Странствия хирурга: Загадочная пленница Карибов

«ДАМА» ФЕБА

Делай вид, что нас здесь нет, Филлис! Нас вообще нет, понимаешь? Нет нас! О Господи, только не мою шкатулку с драгоценностями! Мою дорогую шкатулку! Вот сволочи! Чума с проказой на ваши головы! Задери вас чесотка, и пусть у вас все отвалится в штанах! О-о-о!

Обе уличные девчонки были застигнуты врасплох нападением пиратов. Они сидели в своей каюте, и Феба пыталась передать Филлис свои небогатые познания в чтении и письме.

— Если там, в Новом Свете, ты хочешь заловить себе дона на всю жизнь, ты должна для начала уметь написать свое имя, — внушала Феба, — хотя бы для того, чтобы поставить подпись во время церемонии бракосочетания.

— Да, да, подпись, — как эхо отозвалась Филлис.

— А если ты это сможешь, то сможешь и… Что там за шум? Клянусь костями моей матери, такого я еще не слышала! — Феба вскочила и направилась к двери, которая в ту же минуту распахнулась.

На пороге нарисовался долговязый пират, который при виде ее расплылся в недвусмысленной улыбке, но тут же был отброшен в сторону.

— Чего тебе надо, сукин сын?! — еще успела выдохнуть Феба, но тут в проеме вырос второй, который, не обращая внимания на девушек, рванулся к их сундукам.

Словно парализованные, они с ужасом наблюдали, как оба недоноска выдвигали, выискивали, выволакивали все их немудреное имущество, с таким трудом нажитое за годы, пропихивая в дверную щель сундуки, сумки, картонки. Но самым страшным зрелищем был вид, открывшийся в дверном проеме, где под дьявольские выкрики пиратов матросы «Галанта» падали один за другим.

— Боже правый! — опомнилась Феба, оттесняя подругу в дальний угол каюты. — Делай вид, что нас здесь нет, Филлис! Нас вообще нет, понимаешь? Нет нас! О Господи, только не мою шкатулку с драгоценностями! Мою дорогую шкатулку! Вот сволочи! Чума с проказой на ваши головы! Задери вас чесотка, и пусть у вас все отвалится в штанах! О-о-о!

Так же внезапно, как пролетает гроза, кошмар исчез. Наступило затишье. Феба и Филлис сжались в своем углу и беспрестанно крестились.

На всем корабле повисла такая жуткая, давящая тишина, что Феба больше не выдержала.

— Хотела бы я знать, что все это значит! — Она поднялась на ноги и принялась выбивать пыль из юбки. — Подожди здесь, пойду гляну.

Она вышла на верхнюю палубу и обмерла. Ее, видавшую виды уличную девчонку, было трудно поразить картиной смерти и страданий, но кровавая резня, которая предстала ее взору, по своему размаху была не сравнима ни с чем.

— Господи Иисусе! — наконец смогла она выдавить.

Всего в нескольких шагах от нее громадный пират, весь обвешанный оружием, одним рывком поднял лежащего в луже крови человека. Он уже занес шпагу, чтобы нанести последний смертельный удар. «Сейчас прикончит его! — у Фебы остановилось дыхание. — Сейчас!»… Нет… Что-то остановило скотину… Солнечный зайчик! Маленький ослепительный лучик запрыгал перед его глазами. Наверное, с медальона на груди несчастного. Точно! Кем бы ни была подарена эта миниатюра, тот человек спас ему жизнь. А вообще-то кто это? Боже правый, это же кирургик!

Тысячи мыслей вихрем пронеслись в голове Фебы с момента страшного открытия, но одна была настойчивее всех: с убийствами должно быть покончено! Здесь пролито уже достаточно крови! Более чем достаточно! К Фебе вернулась ее обычная бойкость, и, наплевав на собственную безопасность, она изо всех сил заорала вооруженному до зубов пирату:

— Эй ты, душегуб, мало ты людей укокошил? Парочка еще дышит, да? Вот досада! Никак не напьешься человеческой кровушки?

Обалдевший пират повернулся в ее сторону. У мордоворота была на редкость примечательная внешность, но первое, что бросалось в глаза, — его мощная нижняя челюсть. Он смерил Фебу оценивающим взглядом, причем она просто кожей почувствовала, как злобный и в то же время липкий взгляд обшаривает ее грудь. Затем челюсти пирата задвигались, изобразив что-то вроде ухмылки:

— А для шлюхи ты бойко дерешь глотку!

— Я тебе не шлюха, нахал! Мы с Филлис — дамы и путешествуем в Новый Свет! И я настаиваю на том, чтобы нам вернули наши вещи, и побыстрее, жалкий убийца!

— Заткни пасть и иди сюда, оценим твое вымя на ощупь!

— Сам иди!

Кое-кто из стоявших вокруг пиратов украдкой захихикал. Сальную ухмылку как рукой стерло с лица Джона-Челюсти, ее сменил мрачный оскал:

— Сюда, сука, или познакомишься с Джоном-Челюстью с другой стороны!

— Эй, Челюсть! Внизу, в трюмах, ничего, кроме жратвы, железок и какого-то дурного инструмента для музыки! Ни сундуков, ни золота — ничего! — набросились на него пираты, роем вылетевшие из трюмов.

— Гром и молния! — На Джона-Челюсть накатила волна бешенства. Ни золота! Ни драгоценных камней! Пара смехотворных сундуков из кают на корме, да и в них вряд ли найдется что стоящее! Он бросил все еще безжизненно висевшую в его клешнях белокурую куклу и пошел на своих людей. — А как с оружием?

— Ха! Склад оружия доверху пуст, Челюсть! — осклабился пират с багровым шрамом через все лицо. — Парочка старых мушкетов да заржавленных клинков. Есть, правда, с полдюжины стволов от четырехфунтовок, да все без лафетов.

— Гром и молния! — челюсть главаря начала скрежетать. И с этим набегом он опростоволосился! Его свора рано или поздно снова начнет грызню. А Смит и Эванс будут тявкать громче всех! Само собой, у него за спиной. Сколько он еще продержится?

И тут ему в голову пришла грандиозная мысль. Если уж не награбили золота, то пусть его люди хоть позабавятся! И он, Челюсть, позаботится, чтобы им было весело!

— А порох в крюйт-камере есть? — сверкая глазами, повернулся он к пирату со шрамом.

— Рыбам на смех, Челюсть! Два-три бочонка, каракатица их забери! — посыпал проклятиями урод.

— Нам хватит! — Джон-Челюсть поманил к себе его и еще парочку своих головорезов. — А теперь слушайте меня!..

После того как он выложил им свой план, те загоготали во всю глотку, сгрудились в сторонке, с треском похлопывая друг друга по спинам:

— Здорово! Челюсть — голова! Позабавимся, парни! Хо-хо-хо!

— Слушайте меня, люди! — Джон-Челюсть стоял в окружении всей своей своры на главной палубе «Тормент оф Хэлл», вытянув палец в сторону «Галанта», которого швыряло килевой качкой в трех кабельтовых от судна пиратов. — Мы приготовили сюрпризец торгашу, так сказать, в благодарность за то, что в его брюхе были несметные сокровища! — Пираты, тесня друг друга, полезли к борту. — Горстка этого сброда, который там еще требухается полудохлый, устроит для нас маленький фейерверк. Но они покамест не знают, что им выпало счастье взлететь на воздух нам на потеху!

— Как это?

— Что это значит?

— Что ты придумал, Челюсть?

— Я оставил в их крюйт-камере тлеющий фитиль, как раз такой длины, чтобы мы успели вовремя смыться. Но теперь, люди, глядите во все зенки! Каждую минуту лохань может взлететь к дьяволу.

— Хо-хо-хо!

— Эй, пусти!

— Дай и мне!

Пираты столпились у поручней.

Джон-Челюсть поднялся на капитанский мостик, откуда проклятый торгаш был виден особенно хорошо.

— Держитесь покрепче, люди! — крикнул он вниз. — А то сиганете за борт, когда шарахнет.

Едва он успел это вымолвить, как «Галант» превратился в сплошной огненный шар, а мгновением позже раздался такой оглушительный гром, что у всех, кто его слышал, едва не полопались барабанные перепонки.

Настал конец «Галанта».

Обломки взлетели в воздух и ливнем обрушились в море. Шквал оказался настолько силен, что несколько деревяшек долетело аж до «Тормент оф Хэлл».

Сердце Джона-Челюсти, если допустить, что оно у него было, билось в бешеном ритме. Чертовское наслаждение доставляло ему это адское зрелище! Джон-Челюсть напряженно вглядывался вдаль. И только когда огромное черное облако дыма рассеялось, он обнаружил, что, вопреки ожиданиям, чертов парусник все еще держался на воде. Правда, с грехом пополам. Буг уже глубоко погрузился в волны, а корма задралась в небо. Транец торчал над водой, как гузка ныряющей утки. «А ты, однако, бравый парень, маленький «Галант», — с невольным восхищением пробормотал Джон, когда первое раздражение улеглось. — Ладно, побарахтайся еще, но это тебя не спасет. Рано или поздно ты ляжешь на дно!» Вслух же он прокричал вниз своим головорезам:

— Эй, люди, как вам понравилось?

Ответом ему был общий рев одобрения.

— Челюсть — голова!

— Здорово придумано!

Гул восторженных голосов волной прокатился по толпе.

— Все, дело сделано, — подвел черту довольный предводитель. — А теперь на полных парусах обратно в Карибику! Голову даю на отсечение, что на этой дырявой посудине даже живой крысы не осталось! Пусть кормят рыб! — Его челюсть довольно хрустнула.

Однако Джон-Челюсть просчитался. Несколько пар глаз, полных ненависти или отчаяния, смотрели вслед удаляющемуся пиратскому галеону. Одна пара принадлежала Витусу. Взрывной волной, словно гигантским кулаком, его вышвырнуло в открытое море чуть не на две длины корабля. Ледяная вода мгновенно привела его в чувство. Он забарахтался, наглотался соленой воды и вынырнул на поверхность, жадно хватая воздух. В ушах гудело, тупая боль разламывала затылок, но чудесным образом он остался невредим.

Первым делом ему на глаза попался тонущий «Галант», а затем он увидел удаляющийся на надутых парусах галеон «Тормент оф Хэлл», который успел развернуться и взять курс на запад.

— Погоди, подлец, как бы тебя там ни звали, еще встретимся! И тогда помоги тебе Бог! — в отчаянии погрозил Витус кулаком вслед пирату.

Через какое-то время корабль неожиданно исчез из поля зрения. Его заслонил большой предмет, который пригнала волна. Он был деревянным с двустворчатыми сомкнутыми дверцами. Витус узнал в нем шкапчик, принадлежавший когда-то капитану Арчибальду Стауту. Это было спасением. С огромным трудом Витус вскарабкался животом на шкап. Теперь дерево держало его на волнах.

Мало-помалу силы вернулись к нему, и он смог оглядеться. Повсюду были рассеяны обломки «Галанта», однако сам отважный корабль по-прежнему торчал над водой. А слева от него, может быть, на расстоянии сотни футов, дрейфовала большая шлюпка, правда, килем вверх, а на киле восседал… петух Джек. Одному Богу известно, как он туда попал. И все же это было живое существо, единственное, которое Витусу удалось обнаружить везде и всюду. Он принялся грести руками, направляя свое плавсредство к шлюпке.

Магистр и штурман О’Могрейн также выжили.

К концу боя пираты взяли их в клещи и оттеснили на бакборт, где тот и другой ожидали последнего, смертельного удара. О’Могрейн потому, что от усталости едва мог держать в руках шпагу. Магистр потому, что незадолго до этого потерял свои бериллы.

И тут совершенно неожиданно их оставили в покое, потому что все уставились на верхнюю палубу, где предводитель наткнулся на Витуса — столкновение, которого Магистр уже не мог разглядеть. О’Могрейн, со своей стороны, был так измотан, что без сил опустился на палубу, прислонившись к поручням галереи. У штурмана потемнело в глазах. Как только он пришел в себя, маленький ученый прокряхтел:

— Vae miserio, мой дорогой О’Могрейн! Горе несчастным! Я имею в виду этот пиратский сброд. Мы им еще покаж…

Оглушительный гром перекрыл его слова, и непреодолимая сила швырнула обоих в проход галереи.

О’Могрейн во второй раз потерял сознание, а вот маленький, но стойкий Магистр вышел из передряги невредимым, отделавшись парой синяков. Посему он сразу заметил, что корпус корабля начал крениться на нос, а палуба — уходить из-под ног. Он так и сяк старался привести О’Могрейна в чувство и, когда ничего другого не оставалось, вернул его к жизни парой увесистых оплеух, после чего оба понеслись на корму, прочь от клокочущей, захлестывающей корабль воды, по проходу, все выше и выше, до самой крайней точки галереи на корме парусника, которая теперь разом стала самой высокой точкой наряду со шканцами. И только здесь, сидя почти на стене пассажирских кают, они отдышались.

Чувства и разум постепенно возвращались к ним. Магистр обернулся к О’Могрейну:

— Мне так кажется, господин штурман, что с минуты на минуту мы напьемся досыта.

— Возможно, вы и правы, господин Магистр, — ответил О’Могрейн, — а может быть, и нет. Все зависит от того, где произошел взрыв. Если, как я подозреваю, в крюйт-камере, то рухнула вся средняя часть корабля, а может, и носовая. На корме, как видите, корпус почти цел, и, если выдержат шпангоуты, штевень и все прочее, наш добрый «Галант» еще постоит.

— Хм… Да уж, и в несчастье бывает, что везет! — усмехнулся Магистр. — Но не можем же мы тут торчать вечно, как в аистовом гнезде! Попробуйте-ка выпрямиться, насколько сможете, и посмотреть, где эта разбойничья шайка, — он сильно сощурился. — Сам я и за пару шагов ничего не вижу.

— Сейчас попробую, — штурман осторожно встал на ноги и заслонился ладонью от слепящего солнца. И вдруг удивленно присвистнул.

— Ну что там? — Магистр тоже приподнялся. — Они еще здесь, эти душегубы?

— Нет, удалились уже на несколько миль. Плывут на запад. Думаю, взяли курс на Карибы.

— Deo gratias! Но чего же, черт побери, вы так свистите? Что разглядели, О’Могрейн?

— Я вижу кирургика!

Как только Джон-Челюсть убрался со своими головорезами с «Галанта», Феба бросилась к кирургику, который лежал на палубе, точно мертвый. Она бережно приподняла его голову, чтобы посмотреть, нет ли раны на затылке. Так и есть! Прямо у нее на глазах росла здоровенная шишка, а из ссадины сочилась кровь. Не теряя присутствия духа, Феба побежала в свою каюту, чтобы найти кусок полотна и сделать повязку. С порога она крикнула подруге:

— Слушай-ка, Филлис, кажется, все позади! Эта сволочь убралась! Там теперь море крови и куча мертвецов, но ты пока что не бери это в голову! Скажи, у нас найдется чистая льняная тряпка? Ах, черт, какая я дура! У нас же все стибрили!

— Да, да, стибрили.

— Черт побери! Знаешь, отдери лоскут от моего подола. Жалко, конечно, но на безрыбье и рак рыба. Да и кто его знает, попадем ли мы еще в Новый Свет!.. Так, так… давай дальше… Есть! Жди меня здесь, Филлис, и ничего не бойся! Я скоренько вернусь! Феба мигом будет обратно, слышишь?

На палубе Феба перевязала кирургику голову и как раз собиралась уложить его, бессознательного, обратно, когда начался кромешный ад. Взрывной волной ее пронесло по палубе, как штормовым ветром листок, и она влетела в открытую дверь каюты аж до задней стенки, где в углу сжалась Филлис. Феба врезалась в подругу, которая тоненько взвизгнула, но она этого уже не услышала — потеряла сознание. Лишь несколько минут спустя перепуганной Филлис удалось вернуть ее к действительности.

Еще не вполне придя в себя, Феба теперь сидела на полу, широко расставив ноги.

— Клянусь костями моей матери, челнок идет ко дну, — слабо вымолвила она. — Не замечаешь, Филлис? Похоже, мы тонем.

Филлис ничего не ответила.

— Эй, Филлис, смотри-ка, все больше и больше! Держись за меня, а то соскользнешь!

Феба ухватилась за ручку деревянной скамьи, крепко вмонтированную в стену, и подтянулась. В новой перспективе каюта выглядела как в дурном сне. Крен «Галанта» был уже настолько силен, что можно было почти спокойно стоять на той стене, которая выходила на палубу. Дверь казалась на ней ковриком. «Надо давать деру отсюда!» — пронеслось в голове у Фебы. Ей вспомнилось, как в Плимуте обходились с нежеланными новорожденными котятами: их просто совали в мешок, крепко завязывали его и топили. Вот на этих несчастных животных они с Филлис и были сейчас похожи. Напряженно следя за тем, чтобы не соскользнуть, Феба стала осторожно двигаться по наклонной к двери, таща за собой ухватившуюся за нее подругу. Зацепилась рукой за дверную коробку, другой нащупала лестницу, ведущую на командную палубу. Ступень за ступенью обе начали карабкаться на самую верхнюю палубу. Здесь царил не меньший хаос. Обломанный конец бизань-мачты косо торчал над ними, обвисший латинский парус свисал через поручни на правый борт, а весь стоячий такелаж разметался по палубе.

— Выглядит как паутина, — трезво рассудила Феба. — За нее можно держаться. Давай, Филлис. Еще чуть-чуть! До кормового фонаря и флага. Выше некуда. А если уж потонем, так хоть под конец!

Добравшись до флагштока, они налегли на фальшборт по правую и левую стороны от него — так было легче держаться на ногах. Обе настолько вымотались, что даже острый язычок Фебы на время унялся. Вскоре он снова принялся за работу:

— Что ты сказала, Филлис? Эй, Филлис, ты что-то сказала или нет?

Филлис покачала головой.

— Умора! Могу поклясться, что я слышала, как кто-то что-то сказал! Только вот где? — Она протиснулась еще дальше вперед и крикнула: — Эй, есть там кто?

И, к ее безграничному удивлению, ей ответил не кто иной, как Магистр:

— Да, драгоценная, это мы. Штурман О’Могрейн и ваш покорный слуга. Мы находимся под вами, или, лучше сказать, перед вами, на кормовой галерее. Если бы между нами не было перекрытия, мы могли бы видеть друг друга. Ну что ж, слышать вас — уже большая радость.

— А я так просто обалдела… Думала, примерещилось!

Палубный матрос Амброзиус насилу избежал смерти. В противоположность большинству матросов «Галанта» в момент нападения он находился не на верхней палубе, а на батарейной, где еще с тремя матросами помогал плотнику Джошуа Брайду чинить крышку одного из орудийных люков. Вокруг себя они разложили тяжелые доски и новые, только что смазанные шарниры. Выполнить эту работу стало уже насущной необходимостью вопреки протестам скряги Стаута, который переживал за расход дорогого сырья. Но крышка уже была вся, как сыр, в дырках и в шторм и качку могла представлять опасность. Джошуа Брайд дал каждому из помощников отдельное задание, а к нему соответствующий инструмент. Амброзиусу выпало подготовить отверстия для шарниров, и он вооружился двухфутовым буравом. Другие работали ножовками, стамесками, плотницкими топорами и скобелями. Когда на них хлынула целая куча пиратов, размахивающих ножами и шпагами, они глазам своим не поверили. Но это был не дурной сон, а жестокая реальность. Амброзиус видел, как один из его товарищей был с легкостью заколот тут же, на месте. Страшное, умышленное убийство! На Амброзиуса накатила волна бешеной ярости.

— Господи, прости им, ибо не ведают, что творят, и прости мне, ибо и я ведаю не больше! Амен! — заревел он зычным голосом и ручкой своего бурава раскроил первому нападавшему лицо. Второму он просверлил чудную дырку в шкуре, а третьему… Третьего он не видел, тот подкрался сзади и, поскольку при первых ударах его шпага сломалась, схватил деревянную колотушку и опустил ее на голову воинствующего монаха. Амброзиус был мужчиной не из слабых и в расцвете лет, но такой удар даже для него оказался слишком сильным. Он рухнул на палубный настил, как подрубленное дерево, увлекая за собой Брайда, который к тому же виском сильно ударился о бронзовое дуло шестифунтовки. И рукопашный бой над их телами, на счастье монаха и плотника, проходил уже без них, иначе их могла бы постигнуть та же участь, что и молодого матроса Гидеона, который был безжалостно убит.

Двух оставшихся помощников, Фрегглза и Бентри, ждал бы такой же конец, если бы судьба не уберегла их: с верхней палубы низвергнулись другие пираты и с криками «Золото!», «Золото!» увлекли за собой нападавших.

А потом взлетела на воздух крюйт-камера, и события на батарейной палубе стремительно понеслись дальше. Удар тупого шпангоута пришелся Амброзиусу по крестцу, что сразу привело его в чувство, хотя несколько в высшей степени неприятных мгновений он жадно хватал ртом воздух. Однако на жалость к самому себе времени не было, потому что «Галант» уже опасно накренился и ледяная морская вода хлынула через брешь в бортовой стене. Две-три бронзовые пушки сорвались и с неимоверным грохотом покатились в глубину, пробивая внутренние переборки и балки, словно бумагу. Спустя мучительно долгие секунды, они вроде бы остановились, задержанные тюками и бочонками в носовой части корабля.

— Слава Богу, буг цел! — тут же отреагировал очнувшийся Брайд, а перепуганные Фрегглз и Бентри скривили физиономии, изобразив согласие.

И тем не менее где-то на корабле была огромная пробоина, потому что вода быстро прибывала, и монах, который, как и большинство его собратьев, не умел плавать, рисковал захлебнуться.

— Господь всемогущий, Боже всемилостивый, молю тебя, не дай мне умереть, пока я…

Брайд не дал ему договорить. Держась вертикально в воде, он показал ему на переборки, которые во все сгущающемся мраке чернели, как стенки гроба. А все потому, что орудийные люки были крепко затворены.

Единственным выходом из этого гроба был тот, над крышкой которого они незадолго до того работали. Но сейчас этот выход был уже глубоко под водой — лазейка, тускло мерцающая зеленым, которая с каждой минутой все более отдалялась под слоем прибывавшей воды.

— Надо нырять, да поскорее! — прокричал Брайд.

Невозможно! Амброзиус плавать-то не умел, а уж нырять и подавно!

И все-таки надо! И Бог его знает как, но они это сделали. Не только Амброзиус с Брайдом, который чуть не силой толкнул монаха под воду, но и Фрегглз с Бентри сумели выбраться. Наверху, на водной поверхности, Брайд подхватил Амброзиуса под грудь своими сильными плотницкими лапищами, чтобы тот не захлебнулся. Никогда еще августинец не чувствовал себя таким беспомощным.

…В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю.

И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились, и говорили: это призрак; и от страха вскричали.

Но Иисус тотчас заговорил с ними, и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь…

Слова Евангелия от Матфея, громко зазвучавшие над водами, придали Амброзиусу сил, и он устыдился своего недавнего маловерия, потому как к ним приплыл обломок грот-мачты, и все четверо могли держаться за него.

Амброзиус дал себе клятву никогда больше не искушать себя сомнениями в силе Господа Бога своего.

А с небес до него донесся голос, обращенный к нему:

— Гей! Это что за многолапый жучок барахтается там внизу?

Амброзиус в смятении поднял голову и высоко над собой обнаружил корму «Галанта», откуда свешивалась большая лохматая голова с подслеповатыми глазами.

— О’Могрейн уверяет меня, что это вы с товарищами, брат Амброзиус! — радостно кричал Магистр. — Должно быть, с вами плотник и двое его подручных? Deo gratias! Теперь нас уже девятеро выживших!

— Девятеро? — оторопело заорал Амброзиус в ответ.

— Вы не ослышались. Кроме всех вышеназванных еще обе… э-э… дамы, Феба и Филлис, а также кирургик, который путешествует по морю на деревянном ящике. Вам-то его не видно — заслоняет зад нашего славного «Галанта», — а он сейчас как раз доплыл до шлюпки!

Когда Витус на пути к шлюпке внезапно услышал голос маленького ученого, его сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости.

— Эй, Магистр, это ты? Где ты торчишь?

— Я здесь, наверху, Витус, на кормовой галерее! У меня просто камень с души свалился, ты, сорняк! А то я уж начал горевать! О’Могрейн тоже со мной. А чего это у тебя на голове? Смахивает на тюрбан, но, похоже, повязка.

— Повязка? Какая повязка? — Витус ощупал свою голову. — И правда! Кто это мне ее наложил?

— Я, кирургик, это была я! — раздался смешливый голос невидимой Фебы. — У вас на затылке шишка, такая здоровенная, что твоя дуля!

— Да, да, дуля, — грустно подтвердила Филлис.

Витус возликовал. Его лучший друг жив! И не только он! Одиночество безбрежного океана, которое уже железным обручем сдавило ему грудь, рассыпалось, и он с удвоенной силой погреб к останкам «Галанта». Но что это? Со стороны шлюпки донеслось постукивание. Еще один спасшийся под корпусом лодки?

— Эй, Магистр, под шлюпкой еще кто-то!

— Что? Здорово! А кто?

— Не знаю. Может, просто крыса. Оно пищит. За деревом не разобрать!

— Давай сначала к кораблю. Один ты так и так не справишься!

Путь Витусу преградил обломок грот-мачты, за который уцепились монах Амброзиус, плотник Брайд и еще два матроса, чьих имен он никак не мог вспомнить. Теперь они держали курс на «Галант» в дружной компании.

Добравшись до него, Витус немедля крикнул наверх:

— Мистер О’Могрейн, можно вытащить человека из-под шлюпки?

Штурман размышлял недолго и рассудил основательно:

— Кто сможет его оттуда вытащить, должен быть в состоянии перевернуть лодку, а кто сможет ее перевернуть, сможет и сесть в нее. И спастись!

— Спастись? Звучит заманчиво!

— По крайней мере, получит шанс на это!

Немного погодя дамы и мужчины «Галанта» держали совет, как перевернуть большую шлюпку, являя собой причудливую картинку. Как шишки на огромной сосновой ветке, гонимой течением, висели на обломке грот-мачты монах Амброзиус, плотник Брайд, Бентри и Фрегглз, подле них — Витус на шкапчике, а наверху, на самой высокой точке задравшейся кормы сидели Магистр, О’Могрейн и где-то в глубине, невидимые, обе юные особы. Они обмозговывали все долго и тщательно, поскольку речь шла об их жизни. Наконец пришли к решению. Оно сводилось к тому, что О’Могрейн должен принять на себя командование спасательной операцией.

Первым делом надо было пришвартовать обломок грот-мачты, чтобы волны не отогнали его дальше в море. В конце концов, это был спасительная опора для пятерых пловцов. Штурман решил эту проблему, приказав Брайду выловить плавающий в отдалении канат, затем привязать один его конец к обломку, а другой закрепить на нижнем шарнире пера руля «Галанта», далеко выступающем в море.

— Отлично, мистер Брайд! — прокричал О’Могрейн с высоты своего положения, когда дело было сделано. — А теперь отправляйтесь к шлюпке с ходовым концом вокруг пояса, а Амброзиус и другие должны вас держать! Так мы одним ударом убьем двух зайцев. С одной стороны, вас не отнесет, а с другой — установите связь со шлюпкой.

— Да, сэр! — крикнул Брайд в ответ по всей форме. — У вас есть подходящий линь?

— Мда, это проблема… Но мы решим ее с помощью наших дам! — Штурман обернулся назад и обратился к перекрытию галереи, за которой, он знал, сидели девушки. — Мисс Феба, не могли бы вы достать кое-что из стоячего такелажа?

— Из стоячего такелажа? — прозвучало в ответ. — Ну, парни, у вас, моряков, что ни выражение, то… — Феба хихикнула. Теперь, когда столько порядочных мужиков вышли живыми из передряги, она чувствовала себя намного увереннее.

— Ну, э… да… Я имею в виду тросы. Конец должен быть не меньше четверти кабельтова… — О’Могрейн вздохнул. — Простите… Я понимаю, вы не знаете… Уф! Просто найдите самую большую веревку. Если в ней будет не меньше сотни футов — подойдет… Уф!

Прошло довольно много времени, пока Феба среди путаницы такелажа выискала то, что нужно, и перекинула конец через перекрытие галереи, откуда Магистр и О’Могрейн ссучили его вниз. Феба работала усердно и с воодушевлением, а ее острый язычок, комментирующий происходящее, не раз заставил мужчин, несмотря на серьезность ситуации, расплыться в улыбке.

Чуть погодя Брайд уже был на пути к шлюпке. Слава Богу, море все еще было милостиво к потерпевшим кораблекрушение, хотя от долгого пребывания в воде людям, облепившим обломок мачты, становилось прохладно. Но наконец-то хоть что-то происходило! Доплыв до шлюпки, Брайд обвязал торчащий под водой конец форштевня и закрепил линь беседочным узлом. Держась за трос, он взметнул руку, давая сигнал, что все готово, и по команде О’Могрейна вся мужская компания принялась дружно тянуть конец, сокращая расстояние между «Галантом» и шлюпкой с Брайдом и все еще восседающим на ее киле Джеком.

Первая трудность была преодолена, но перед ними встала вторая, куда более сложная. Как перевернуть шлюпку?

Для начала О’Могрейн приказал всем «сосновым шишкам» перебраться на киль объемистой лодки, потому что все они уже покрылись мурашками от холода. Когда они помаленьку перелезли, Витус крикнул со своего плавсредства:

— Надо поспешать, господин штурман! Снова слышен стук. Кто знает, сколько человек сможет еще продержаться там!

— Сейчас, кирургик, сейчас! Все сделаем с помощью нескольких талей!

Однако в словах О’Могрейна было больше уверенности, чем он испытывал на самом деле. Конечно, талями лодку можно было перевернуть, но вопрос в том, где на обломке корабля закрепить блоки. Не пойдет ли «Галант» сразу ко дну из-за дополнительной нагрузки? Но последний вопрос показался ему праздным. Затонет «Галант» от этого или нет, в любом случае, если ничего не предпринимать, все они обречены. О’Могрейн отогнал бесполезные мысли, лезущие в голову, и приказал отыскивать железки и тросы, из которых можно было наладить систему подъемных блоков. Когда он полагал, что собралось уже достаточно материала, Феба, которая, как и все, принимала активное участие в поисках, беспрестанно меля язычком, в очередной раз спросила:

— Ух, а это что за штука?

— Юферс, круглый деревянный блок без шкива с тремя сквозными дырами. Моряки, видно в шутку, окрестили его непорочной девой.

— Ну, парни, умеете же вы вогнать даму в краску, как голубиную лапку! «Непорочность с дырками», «стоячий такелаж», «конец кобеля»… Ну и фантазия у вас, огольцов!

Итак, когда О’Могрейн полагал, что собралось уже достаточно материала, по здравому размышлению он приказал закрепить первый блок на нижнем шарнире пера руля. Когда все прошло удачно, с помощью импровизированной лебедки был поднят нос шлюпки.

Следующей проблемой стало перевернуть борт — процесс, который требовал немалого тягового усилия. Для этого штурман придумал механизм, который назвал «таль на таль». С его использованием усилие человека, тянущего канат, шестнадцатикратно возрастало.

Обе блочные конструкции должны были приводиться в действие вручную, с тонким осязательным чутьем — только тогда все удастся.

Но немного позже, когда форштевень шлюпки действительно поднялся из воды, суля удачу, а обломки «Галанта» так жутко скрежетали, что на любого нагнали бы страху, произошло фантастическое событие.

В воздушном зазоре между бортом и ватерлинией вскинулась маленькая, почти детская ручка и начала махать во все стороны. За ней показался небесно-голубой рукав и раздался тоненький пронзительный голосок:

— Уй-уи, там, на поверхности, ще, штормит? Чёй-то у вас так дует? Здесь, под скорлупкой, куда тише!

— Клянусь костями моей матери, это же горбушка! Ах, как я рада, что ты вышел сухим из воды, малыш! По правде говоря, такого балабона, прости Господи, я в жизни не встречала, но рада! Честное слово!

— Не больно-то и сухим, — пропищало в ответ.

Поздним вечером, когда звезды затеяли игру в догонялки, а Феба и все остальные сидели в успешно перевернутой шлюпке, она усмехнулась Энано:

— Как подумаю, что ты торчал здесь, где я сейчас сижу, вверх тормашками, понимаю, каково было…

Коротышка ухмыльнулся. Его огненная грива отливала серебром в свете луны.

— Уи-уи, госпожа полюбовница. Твоя задница сейчас там, где была моя голова.

— Ах ты, ядовитый подарочек! Я тебе уж тыщу раз говорила, что я дама, а не… Мы с Филлис — дамы! Заруби себе на носу! Да, Филлис?

— Да, да, дамы… — подтвердила Филлис.

— Не ссорьтесь, дражайшие, — вклинился Магистр. — Коротышка совсем не то имел в виду. Не желаете ли еще окорочка? С радостью отмашу вам еще, вот только пальцы поберегу. Но должен предупредить: он страшно соленый, а питьевой воды у нас — кот наплакал, по крайней мере сегодня…

Окорок был единственным пропитанием, которое оказалось в их распоряжении. И все благодаря любознательности маленького ученого, который не преминул заглянуть в запертый шкапчик Арчибальда Стаута. Там он нашел такие деликатесы, что дух захватывало. Наряду с этим куском отменного мяса была еще бутылка джина, которая, пройдя по кругу, согрела всех присутствующих, что казалось высшим благом, потому что ночи были холодными, а у них из одежды ничего не осталось, кроме как на себе.

— Кто-нибудь хочет еще? — Магистр, который сидел рядом с Витусом на задней банке, близоруко улыбнулся.

В сгущающейся темноте он мог определить только абрисы присутствующих: девять человек и петух, который устало сложил крылья. Но, так или иначе, его зрения хватало на то, чтобы различить сидящего на носу О’Могрейна, человека, которому все они были обязаны жизнью. Штурман, что так успешно руководил операцией, сейчас сидел на баке шлюпки в скромном одиночестве и неотрывно смотрел на море.

— Никто? Тогда убираю. — Маленький ученый сложил остатки пиршества в шкапчик, любовно проведя по нему пальцем, и сомкнул дверцы.

— Попробуем поспать, — устало сказал Витус. — Завтра нам всем будут нужны силы, чтобы… — он снял камзол, затем жилет. — Кто из мужчин может обойтись без камзола или жилета, пусть отдадут их мисс Фебе или мисс Филлис.

— Спасибо, кирургик! — Феба потупила глаза с не присущей ей скромностью. — Это так трогательно! Вы настоящий джентльмен, знаете, что надо даме… Настоящий джентльмен!..

— Не может быть! Хоть вижу я и неважно, но не настолько же!

— В чем дело, Магистр? — широко зевнул Витус. Он плохо и мало спал, как и остальные в шлюпке. По крайней мере, хоть день обещал быть погожим: солнце уже висело над горизонтом блестящим стальным диском, а устойчивый восточный ветер поднимал легкую зыбь.

— Окорока нет. Кто-то его слямзил ночью! — лицо маленького ученого выражало крайнее возмущение. — И, наверное, сразу слопал. Если я поймаю вора, помоги ему Бог!

Витус мгновенно проснулся:

— Тсс, не так громко, Магистр! Раньше, чем тебя понесет, давай-ка подумаем, стоит ли кричать во все горло.

— Что-о-о? Хочешь замять дело?

— Да, для начала. Думаешь, виноватый бросится тебе на шею: да, господин Магистр, это я, больше такого не повторится?

— Ну…

— Видишь? Так что давай пока сделаем вид, что ничего не произошло. Не надо начинать со склок.

Позже, когда солнце стояло уже высоко в небе, Витус между прочим заметил, обращаясь к остальным:

— Окорок пропал. Наверное, ночью выпал за борт.

Ответом ему был недоуменный ропот.

— Как это выпал? Он чё, младенец в люльке, а, Филлис?

— Да, да, в люльке.

— Бывает, падают крохи от пищи Господней, господин кирургик, но чтобы окорок?..

— При таком штиле он не мог сам по себе выпасть, кто-то ему помог!

— Гнус тот, щёб такое учудить!

Витус нарочито безразлично пожал плечами. Но про себя отметил, что в лодке были двое, кто никак не высказался: Фрегглз и Бентри.

Похоже, Амброзиус это тоже заметил. Он молитвенно сложил свои огромные ручищи и изрек:

— Горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалчете. От Луки, глава шестая, стих двадцать пятый.

— Ну что поделаешь, — разрядил ситуацию маленький ученый. — Раз уж завтрак пропал, примемся за работу.

Брайд поднял палец:

— Ваша правда, господин Магистр. Только вот за какую?

Оказалось, что каждый имел на этот счет собственное мнение. Спорили до посинения, пока маленький ученый не подвел итог:

— Так дело не пойдет, леди и джентльмены. Нам нужен капитан, а то каждый будет делать кто во что горазд!

И потребовалось немного времени, чтобы капитан судна, бывшей большой шлюпки «Галанта», появился. Единогласно им был избран кирургик. И его первый приказ ошарашил всех. Капитан дал судну имя:

— Оно будет называться «Альбатрос», — сказал он, — потому что с этой птицей нас многое связывает. Как и мы, он снимается в случае крайней необходимости, а если уж поднялся, проделывает сотни, нет, тысячи миль, легкий и невесомый. Именно этого я и желаю нашему кораблю. А мы его дружная команда.

Все согласно закивали.

— Думаю, успех нашего плавания зависит от двух вещей. Во-первых, нам нужен достаточный провиант, а во-вторых, наш «Альбатрос» должен стать настоящим парусником. И то и другое не менее важно. Под руководством мистера О’Могрейна Брайд, Фрегглз, Бентри и брат Амброзиус сделают все, чтобы оснастить судно рангоутом и такелажем, а девушки, Магистр, Коротышка и я тем временем посмотрим, каким провиантом и инструментом мы можем пополнить наши запасы. С Божьей помощью отправимся в путь завтра.

Отправиться завтра им не удалось. Три дня и три ночи команда «Альбатроса» трудилась не покладая рук, пока он не принял вид парусника, готового к дальнему плаванию. Первой трудностью, с которой столкнулся О’Могрейн, было найти что-нибудь подходящее для мачты. Конечно, самым простым решением казался обломок мачты, который был под рукой. Но он был чересчур длинен, а укорачивать его — дело трудоемкое. И если бы не потопленный плотницкий инструмент, который худо-бедно удалось поднять из мастерской, ничего бы не вышло.

Установить новоиспеченную мачту тоже было делом нелегким. Естественно, на «Альбатросе» не было ни пяртнерсов, ни бимсов, ни карлингсов, и пришлось растягивать штаги дважды, а то и трижды во все стороны. Подходящих тросов и канатов тоже было не сыскать днем с огнем, и О’Могрейну постоянно приходилось импровизировать. Но самой большой проблемой оказалась — после того как румпель был соединен с пером руля — оснастка судна парусами. Снова и снова в прочем сдержанный О’Могрейн поминал недобрым словом скупердяя Стаута, который экономил на всем, в том числе и на парусных дел мастере, и на оборудовании для парусных работ. Так что штурману не представлялась возможность выкроить из имеющихся порванных парусов новый. И только по счастливой случайности потерпевшим крушение удалось обзавестись парусом: он всплыл из обломков корабля на второй день их титанических трудов не только сработанный из хорошего льна, но и цельный, невредимый. Он был непривычной формы вытянутого прямоугольника и походил скорее на простыню. О’Могрейн почесал в затылке, а потом решил:

— Мы растянем его на шпрюйт, парни. А это значит, что нам потребуется еще кругляк, который надо пустить по диагонали снизу вверх. Ну что ж, по крайней мере, теперь обойдемся без гика и гафеля.

Единственным светлым пятном во вновь и вновь возникающих трудностях был компас, который О’Могрейн случайно обнаружил среди корабельных обломков. Похоже, когда-то он был личной собственностью капитана Стаута, потому что работал не в пример лучше того, которым пользовался рулевой матрос. От радости О’Могрейн бросился к Витусу:

— Кирургик! Какая удача! С этим компасом будет куда легче вести наше судно! Только посмотрите, как точно выполнена роза ветров!

— Замечательно! Прибор нам, конечно, очень пригодится.

Кроме компаса удалось обзавестись и кое-чем из весьма полезных инструментов, частично найденных на бедном «Галанте», частично выловленных из воды. Среди них ножовка и плотничий топор, пара острых стамесок, скобель — вещи, которым особенно радовался Брайд. А также всяческие канаты и тросы разного диаметра и длины, правда, большей частью подпорченные, да что поделаешь! А из каюты Стаута подняли два бочонка с водой и сундучок, почти доверху наполненный концентратом «супа путника».

Они надеялись отыскать еще какую-нибудь провизию или хотя бы запасы воды и потому тщательно обследовали все предметы, но, кроме двух бочонков с галетами и бобами, больше ничего не попалось.

Витус конфисковал найденный кем-то мушкет хорошей работы, но такой запачканный и промокший, что, если бы кто собрался им воспользоваться, ему пришлось бы вначале основательно почистить оружие. К мушкету после тщательных поисков добавился и непромокаемый мешок с принадлежностями для его использования и ухода за ним. Однако Витус очень надеялся, что у него никогда не возникнет необходимости пускать оружие в ход.

На одном из принесенных волной трупов, который был раньше пиратом, за голенищем сапога обнаружился острый нож. И в этом случае Витус позаботился о том, чтобы оружие было сдано ему. Здесь ему помог востроглазый Коротышка:

— Уй, уи, Фрегглз, ты щё, думаешь, у нас бельма на зенках? Щё можешь отгалить эту жеку, а никто и не расчухает? Брось, елоп!

Была подобрана еще широкополая шляпа, тщательно осмотрена, очищена и передана во владение Филлис, чтобы защитить от солнца ее чувствительную белую кожу. Однажды на волнах ослепительно блеснул какой-то предмет, который Фебе удалось споро подхватить. Это оказались песочные часы. Даже Магистр, несмотря на свою близорукость, выискал несколько рыболовных крючков, пару гарпунов, исправный фонарь и немалое число бадей и ковшей, чем был неимоверно горд, а также распятие, которое, когда мачта была поставлена, прибили к ней на высоту человеческого роста.

Немногим позже мимо проплывала деревянная клетка Джека, и Коротышка ловко выловил ее из воды, чтобы несчастная птица снова могла найти в ней приют.

На рассвете третьего дня Витус решил в последний раз подняться на дрейфующий корабль, и, как всегда, первым делом окинул внимательным взором возвышающуюся над ним, как черная ребристая скала, корму «Галанта». Несмотря ни на что, бравый кораблик все еще плавал, уверенно и непоколебимо, как будто знал, что должен продержаться до тех пор, пока на нем осталось хоть что-то ценное. Витус вскарабкался на корабль по свисающему с него канату, ловко перебирая руками и время от времени отталкиваясь ногами от киля, чтобы не пораниться об острые ракушки. И его усердие в это утро было вознаграждено: в каюте Стаута он наткнулся на жаровню с углями, которая, очевидно, обогревала скупого капитана холодными ночами. Приятная находка. С имеющимся в наличии изобилием деревянных чурок жаровню долго можно будет топить. И еще кое-что попалось ему в руки: личный судовой журнал Стаута. Он хоть и был размокшим, но почти незаполненным, а к нему обнаружились и хорошо закупоренная чернильница, и несколько подходящих перьев. И это имущество перекочевало на борт «Альбатроса».

После полудня, когда О’Могрейн со своими помощниками почти полностью оснастил судно, к Витусу подошла Феба.

— Одной только шляпы для Филлис недостаточно, кирургик. Малышка уже вся покраснела, как рак в чугунке. Нужен какой-никакой навес, обязательно нужен!

— Да, правда. Я думал об этом, но голова уже кругом от всякой всячины, и я совершенно забыл… Может, выкроим что-то из порванного латинского паруса с бизань-мачты. Посмотрим, что на это скажет О’Могрейн.

Добросовестный штурман, как всегда, оказался на высоте, и чуть погодя на «Альбатрос» был доставлен изрядный кусок полотнища. Когда к вечеру этого дня все наконец-то выглядело готовым к плаванию, Витус собрал свою команду.

— Не буду говорить долго. То, что мы потратили на подготовку не один, а три полных дня, ясно свидетельствует, как непросто будет осуществить наше намерение. Нам потребуются все силы и вся выдержка, чтобы одолеть море. Для этого я принужден установить твердые правила, которые каждый из нас — повторяю, каждый — должен неукоснительно исполнять! — Он обвел взглядом по кругу, с удовлетворением отметив про себя, что все напряженно внимают. — Возражений нет, хорошо. Первое: назначаю мистера О’Могрейна моим заместителем. Одному Богу известно, какие лишения нам придется испытать, и только волей Божьей мы можем остаться живы. Так что, если со мной что-то случится, командование возьмет на себя мистер О’Могрейн. — Витус повернулся к штурману. — Надеюсь, вы согласны?

— Да, кирургик!

— Прекрасно. Значит, это решено. Вторым пунктом стоит продовольственное снабжение. Все присутствующие здесь знают, как неимоверно скуден наш запас пропитания. Помимо двух бочонков с галетами и бобами мы располагаем только «супом путника» капитана Стаута. Но чтобы его заварить, требуется вода, питьевая вода, заметьте, которой у нас опять же всего два небольших бочонка. Поэтому норма выдачи продовольствия будет строго определена с первого дня. Сколько это будет на каждого, я установлю чуть позже. И еще: петух не может быть зарезан. Он наш неприкосновенный запас на крайний случай, если придет время питаться одним крутым бульоном.

Команда согласно закивала.

— Далее: все оружие на борту будет храниться под запором, — Витус указал на шкапчик Стаута, который под кормовой банкой был прочно задраен. — В случае если нам что-то из него понадобится, и только я выдам необходимое лично. Это касается и мушкета, который должен быть восстановлен, на случай если нам потребуется подать сигнал. До сих пор все понятно?

Команда нестройно выразила согласие.

— Тогда перехожу к распределению вахт. Нас на борту восемь мужчин, и все восемь будут нести вахту. Разделимся на две группы. В первую войдут Магистр, Брайд, Бентри и я, вторую составят мистер О’Могрейн, брат Амброзиус, Энано и Фрегглз. Вахты будут меняться каждые четыре часа. Точное время нам отмерят песочные часы. Мисс Феба и мисс Филлис нести вахты не будут, но каждую свободную минуту обязаны высматривать на горизонте корабль. Командиром первой группы являюсь я, второй — О’Могрейн. Двое вахтенных управляют судном, двое других ведут наблюдение: один по правому борту, другой по левому. Те, кто не несет вахту или не занят другими делами, отдыхают. Все понятно?

И снова команда кивнула.

— И еще кое-что: жаровня должна гореть постоянно. У нас достаточно щепы, чтобы позволить себе это. В случае если в поле зрения появится корабль, будем бросать в угли сырую древесину, чтобы подать дымовой сигнал. Поддержание огня в жаровне — в высшей степени ответственное поручение, и я возлагаю его на мисс Фебу и мисс Филлис.

— Само собой, мы сделаем это, кирургик, сделаем, а, Филлис? Это для нас большая честь, а?

— Да, да, честь, — подтвердила Филлис, смутившись от оказанного ей доверия.

— Прекрасно. Ну что ж… — Витус не знал, как высказать последний пункт распоряжений. — Еще вот что… Это касается… э-э… отправления естественных потребностей. Нужда должна справляться сидя на планшире. Надеюсь, все остальные принципиально будут смотреть в другую сторону, когда кто-то облегчается, особенно дамы.

Все покивали с серьезным видом, а Феба разрядила повисшее напряжение, легко и непринужденно пошутив:

— Ну и забавно же мы будем выглядеть! Как куры на насесте. Да уж! Но мы справимся, а, джентльмены?

Мужчины смущенно кивнули, а Витус улыбнулся в полной тишине. Да уж! Феба на борту была настоящим товарищем, никогда не подведет!

— Гомер в своей «Одиссее» говорит о розоперстой Эос, и когда я смотрю на восток, наконец-то понимаю, что он имел в виду.

Голос Магистра прозвучал почти благоговейно, когда несколькими часами позже он близоруко щурил глаза навстречу просыпающемуся утру. Неистовство быстро меняющихся розовых сполохов на небе заставило побледнеть ночные звезды, а море плескалось, точно расплавленная бронза. Маленький ученый широко раскинул руки и продекламировал:

— …и так далее. Ну ладно! — Магистр расправил платье и ткнул пальцем в свои покоробившиеся от морской соли башмаки. — Боюсь, мои подошвы несколько уступают по блеску.

Витус, стоявший рядом с ним, тепло улыбнулся:

— А ты и не царский сын. Но как подумаю об Одиссее, что он двадцать лет провел в пути, то был бы страшно рад, если б нам потребовалось двадцать дней.

— Знаешь что, есть прекрасное латинское выражение: «Portes fortuna adiuvat!» Что значит: «Отважному улыбается счастье!»

Амброзиус обстоятельно откашлялся и подошел к мачте, где вытянулся перед распятием во весь свой впечатляющий рост. Не спеша он осенил себя крестным знамением — жест, который мгновенно преобразил его. Палубный матрос Амброзиус снова стал монахом-проповедником.

— Pax vobiscum[27], возлюбленные дети мои! Это утро в своем совершенстве — знамение Господне, что несомненно, и я вижу, как будто Он, всемогущий пастор, Своей благой десницей возжигает этот свет, усмиряет эти волны и повелевает попутному ветру веять ровно настолько, чтобы мы, Его заблудшие овцы, уверенно шли на запад, к великой цели…

Целый час Амброзиус вещал в таком духе. Он возблагодарил Господа за все, что выпало на их долю: за высоты и глубины пережитого, особо за те тяжелые часы, которые были не чем иным, как испытанием. Испытанием, которому Он подверг их и в котором каждый из них должен был показать, как силен он в своей вере. Амброзиус многократно помянул, что предает всех, плывущих под этим парусом, Его воле и милости. Не забыл вознести молитву и за заблудшие души пиратов. И под конец, сложив ладони, пропел из псалмов Давидовых:

Ввиду отсутствия кропильницы Амброзиус взял деревянную чашу с малыми каплями питьевой воды, совершил над ней молитву освящения, запустил в нее пальцы, сложенные щепотью, и окропил команду и шлюпку:

— Да будут благословенны люди и корабль, который этих людей несет! — И снова осенил всех крестом.

Феба с шумом выдохнула:

— Ух ты, ну и отличная проповедь вышла, отец! Отличная проповедь, такая… такая торжественная! Скажи, Филлис?

— Да, да, торжественная, — отозвалась Филлис.

Слово взял Витус:

— Спасибо, отец Амброзиус. А теперь поднимаем парус! Как и положено, вахту принимает мистер О’Могрейн со своей командой. — Он начал перелезать на буг «Альбатроса». — Все за мной на нос!

Пока Фрегглз с помощью Амброзиуса и Коротышки ставил парус, а О’Могрейн перенимал румпель, взгляд Витуса был обращен назад, к останкам «Галанта». Постепенно расстояние между ними увеличивалось. Витуса охватила печаль. Пусть галеон являл собой сейчас только обломок горы или гору обломков, состоящую из балок, досок и планок, но все-таки одним своим присутствием он много значил для всей команды. Он был им чем-то вроде родного дома, последним связующим звеном с доброй старой Англией. Теперь со всех сторон их окружало только открытое море, даже последние плавающие обломки исчезли из виду.

Витус заставил себя отвернуться и смотреть вперед. Вперед, в безбрежную морскую даль.

Двадцать часов спустя Витус и его команда несли утреннюю вахту с четырех до восьми часов. Первые пятьдесят миль лежали позади, по крайней мере, так оценивал О’Могрейн, который свои часы отдыха использовал для того, чтобы немного поболтать с Витусом. Они сидели перед кормовой банкой, по правому и левому борту, между ними Бентри держал румпель. Штурман изъяснялся в своей обычной мягкой манере:

— Нам повезло, кирургик: течение и ветер в этих широтах имеют направление с востока на запад, поэтому мы идем почти сами по себе в район Карибов.

Витус энергично кивнул и почувствовал, что шишка на голове все еще дает о себе знать. Но ночью он снимал повязку, наложенную Фебой. Ему хотелось открыть к больному месту доступ воздуха, и вдобавок он надеялся, что прохладный обтекающий воздушный поток поспособствует заживлению.

— Так следует ожидать, что мы сможем сохранить эту скорость, мистер О’Могрейн? Тогда за сколько дней доберемся до берегов Вест-Индии?

Штурман улыбнулся:

— При всем моем желании, кирургик, не могу дать вам ответ… Эй, Бентри, не отвлекайся на наш разговор! Ты берешь слишком на юг, слышишь? Для чего у тебя перед носом компас?.. Простите, так вот, ответ трудно дать, потому что я не знаю нашей долготы или, выражаясь проще, не знаю, где мы находимся с нашим «Альбатросом». Само собой разумеется, где-то между Африкой и Америкой, но вот где точно — это вопрос! Досконально определить градус долготы невозможно, а объяснить почему, еще сложнее…

Витус добродушно махнул рукой:

— А вы попробуйте, штурман! Мы с Магистром в позапрошлом году имели счастье познакомиться с одним испанским навигатором, который был истинным знатоком своего дела. Тот человек очень наглядно представил нам все трудности своего дела.

Он бросил взгляд вперед, где маленький ученый сидел на корточках у мачты, погруженный в собственные раздумья:

— Так, Магистр?

— А?

— Помнишь Мануэля Фернандеса? Золото был, а не штурман!

— Да-да, наверное. — Магистр прищурил глаза и взглянул в его сторону не слишком радостно.

Из-за близорукости от него было мало толку в роли впередсмотрящего. И заботу о парусе нес на себе Брайд. Тот хоть и был всего лишь плотником, понимал в этом куда больше его. Так что Магистру не оставалось ничего другого, как вычерпывать со дна лодки просачивающуюся воду деревянной бадьей, тяжеленной, с ободами и обитым железом днищем, — невеселая работенка.

— А чего ты вдруг вспомнил Фернандеса?

— Да так. Не бери в голову и не расстраивайся, что ничего другого пока не можешь делать. — Витус снова обратился к штурману. — А на какой широте мы находимся, мистер О’Могрейн?

— Примерно градусов пятнадцать севернее экватора, по крайней мере, были на ней, когда на нас напало это пиратское отродье. А как далеко отнесло обломок «Галанта» и нас с ним на юг или на запад, знает только Матерь Божья. Если прикинуть на глазок, чтобы дать вам хоть какое-то представление о нашей долготе, мы находимся где-то на полторы морские мили восточнее Антильских островов. При таких благоприятных условиях, как сейчас, нам потребуется… тысячу пятьсот разделить на пятьдесят… примерно дней тридцать до Карибского бассейна. Но не хочу вводить в заблуждение ни вас, ни других. Плавание может продлиться и в два раза дольше.

— Этого я и боялся!

Витус размышлял о пайке, который каждый из команды получал на день. Он был так мал, что не мог бы насытить и ребенка. И тем не менее Витус положил его из расчета тридцати пяти суток пути. Если обстоятельства будут складываться удачно, провианта должно хватить, хоть и в обрез. Хуже обстояло дело с водой. Собственными запасами им не обойтись. Оставалось только молить о дожде и надеяться, что удастся сколько-то собрать навесом из парусины. В противном случае…

— Скажите, мистер О’Могрейн, а часто ли бывают дожди в этих широтах?

— Весь вопрос в том, что вы понимаете под «часто». Одно могу сказать наверняка: пару раз обязательно будет дождь. А может быть, даже и чаще… и сильнее, чем нам понравится… Святая Дева Мария! Бентри, ты снова берешь слишком на юг! Смотри на компас! Извините, кирургик, что беру на себя ваши капитанские полномочия.

— Все верно. Вы имеете право.

Витус рассердился на себя, что сам не проследил должным образом. Но ведь это детская забава — держать правильный курс! Брайд вмонтировал вертикально в банку перед кормовой банкой устойчивый четырехгранный стержень, а к его верхнему концу прикрепил хорошо обозреваемый компас. Под ним располагались песочные часы, которые старший вахтенный должен был переворачивать каждые тридцать минут.

— Бентри, тебе просто нужно быть внимательнее. Все время помни, что у румпеля ты несешь ответственность за десять человеческих жизней. Малейшее отклонение от курса может занести нас на сотни миль от цели.

Бентри поджал губы и не мигая уставился вперед. В конце концов он процедил сквозь зубы:

— Ладно, сэр.

Ответ был неподобающим. Слишком неподобающим, даже если принять во внимание, что «Альбатрос» не настоящий парусник, а Витус не настоящий капитан. У него уже вертелся на языке резкий ответ, но, чуть поразмыслив, Витус промолчал. Он не хотел раздоров, по крайней мере в начале плавания.

Его взгляд критически окинул лодку и унесся вдаль. Что она? Жалкая скорлупка на безграничной глади океана, до смешного маленькая, уязвимая и перегруженная людьми!

«Альбатрос» насчитывал двадцать пять футов в длину — примерно рост четверых дюжих молодцов — и едва ли восемь футов в ширину. Между кормовой и баковой банками — три банки для гребцов. Через среднюю банку для большей устойчивости проходит мачта. На баковой банке стоит клетка с петухом Джеком. Птица выглядит ослабевшей, но у Витуса не хватало духу зарезать бедолагу. Что-то в нем противилось этому.

Между баковой и следующей за ней банками нашли себе прибежище Феба и Филлис — над ними натянут защитный тент, а между ними жаровня на четырех железных ножках, которая поставлена на якорь и надежно закреплена на рыбине. Обе девушки, как и было приказано, внимательно следят, не появится ли с любой из четырех сторон света желанный парус. За ними, растянувшись на банке, храпит Фрегглз.

В узком проеме между ним и мачтовой банкой сидит, скрючившись, на бухте тросов Амброзиус. Но неудобная поза не мешает монаху вести наблюдение за правым бортом, хотя сейчас его время отдыха. То же касается и Коротышки, который делит следующий промежуток между банками с Магистром. Он зорко держит глаз по левому борту. И, наконец, Брайд. Он сидит тут же, у кормовой банки, вплотную к О’Могрейну, и в своих натруженных плотницких кулаках удерживает шкот паруса.

А перед ними, позади, рядом и под ними сложено все, что удалось спасти. Скарб заполонял собой лодку, и Витус страстно желал от чего-либо освободиться, но все было нужно, и более того, кое-чего еще не хватало. В первую очередь ремней. Все ремни пропали во время крушения. И случись «Альбатросу» лишиться мачты, они не смогут идти на веслах. А это значило бы отдать себя на волю волн.

Витус отринул грустные мысли.

— А как велики наши шансы повстречать корабль, мистер О’Могрейн? — переключился он на другую тему.

Штурман горестно покачал головой:

— Минимальны, кирургик. Основные торговые пути проходят много севернее, а в это время года и они не особенно оживленны.

— Не найдется ли для меня какой другой работенки? — неожиданно подал голос Магистр. — А то я чувствую себя таким же полезным, как черный таракан на кухне!

— Отчего же, — ответил О’Могрейн, чуть поразмыслив. — Вас не затруднит соорудить удочку для рыбалки? Вы же сами нашли крючки!

— Go raibh maith agat! Ваша правда, господин штурман! — Виды на новый род деятельности оживили маленького ученого. — Только, боюсь, я один не справлюсь.

У Витуса мгновенно созрела идея:

— Бентри тебе поможет, Магистр. Бентри, вам это дело знакомо? А я возьмусь за румпель.

Немного погодя Витус и О’Могрейн остались одни на корме, и Витус сказал:

— Надеюсь, я правильно сделал, что отослал Бентри. Люди вроде него всегда вбивают себе в голову дурацкие мысли, когда узнают, насколько тяжело положение.

— Боюсь, вы правы, кирургик. И Фрегглз производит на меня двойственное впечатление. Не то чтобы он не подчинялся, но все делает как-то… против воли.

— Вы тоже заметили? Уверен, что это он или Бентри вскрыли шкап и украли окорок той первой ночью. Просто я не стал преследовать воровство, потому что наше положение и так отчаянно и я не хотел усугублять его.

О’Могрейн вздохнул:

— Будем надеяться, что молодчики станут в дальнейшем держать себя в руках!

На следующее утро еще одна ночь была позади. Ночь без особых приключений, когда созвездия висели так низко, что, казалось, можно схватить их рукой, а ясная луна купала «Альбатрос» в своем серебряном свете. Западное море не держало на них зла, а беспредельные дали, покой и умиротворенность, окружавшие их, нашептывали, что никогда ничего другого и быть не может. Витус и О’Могрейн сидели на корме и наслаждались чем-то похожим на будничный день на борту. Вахтенные смены работали исправно, судно бежало ровно, люди трудились рука об руку, даже Бентри и Фрегглз. Заботы о завтрашнем дне были позабыты…

Вдруг с бута донесся пронзительный крик Фебы:

— Боже милостивый! Там впереди, там рыба! Уф, какая рыбина! Черная и серая! А может, и не рыба! — Она в возбуждении повернулась к Амброзиусу. — Отец, отец, я вижу рыбищу! Ух, как она торчит из воды! Да там, там, впереди! Не видите, что ли?

Все вздрогнули и посмотрели вперед. Амброзиус вскарабкался на банку, выпрямился, с трудом удерживая равновесие, во весь свой рост и приложил ладонь над глазами. Долгое время он молчал.

— Ну, святой отец, что там? Ну видите или нет? — подпрыгивала Феба внизу.

— Да, и вправду, вижу что-то плывущее к нам, — наконец-то произнес монах, крестясь.

— Ну? И что? Что это?

— Человек на чем-то вроде плота.

— Осторожно, поднимайте осторожнее! Может быть, он тяжело ранен! — Витус, передав румпель О’Могрейну, пыхтел подле брата Амброзиуса, перетаскивая человека без сознания через борт и укладывая его на скамью.

Хоть парнишка и не был тяжелым, это удалось им только с третьей попытки. Тяжело дыша, Витус распрямился. И лишь теперь ему пришло в голову, что Фрегглз, все время околачивавшийся рядом, и пальцем не шевельнул, чтобы помочь.

— Фрегглз, черт побери, — вырвалось у него, — стоишь здесь сложа руки! Нет, чтобы помочь! Что ты там размышляешь?

Фрегглз скривил губы и смачно плюнул в море.

— Что я думаю? Думаю, нам не нужен еще один рот на борту — вот что я думаю! У нас и так не хватает жратвы. Лучше бы подумали, кого можно выкинуть за борт.

Витус оторопел. Какой бес вселился в парня? Откуда такое человеконенавистничество? Что это: отчаяние? Злоба? Страх? Конечно, их положение радужным не назовешь, скорее уж безнадежным, но это не дает права на такое пренебрежение человеческой жизнью! В конце концов, Фрегглзу было не лучше и не хуже, чем всем остальным.

Амброзиус опомнился первым:

— Твоими устами говорит сатана, несчастный! — пророкотал он. — Никакому христианину не пристало выражать подобное даже в мыслях! И твоя душа будет проклята, если ты немедленно не покаешься…

Фрегглз прервал его речь, неведомо откуда выхватив нож:

— Разве? А ну-ка, глянь, отец мой! — Черты матроса исказила гнусная усмешка. — И кирургик, и штурман пусть посмотрят! Ага, вам не мерещится: у Фрегглза есть нож! Хороший, длинный нож. Йо-хо-хо! Ну что вытаращил зенки, ты, горбатый мешок? У того пирата в воде было два ножа! Хо-хо-хо! Да, два! И один из них у Фрегглза! И Фрегглз сейчас покончит с этим фарсом! — Он изрыгал с ядом фразу за фразой. — Витус из Тра-ля-ля и штурман О-гу-гу-гу! Вы, важные птицы! Ваше время кончилось! Я беру командование на себя! И первое, что я сделаю, выкину этого недомерка за борт! — Направив острие на Витуса и монаха, он рывком вздернул бессознательного мальчишку вверх.

— Нет, не кинешь! Оставь его в покое! — Фрегглз на секунду опоздал, и это оказалось роковой секундой. Потому что Феба воспользовалась ею, чтобы подсечь мятежника сзади.

Рожа Фрегглза, все еще полная самодовольства, приобрела дурацкое выражение, когда он попытался удержаться на ногах. Он глупо замахал руками, выронив при этом нож, который крутой дугой полетел в волны. Сам он, споткнувшись о планширь, полетел вслед за ним секундой позже. Он еще пытался вынырнуть, заглатывая воду и шумно отфыркиваясь, но потом не выдержал:

— На помощь! На помощь! Я не грлллл… не грлллл… не умею плавать! Помогите-е-е!

— Спасибо, мисс Феба! Это было великолепно. — Витус опомнился быстро. — Магистр, Энано, Бентри, бросьте ему канат за борт! А потом привяжите тем же канатом к мачте. Пусть пока побудет там! Позже посмотрим, что с ним делать. Он явно не в себе и опасен для всех нас.

Витус склонился над спасенным. По одежде он был обычным матросом. Юношеские щеки, покрытые еще легким пушком, глубоко ввалились. Витус оценил его возраст: не больше семнадцати.

— Мальчик, слышишь меня, мальчик?! Эй, парень! — он взял узкое серое лицо в свои руки и пристально посмотрел в полузакрытые глаза.

Никакой реакции. А за его спиной началась возня. Очевидно, поднятый на борт Фрегглз сопротивлялся тому, чтобы быть привязанным. Но у Витуса сейчас не было времени заниматься им. Не оборачиваясь, он крикнул:

— Брат Амброзиус, успокойте наконец буяна! Как вы это сделаете, мне безразлично, только сделайте это!

— Рад стараться, кирургик!

Вслед за этим раздался глухой шлепок, сопровождаемый увещеваниями Амброзия:

— Кто скоро помог, тот дважды помог, сын мой!

А чуть погодя:

— Господи, прости бедному грешнику его прегрешения, он прочтет как покаяние пять раз «Ave Maria»!

И еще погодя:

— Ты прав, пять слишком мало. Бедный грешник прочтет Ave Maria десять раз.

— Эй, парень, давай ответь! — Витус снова и снова пытался оживить юнца.

Наверное, прошла вечность, пока его веки не начали подрагивать, рот его открылся, снова сомкнулся и наконец изверг нечленораздельные слова.

— Что? Что, мальчик? Не понимаю тебя!

— Г…где-е я-а?

— На борту «Альбатроса», самодельного парусника. Мы, как и ты, потерпели кораблекрушение, после того как на нас напали пираты. — Глаза несчастного широко раскрылись и уставились опрокинутым взором. — Не пугайся! Это было давно. Но мы встретимся еще на узкой дорожке, я поклялся себе, что еще посчитаюсь с этим негодяем с квадратной челюстью!

— Джон-Челюсть!

— Что ты говоришь?

— Великий Боже, Джон-Челюсть! Это был он! — прошептал юноша и положил дрожавшую руку на сердце.

Витус увидел, что на его руке зияет отвратительная, воспаленная от соленой морской воды колотая рана.

— Успокойся, — твердо сказал он. — Так, значит, этого господина зовут Джон-Челюсть? И это ему мы обязаны всем, что произошло? Видит Бог, я этого имени по гроб жизни не забуду! А если уж мы заговорили об именах, то меня зовут Витус из Камподиоса и я капитан этого судна. А как твое имя, мальчик?

— Хьюитт, сэр, — прошептал юноша. — Хьюитт.

Перед обедом набежали кучевые облака, и солнечный свет померк. Подул ветер. «Альбатрос» держал курс на полрумба южнее веста — не совсем идеально, как констатировал О’Могрейн, бросив взгляд на компас, но вполне приемлемо, потому что с их самодельным парусом не особенно-то поймаешь ветер.

На судне воцарилась напряженная атмосфера. И все из-за Фрегглза. После того как его привязали, он не переставая выкрикивал самые грязные ругательства в адрес Витуса и О’Могрейна.

— Не обращайте внимания, кирургик, — сказал О’Могрейн. — Знаю я эту породу. Вечно бунтуют, правда, в основном склочничают за спиной, но уж когда полагают, что пришел их час, широко раскрывают пасть.

— Надо решить, что с ним делать, — ответил Витус. — Не можем же мы его все время держать привязанным.

— Господи, конечно, не можем! Тем более если — упаси Пресвятая Богородица! — погода испортится.

Хьюитту, который лежал поперек банки, слава Богу, стало легче. Во время утренней вахты Витус беспрестанно через определенные промежутки времени вливал ему воду с помощью Магистра и Амброзиуса. Фрегглз то сыпал проклятиями, то брюзжал, что нечего растрачивать питьевую воду на дохляка.

— Если не замолчишь, Фрегглз, вставим тебе кляп! — пообещал Витус.

То, что Хьюитту стало лучше, было особенно заметно по его глазам. Они снова стали ясными, хоть в уголках и притаилась боль. Он смотрел осознанно и озабоченно в склонявшиеся над ним лица.

— Дай я осмотрю твою рану! — Витус взял его руку и осторожно подвигал ею. — Лучезапястный сустав работает нормально.

Хьюитт со свистом втянул воздух.

— Конечно, ты испытываешь сильную боль, но тебе еще здорово повезло. Удар ножа, а именно об этом свидетельствует характер раны, прошелся насквозь, не задев мышцы, кость и сухожилия. — Витус согнул его пальцы. — Да, и здесь, кажется, все в порядке. Можешь сам двигать пальцами?

Хьюитт, хоть и с трудом, сделал это.

— Очень хорошо! — Кирургик наклонился и обнюхал рану. — Рана чистая, как я и думал, опасности гангрены нет. Но, наверное, сильно жжет, да?

Хьюитт кивнул.

— Это из-за морской соли.

Витус слегка раздвинул опухшие края раны. В ней блеснули кристаллики соли. Тогда он смочил небольшой тампон малым количеством драгоценной влаги и стал промывать рану, то и дело притягивая к себе руку Хьюитта, которую тот от боли отдергивал. Наконец Витус закончил.

— Большего не могу для тебя сделать, Хьюитт.

Едва он это произнес, с буга раздался пронзительный голос:

— Можете перевязать ему руку, кирургик, — трещала Феба. — Здесь еще можно оторвать полоску — все лучше, чем ничего, а мое платье так и так уже выглядит, как балахон на пугале!

— Можем еще и помолиться, — добавил Амброзиус. — И поблагодарить Господа, что спас тебе жизнь. Только сначала расскажи нам, если хочешь, как все произошло.

— Хорошо, святой отец.

И, пока Витус накладывал на руку повязку, Хьюитт принялся повествовать. Он говорил негромко, запинаясь, часто прерываясь от слабости. А когда закончил, слушатели долго молчали. Потом Витус сказал:

— Ты, Хьюитт, точно так же, как и мы, жертва этого дьявола Челюсти. Но благодаря твоему рассказу мы его теперь знаем лучше, и это поможет нам его уничтожить, когда он попадется.

Прошло три дня, а Фрегглз все не унимался в своих поношениях и богохульстве. Только-только все думали, что он угомонился, и собирались отвязать его, как он начинал заново. Он становился в тягость. Упрек, который он когда-то бросал Хьюитту, теперь, когда паренек поправился и мог нести вахту, относился к самому Фрегглзу: он стал бесполезным едоком. И ему не могли вернуть разум ни увещевания, ни молитвы. Напротив, как только отец Амброзиус начинал вечерний молебен, который давно стал всем привычен, Фрегглз принимался орать и мешать. А когда следующим утром во время вахты с четырех до восьми монах закончил утреннюю молитву зычным «Амен!», и вовсе разразился безумной бранью:

— «Амен», «амен», «амен»! Осточертел ты мне со своим дерьмовым Богом! Пусть сотворит чудо, если он есть, твой Бог! Пусть пошлет дождь или бочки с бренди! А еще лучше с золотом! Золото! Золото! Золото! Я люблю золото! Такое блестящее! Такое гладкое и тяжелое!.. — Он задохнулся, а отдышавшись, завопил еще пуще: — Гладкое, как ляжки девственницы, как ляжки девственницы, которая блудит с сатаной!

— Ну все, хватит! — Брайд, который был человек богобоязненный, забыл все на свете, бросил шкот, одним прыжком подскочил к мачте и дал богохульнику в зубы.

— Стой! «Мне отмщение, и аз воздам», — говорит Господь! — остановил Брайда, замахнувшегося еще раз, Амброзиус.

— Гладкое, как ляжки девственницы, как ляжки девственницы, которая блудит с сатаной… Сверху, снизу, раз, два, раз, два, еще, еще! Пекло, пекло, жарко, жарко, йо-хо-хо! Жарко, как между ног у девственницы, которая блудит с сатаной!

— Да он сошел с ума! — ахнул Магистр, взмахнул руками, потерял равновесие и свалился между бухт, бочонков и прочего, потому что «Альбатрос» так закачало, что планширь грозился уйти под воду.

— Точно, сошел с ума! Совсем помешался, а, Филлис?

— Да, да, помешался.

— Уи-уи, свихнулся!

Бентри угрюмо молчал.

Опомнившийся О’Могрейн, который держал румпель, стремительно подхватил шкот, пока не случилось несчастья. А потом покачал головой:

— Надо заткнуть Фрегглзу глотку!

— Это мы сейчас и сделаем, — мрачно заверил его Витус. — Мисс Феба, можно попросить у вас еще полоску материи?

— Конечно, можете, кирургик! Уж не знаю, чего бы еще охотнее я вам сейчас дала! — Феба, отрывая еще один лоскут от своей юбки, принялась бранить Фрегглза: — А на твоем месте я бы постыдилась, Фрегглз, постыдилась бы, клянусь костями моей матери! Под землю бы со стыда провалилась!

— Спасибо! — Витус взял лоскут, скрутил его жгутом.

— Сверху, снизу, раз, два, раз, два, еще, еще! Пекло, пекло, жарко, жарко, йо-хо-хо! Жарко, как…

Витус попытался засунуть ему кляп в рот, но Фрегглз дико замотал головой, не давая это сделать. Тогда Амброзиус и Брайд схватили его голову и зажали ее, как в тиски.

Витус снова попытался и снова безуспешно — богохульник сцепил зубы мертвой хваткой.

— Нажмите большими пальцами вот здесь, — он ткнул пальцем в место перед ухом, где соединялись верхняя и нижняя челюсти.

Плотник и монах проделали это, не слишком церемонясь. Рот Фрегглза открылся:

— Жарко, как между ног у девственницы, которая блудит с ссссттт…

Наконец-то кляп занял свое место.

— Уф, ну вот вам, пожалуйста: cessente causa, cessat effectus! — тяжело дыша, изрек Магистр. — Устрани причину — устранится и действие. Фу, но сделать это непросто.

Витус уже собирался заняться своими делами, как в его мозгу неожиданно пронеслась ужасная мысль. Причиной тому были глаза Фрегглза. Они налились кровью и сверкали лихорадочным блеском. Он вгляделся в них еще раз, а потом положил руку на лоб несчастного бунтаря. Он пылал жаром. Да, это лихорадка! Полный дурных предчувствий, он внимательно осмотрел лицо Фрегглза со всех сторон. Точно пока не скажешь, но, кажется, кожа приобрела желтушный оттенок.

Резко развернувшись, Витус поспешил на корму, где прилежный О’Могрейн уверенной рукой снова направил «Альбатрос» по ветру. Кирургик сел и попытался упорядочить бурлящие мысли. То, что он увидел, внушало самые серьезные опасения. Того, что он предполагал, не должно было быть, не могло быть! Отче наш, сущий на небесах!.. Да минует нас чаша сия!..

— У тебя лицо такое пасмурное, как три дня непогоды! — Маленький ученый, пыхтя, опустился рядом с ним. — Хотя дождичка бы не мешало, дождь можно испить!

Витус не шелохнулся.

— Эй, да в чем дело?

Витус молчал.

— Давай, говори! Нет ничего такого ужасного, чего бы ты не мог мне сказать. Итак?

Витус колебался. Если его предположение подтвердится, не спасет уже ничего. Он понизил голос до едва различимого шепота:

— Я сильно беспокоюсь из-за Фрегглза.

— Ну так что? Мы все беспокоимся…

Магистр не закончил мысли, потому что Фрегглз вдруг издал сдавленный вопль, от которого мурашки побежали по телу, и начал давиться. Он хрипел, булькал, лицо его побагровело.

— Его рвет! — Витус сорвался со своего места.

В мгновение ока он был уже рядом с Фрегглзом, запрокинул его голову и выдернул кляп. За ним вырвался поток рвоты, перемешанной с кровью, и хлынул на решетчатый настил шлюпки. В воздухе повис тяжелый запах сырой печени только что забитой скотины. Фрегглз жадно хватал ртом воздух. Новый приступ рвоты потряс его, и вместе с блевотиной из его глотки вырвалось:

— Жарко, как между ног у девственницы, которая блудит ссс…

Следующий приступ заставил его замолчать. Он так ослабел, что безвольно висел на веревке с опущенной на грудь головой.

— Развяжите его, — приказал Витус. — Он болен. Я дам ему воды.

Позже, когда друзья снова сидели на корме, Магистр спросил:

— Думаешь, у Фрегглза что-то серьезное? Что-то, что стало причиной его безумия? Ну говори же!

— Боюсь, что у него черная рвота.

На следующий день кожа Фрегглза приобрела отчетливо желтый цвет, к тому же разбухла наподобие жабьей. Его мучили тяжелые головные боли и боли в спине, то и дело его рвало. А поскольку его желудок уже давно был пуст, шла только темная желчь. Он быстро угасал.

Медикаментов не было, и лечение было невозможно. Витус мог давать ему только воду, маленькими порциями по многу раз на дню, что хоть как-то облегчало плачевное состояние больного.

Через сутки Фреггз впал в горячечный бред, с закрытыми глазами бормотал бессвязные речи, не раз пытался заводить зловещее непотребство о девственнице и сатане, но закончить этот вздор у него не хватало сил, чему, честно говоря, все на борту были рады.

Двадцать четыре часа спустя он был уже настолько слаб, что едва мог дышать. А на следующий день умер.

Брат Амброзиус — уж никак не друг умершему! — собрался с духом, попросил у Господа прощения, что так мало имеет сочувствия к судьбе усопшего, и помолился:

Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня… Амен!

Он не до конца прочитал двадцать второй псалом Давида, потому что необычайно плохо чувствовал себя в тот день. Лоб его был в жару, и ему пришлось сесть, после того как закончил молитву.

То же творилось и с Брайдом, и с Коротышкой, которых тошнило и кружилась голова.

Витус также чувствовал, как тупая боль поселилась в затылке. Сначала он не хотел этого признавать и говорил себе, что все это лишь последствия удара — шишка по-прежнему украшала его голову, — но вскоре вынужден был признаться, что обманывает себя и что он так же заразился черной рвотой, как и все остальные.

Его трясла лихорадка, когда он держал журнал на ветру, для того чтобы высохли чернила. Потом захлопнул его и запер в шкап вместе с чернильницей и пером. Он с трудом владел собой, руки дрожали, его то знобило, то бросало в жар. Черная рвота! Кроме него, Амброзиуса, Брайда и Коротышки явные признаки заразной болезни были и у штурмана О’Могрейна, и у Бентри. И все-таки отважный О’Могрейн в одиночку продолжал вести «Альбатрос» правильным курсом. Странно, что Хьюитт и обе девушки были по-прежнему здоровы. Они что, заговорены от заразы? Правда, бытовало мнение, что раз переболевший черной рвотой, больше ею не заражался. Говорили еще, что она переносится комарами. Комарами? Но откуда, Боже всемогущий, взяться комарам на просторах открытого океана, где не видно даже вездесущих чаек?

Комары? Нет. Но, может быть, их личинки?

Его колотило. И не только из-за лихорадочных мыслей, но и потому, что ему вдруг стало страшно холодно.

Из личинок появляются комары. На всем белом свете, лишь бы было достаточно тепло. А личинки могли путешествовать вместе со шлюпкой. Или на двери, которая служила Хьюитту плотом…. Он взял себе на заметку при следующем удобном случае расспросить Хьюитта и девушек, не переболели ли они однажды желтой лихорадкой. Сейчас же его зубы выбивали барабанную дробь, а тело тряслось от пят и до макушки. Но он не имеет права болеть. Он же врач! Врач, который не может исцелить себя сам, ломаного гроша не стоит! Как он сможет помочь друзьям и товарищам, если сам будет лежать пластом? Смешно! Сейчас, сейчас он им поможет, только приляжет на минутку под теплый такелаж на дне шлюпки, только на минутку! На минутку…

— Эй, Хьюитт, не можешь рулить чуть поровнее? Чё, думаешь, суп сам по себе держится в миске?

— Прости, Феба, не получается. Но зато мы идем сейчас верным курсом, на запад, прямо на запад!

— Да? Ну ладно, видно, дело в волнах. Сегодня такие волны и ветер дует, как ошалелый. Но главное, что мы идем вперед, на запад, да, это главное, а, Филлис?

— Да-да, главное.

— Брайд скоро помрет, голову даю на отсечение, если это не так!

Филлис ничего не сказала.

— Да и другие на ладан дышат. — Феба с остервенением мешала суп. — Особо плох О’Могрейн. Его опять кидает то в жар, то в холод и снова вывернуло наизнанку. И это продолжается неделю, целую неделю! Он прям весь истаял. Я так боюсь за него! — Она попробовала свою бурду. — Хм, а ничего! Чуток хлеба и бобов в размазню капитана… А главное, последние капли пресной воды и вот вам то, что, может быть, не самое изысканное блюдо для дам, но тоже ничего… совсем ничего… Боже, надеюсь, это им поможет!

Филлис испуганно кивнула.

— Суп должен быть горячим, Филлис, понимаешь, горячим! А то нет Пользы… Подложи дров, но сухих, слышишь, сухих!

Филлис послушно добавила на жаровню щепы и чурок. Их тут же облизали языки огня. Затрещало, зашипело, задымилось.

— Варить суп в бадье, а, Филлис, в бадье! Ни одному мужику не пришло бы такое в голову, уж можешь мне поверить…

Утром этого дня Феба споткнулась о деревянную бадью, валявшуюся возле больных.

— Чума тебя забери! — выругалась она, потирая ушибленный палец. — Полетишь у меня за борт!

Она схватила обидчицу и размахнулась, но, увидев обитое железом дно, остановилась. Ей в голову пришла идея:

— Будь я неладна, ведь из этой лоханки выйдет чертовски хороший котелок!

Щепа никак не хотела приниматься. Филлис пошебуршила щепкой аж до самого дна и беспомощно пожала плечами.

— Пусти-ка! — Феба сняла всю щепу и принялась усердно раздувать угли. — Видишь, вот так надо. Огню нужен воздух, понимаешь, воздух…

Феба еще раз помешала суп, сняла пробу, рыгнула, не разжимая губ, и, похоже, осталась довольна.

— Ну начнем, а?.. Постой-ка, постой! Чуть не забыла моего любимчика! — Она повернулась к баковой банке. — Эй, Джек, старый задира, все еще жив?

Петух распушил перья и склонил голову набок, а потом выдал порцию помета. Феба усмехнулась:

— Тоже ответ. Радуйся, что не ты торчишь в этом котелке. Но все может случиться.

Петух постучал клювом по дну своей клетки.

— Что, нет здесь червячков? Я тебе уже тыщу раз говорила, а если бы и были, давно варились бы в моей бадейке. Цып-цып-цып! — она просунула палец сквозь прутья, и петух осторожно стукнул по нему клювом. — Помнишь, как ты меня в первый раз клюнул, ты, изверг? Да ладно, кончено и забыто! Феба не злопамятна, подожди-ка… — Она сунула руку под бак, где в ящике хранились последние крохи галет. — На-ка, поклюй! Только это последние, имей в виду! Крошки тебе, размазня нам. А как все слопаем, будем питаться воздухом.

Но так далеко дело еще не зашло. Феба была по натуре девушкой жизнерадостной и жила сегодняшним днем. «Завтра» было для нее за туманной дымкой, а что касалось отдаленного будущего — все в руце Божией!

Когда командование судном как-то само собой легло на нее, она тут же определила лежащим в лихорадке полный рацион. Не больно-то много это было, тем более что они так ослабели, что не могли прожевать черствый хлеб и бобы. А рыба, которую время от времени ловил на удочку Хьюитт, мало разнообразила их меню, потому что в отсутствие сковороды или решетки, большей частью обугливалась на открытом огне. Есть рыбу сырой Феба решительно отказалась. Скорее она умрет, чем проглотит кусок этих «свиных потрохов»! Теперь же, когда у них есть котелок, все пойдет иначе. В нем рыбу можно будет сварить, если, конечно, будет вода. А надежда на это была. За последние дни два-три раза проливался дождь, правда, такой короткий, что Фебе не так уж много удавалось набрать.

— Ну ладно, приступим! — повторила она. — Где твоя кружка, Филлис? Давай! Дамы, вперед! — Она зачерпнула деревянной посудиной подруги из котелка. — Эй, Хьюитт, ежели сумеешь чуток закрепить румпель, тоже получишь глоток супа. Сможешь?

Хьюитт смог. Как вихрь перенесся он на нос и получил свою порцию. Когда все трое подкрепились, Феба распорядилась:

— Хьюитт, давай, возвращайся к румпелю и постарайся вести челнок как можно ровнее. А мы с Филлис вольем размазни нашим болезным, чтоб у них поднабралось силенок!

«Болезными» были Амброзиус, Коротышка, Магистр, Бентри, Брайд, О’Могрейн и Витус. Все они выглядели скорее мертвецами, чем живыми. Отощавшие, жалкие, с всклокоченными бородами и опухшими лицами. И у всех были типичные симптомы черной рвоты: сильный жар, озноб, головные боли, мучительная жажда, боли в эпигастральной области и беспрерывная рвота с землисто-кровяными рвотными массами. Они бредили и почти не приходили в себя. Брайду и О’Могрейну было хуже всех. Они были первыми, на ком Феба испробовала холодный освежающий компресс на лоб из лоскута от ее рукава, смоченного в прохладной морской воде. Похоже, средство помогало, но платье уже все ушло на лоскутки, так что другим было помочь нечем, а она сама с этой поры носила панталоны, рубашку и камзол покойного Фрегглза — костюм, который, надо сказать, придавал ей неотразимо грациозный вид.

— Так, первым у нас брат Амброзиус. Святой отец, слышишь меня? Тут у меня кое-что вкусненькое! Сама приготовила.

Она уже давно перешла со всеми на «ты», это получилось само собой. Страдания, зловоние, беспомощность, страх — все это сблизило Фебу с ними. Разница в положении и учености уже ничего не значила. Они были теперь просто человеками, горестными человеческими существами.

Амброзиус пробормотал что-то нечленораздельное. Он лежал поперек первой банки, голова его покоилась на куче ветоши. Феба просунула руку под его затылок, легонько приподняла его и прижала щекой к своей полной груди. Она делала это сознательно, потому что давно убедилась, что на мужчин в минуты их горестей, когда они только поскуливают и лепечут, это действует успокаивающе. Может, потому, что все мужчины по сути своей дети…

— Подай-ка мне кружку, Филлис! — Феба протянула свободную руку. Когда ее рука так и осталась пустой, она удивленно взглянула на подругу. — В чем дело, Филлис? Почему не даешь? Ах, хочешь сама напоить его супом? По мне, так воля человеческая — его Царствие Небесное. Всегда так говорю, это вроде из Библии. Из Библии ведь, а, Амброзиус?

Монах открыл глаза. Феба вгляделась в помеченное болезнью лицо. Кожа да кости остались от крепкого мужика, но, похоже, хуже ему не стало. Хороший знак! Перед тем как черная рвота свалила кирургика, он успел объяснить ей слабеющим голосом, что каждый день, отвоеванный у лихорадки, увеличивает шансы больного на выздоровление.

— Ну и плевать, и Бог с ним, из Библии это или нет, да? Главное, чтоб ты выздоровел!

— Volente Deo, — проскрипел Амброзиус.

— Чё? Чё ты говоришь? Знаешь, я ведь никогда не понимала вашу латинскую тарабарщину.

Амброзиус тщетно попытался издать еще хоть звук.

— Да ладно, брось, коль не можешь, не переутруждайся! — Феба еще крепче прижала голову монаха к груди. Это выглядело так, словно она качала ребенка. — Брось ты, брось ты, брось ты…

Филлис крепко сжала губы.

— Если… воля Божья… — чуть слышно прошептал Амброзиус.

— «Если воля Божья»? На что воля Божья? Ах, чтоб ты выздоровел? Ты выздоровеешь, обязательно выздоровеешь, уж я-то тебя знаю!

И это было правдой, то, что она знала. В своих бредовых видениях монах выболтал многое о себе и своей родине. Пусть Феба и не все поняла, потому что он большей частью бормотал по-немецки, но все же сообразила, что он происходит из богатой купеческой семьи и вырос в достатке и роскоши. У него было семеро братьев и сестер, а он оказался единственным, кто так сильно принял к сердцу Создателя, что пожелал провести свою жизнь в уединении за монастырскими стенами. Годами позже он вознамерился вернуться в мир, чтобы нести людям Слово Божье…

— Хорошо, хорошо, Амброзиус! А сейчас давай-ка глотнем кой-чего вкусненького. Жирный каплун ничто по сравнению с этим, говорю тебе. Очень-очень вкусненького, правда, Филлис?

— Да, да, вкусненького.

Филлис поднесла кружку так, чтобы Амброзиус мог самостоятельно глотать помаленьку согревающий суп.

— Ну вот, а теперь поспи немножко. Сон — лучший лекарь, как говорили у нас в пуб… э-э… в доме.

Феба перебралась за монаха, к маленькому ученому, и положила его на свою грудь.

— А вот и мы, Магистр! Ты меня слышишь? Слышишь?

— Не голоси ты так, — прошептал иссохший ученый, не открывая глаз.

Феба вгляделась в бледный шрам в форме креста на лбу своего подопечного. Этот рубец — она теперь знала это — остался у него после ужасных пыток в застенках инквизиции, где судьба свела их с кирургиком.

— Это я голосю? Тьфу, голошу… То есть… Да ну тебя!

Маленький ученый открыл глаза, сощурился и попытался усмехнуться:

— Дражайшая… — слова давались ему с трудом.

— Знаешь что, Магистр, лучше помолчи! Есть ты должен, есть! Это сейчас поважнее будет. — Она влила ему супу, потом еще, и с удовлетворением смотрела, как он мало-помалу опоражнивает кружку. — Филлис, будь ангелом, положи ему на лоб компресс. Как он потеет, я еще сроду не видела!

Хорошенько пропотеть — это она знала — было очень полезно в борьбе с болезнью. И если он будет продолжать в том же духе, то обязательно поправится.

Вот и Энано. Про малыша она знала мало. Он тоже говорил в бреду, но все на каком-то дурном языке, который понять было еще труднее, чем обычно. И все-таки Феба ухватила, что Коротышка вел жизнь изгоя, пока не встретил кирургика и Магистра.

— Ну, горбушка, курносый нос, рыбьи губки, Феба с тобой. — Его она положила, как ребенка, себе на колени. — Феба сварила для тебя супчик, который тебе будет бархатом по пузу! Так ведь ты говоришь, ежели тебе чё нравится?

Кроха молчал. Она сняла повязку с его лба и пощупала губами лоб. Обрамленный копной рыжих волос, он был горячим, но не пылающим жаром.

— Ха, да мы сбили тебе жар, клянусь моей дурной головой! Да и вообще ты выглядишь молодцом! Чегой-то ты молчишь, мешок с костями?

— Уи-уи… — еле слышно пролепетал малыш.

— Ну а я что говорила? Можешь ведь! Если снова нахальничаешь, значит, здоров! А я и рада! — Она напоила его супом из вновь наполненной Филлис кружки и бережно уложила крохотное существо к подножию мачты. — А теперь Фебе надо дальше. Ты ведь не единственный, кому нужна Фебина гр… э… Фебин уход, понимаешь?

— Грамерси.

— Грамер… что? — Феба, которая уже сделала шаг дальше, обернулась. — Чёй-то ты опять придумал?

— Гран мерси — большое спасибо…

— Ах, это… Да ладно, чего там! Рада была услужить!

— …госпожа полюбовница…

Феба уперла руки в боки.

— Ах ты, чертов охальник, вот погоди, выздоровеешь — я тебе покажу!..

Но по большому счету она поздравила себя: дело шло на поправку.

Следующий подопечный радости доставлял мало. Это был Брайд. Корабельный плотник лежал по левому борту перед кормой, скрючившись, как червяк. И, как червяк, извивался он все последние дни от болей, которые скручивали его снова и снова. С Брайдом дело обстояло худо, очень худо. Поначалу три или четыре дня после того, как он слег, она еще надеялась, что ему, как и другим, мало-помалу станет лучше, но потом надежды оставили ее. Он уже несколько дней не мог помочиться, и это было дурным признаком. Похоже, его почки больше не функционировали, а может, что другое было в его организме не в порядке, — она мало что понимала в этом.

Феба согнулась в три погибели, потому что кроме Брайда здесь, у кормы, распластались еще Бентри, О’Могрейн и кирургик, а кроме того, сидел Хьюитт, который управлял «Альбатросом». Присев на корточки, она взяла голову плотника в свои ладони.

— Ах ты, бедолага! — пробормотала она, потом оттянула веко и посмотрела на зрачок. — Мутный, что твой плевок! — констатировала она и принялась покачивать его, как и каждого из больных. — Эй, Брайд, это Феба, Феба это! Ты меня слышишь?

Брайд не проявлял признаков жизни.

— Феба с тобой, эй! — Она прокричала ему прямо в ухо, потому что непременно хотела его пробудить. Если он будет в сознании, значит, хоть не помер.

В конце концов Брайд полуоткрыл мутные глаза и издал нечто похожее на звук:

— Хрррдяяя…

Феба приняла это как ответ.

— Ну и славно, у меня для тебя супчик. Он поднимет тебя на ноги! — Она раскачивала его все сильнее. — Это я тебе говорю, Феба. Была у меня эта проклятая лихорадка, и у Филлис тоже… Тыщу лет назад, в Плимуте… и мы еще как справились с ней, а, Филлис?

— Да, да еще как, — Филлис протянула кружку с дымящимся супом.

— А теперь глотни-ка, Брайд, и мир покажется другим! Ну, Брайд!

Но челюсти Брайда были так плотно сомкнуты, что Фебе не удалось влить ни капли через его сжатые зубы.

— Не хочешь? Ну ладно. Может, потом.

Она попыталась придать голосу бодрую нотку, но это ей плохо удалось.

— Ты поправишься, обязательно поправишься. Тебя ведь зовут Джошуа? Хорошее имя! Знаешь, а в Библии тоже есть Джошуа. Я не больно-то знаю Библию, но помню эту историю с Джошуа. Хочешь послушать? — и, не дожидаясь ответа, Феба начала: — Тот Джошуа был сыном одного человека по имени Нав. Да, Нав его звали, смешное имя, да? Ну да ладно! Так вот, этот Джошуа Навин был слугой Моисея… пока что понятно? А Джошуа — тот перевел евреев через Иордан. Это такая река, понимаешь? Двенадцать камней взял он, или что-то вроде этого, чтобы они не замочили ноги. У того Джошуа не было земли, а она ему была нужна, и поэтому он завоевал Иерихон, понимаешь? Иерихон — это город. Может, ты о нем слышал? Его посланцы все время трубили вокруг стен… семь дней подряд. А кто такое выдержит? Ну а на седьмой день они еще все разорались. Вот стены и рухнули, вроде как сами по себе. Так они завоевали Иерихон и всех поубивали: людей, ослов, овец и другую скотину и оставили в живых только одну шлюху, слышишь, шлюху по имени Раав. Видишь, шлюха еще не самая пропащая! И все это он сделал, потому что Господь помогал ему. А тебя, Брайд, тоже зовут Джошуа, и тебе тоже поможет Господь. Вот увидишь! Скоро у тебя спадет жар, и лихорадки как не бывало!

Она вздохнула, потому что и сама не верила в это. Положив Брайда обратно, Феба перебралась к кирургику. О нем она теперь знала, что у него есть женщина, которую он любит, потому что в бреду он все время повторял ее имя: Арлетта. Красивое имя. И Феба провела не один час в раздумьях, пытаясь себе вообразить, как может выглядеть женщина с таким именем. Подходит ли она Витусу — вот что заботило ее.

— Бывало, что ты выглядел и похуже, Витус! — грубовато поприветствовала она его. — Это Феба, твоя сиделка. У меня для тебя супчик, да, супчик. Удивлен, а? Сама сварганила! Хочешь глоточек?

Витус едва заметно покачал головой. Его глаза и щеки запали, губы высохли и потрескались.

— A-а… Думаешь, сначала я должна накормить других? Ты есть ты, мой дорогой кирургик, слишком хорош для этого мира. Но своя рубашка ближе к телу, так что давай не дури! Будем есть.

Феба взяла его голову на свой обычный манер и, прижимая его к груди, уловила едва приметную улыбку в уголках губ.

— Клянусь костями моей матери, вчера он еще не улыбался! Ты идешь на поправку, Витус, как и Магистр, и этот охальник горбушка!

Ей показалось, что эта новость ободрила кирургика, он самостоятельно выхлебал суп длинными глотками.

— Тебе не холодно? Нет? Не жарко? Тоже нет? Хорошо. Чё я тебе хотела еще сказать… Я ужасно боюсь за Брайда и О’Могрейна — вот-вот помрут. Вот-вот, понимаешь? Чё я могу для них сделать?

Витус едва заметно пожал плечами и, приподняв голову, с неимоверным усилием прошелестел:

— Молиться… и воды… больше воды…

— Воды! Ну сказанул! Где ж я ее возьму? Хотя, может, скоро соберется дождь, тогда уж… А ты спи, спи пока!

Феба склонилась налево, к О’Могрейну, который лежал почти под ногами Хьюитта. Тот был уже не жилец — это она распознала сразу. И все-таки прижала его голову к груди и нежно погладила по волосам. Они были взмокшими от пота, а из ее глаз на них потекли слезы.

— Проклятье, проклятье, проклятье! — захлюпала она. — И надо же этой суке забрать тебя, О’Могрейн! Тебя, такого сильного и нежного! На свете столько подонков, столько гадов и сволочей! Так нет же! Ей нужен ты, этой старой карге! Не знаю, слышишь ли ты меня еще, но все же скажу… — Она шмыгнула носом еще пару раз, а потом высоко приподняла его. — Помнишь тот день, когда чайка нагадила мне на шляпу? А Магистр сказал, что это к исполнению желания? Знаешь, что я тогда загадала? Я думала только о тебе, когда сказала, что хочу заловить в Новой Испании благородного дона! Дон — это ты, Дональд О’Могрейн! Это ты должен был носить меня на руках, а я была бы тебе верной женой! Да, это правда, О’Могрейн, клянусь костями… О Боже! Боже милосердный! Ты!

Она громко всхлипнула. Все это было слишком! Все, что свалилось на нее в последние дни и с чем ей приходилось справляться самой… Это она оказалась самой сильной, это она взвалила на себя ношу власти, она давала мужчинам утешение и надежду… А теперь ей самой нужно было утешение, и не было никого, кто мог бы прижать ее к своей груди. Только О’Могрейн, а он уже почти распрощался с жизнью… Она ласкала его и гладила по волосам, мокрым от лихорадочного пота и ее слез… И снова ласкала и горевала… Целую вечность. А потом подумала, что остался еще Бентри, которому тоже нужна ее помощь… потому что она в ответе за каждого…

— Надо жить дальше! — прошептала она, оторвала штурмана от своей груди, бережно положила на дно лодки.

А потом, не удержавшись, жарко поцеловала его в губы.