уст. Но если б вы знали, как невыносимо стоять в бездействии на «самой высокой точке», когда перед тобой разворачивается бой на «Тормент оф Хэлл»!

— Так вы уже сталкивались с «Тормент»? — вклинился Витус.

— И не раз. Правда, Джон?

— Да, сэр! Не единожды, и каждый раз ему удавалось от нас уйти. — Первый офицер откинулся назад и широко расставил ноги — привычка, следовать которой ему дозволялось. — Джон-Челюсть Каттер — подонок, который идет по трупам, нет — шел. Он грабил, убивал, насиловал, за его спиной горы трупов, ручьи крови и слез. Он, не моргнув глазом, убивал всех: женщин, детей, безобидных торговцев. Он не страшился продавать в Гаване целые корабли невольников, а если сделка срывалась, попросту сбрасывал «живой товар» в море. И, совершая особенно тяжкие злодеяния, он затягивал свою песню, гремевшую по всей Карибике… — Джон махнул рукой писарю, чтобы тот заново наполнил его бокал, и, не дожидаясь, пока медлительный Типпертон исполнит просьбу, продолжал: — Это-то и отличает Челюсть от нас. Он был пиратом в самом ужасном смысле этого слова, растоптавшим кодекс чести корсаров. Мы, английские каперы, преследуем донов, которые добывают сокровища неправедным трудом, и чем больше нам повезет, тем лучше. На том и стоим. Но мы никогда не стали бы убивать невинных женщин и детей! Спасибо, Типпертон! — Первый сделал внушительный глоток, отставил бокал и продолжил: — Дней десять-двенадцать назад мы наткнулись на Челюсть, который грабил невольничий корабль. Естественно, мы тут же атаковали его, но спустившаяся тьма и попутный ветер дали ему улизнуть. Вместе с невольничьим кораблем. Мы были жутко разочарованы. Даже если нам и удалось всадить парочку ядер и продырявить его борт, нас это мало утешило.

— Так оно и было, — подтвердил Таггарт.

Его шрам подрагивал. Джон Фокс отхлебнул еще глоток:

— Ну вот, с тех пор мы и гоняемся за ним, и я страшно рад, что сегодня мы послали его в ад, хоть, может быть, это и не по-христиански.

— Он был дьяволом во плоти, — согласился Витус.

Хьюитт, молчавший до сих пор, впервые подал голос:

— А может, и сам дьявол, — и набожно перекрестился.

— Но теперь с ним покончено. Покончено навсегда! И за это выпьем еще по одной! — Таггарт взялся за свой бокал.

И они сделали это после еще одной продолжительной пытки, предложенной им Типпертоном. Но все-таки, несмотря на то что день выдался тяжелым, на невеселые размышления, на которые навел их Джон Фокс, легкое настроение оставалось до конца вечера.

Вдруг первый офицер мрачно изрек:

— Жаль, что я не мог забрать его шпагу. Это было великолепное изделие из дамасской стали, разящее молнией, прочное!

У Витуса перехватило дыхание:

— Это же мой клинок! Моя шпага! Подарок кузнеца Хафисиса!

— Поведайте нам, что это за клинок, и обо всем остальном! — попросил Таггарт. — И не расстраивайтесь так, кирургик. Главное, что вы живы, не так ли?

— Да, сэр, — пробормотал Витус. — Я жив. И Магистр, и Энано, мы все живы, но… что с ней?

— Понимаю, о ком вы. Однако поверьте мне, каждое утро восходит солнце и посылает нам свои лучи. Один из них коснется и вас!

В голосе Таггарта звучали отеческие нотки.