Знахарь II

Глава 10

Ноги отказались слушаться ещё до того, как я открыл глаза.

Не сердце, а мышцы. Бёдра горели так, будто вчера я не спустился в овраг, а пробежал марафон по пересечённой местности. Икры свело, поясница ныла тупой, противной болью.

Я сел на кровати и сразу пожалел об этом. Мышцы живота тоже оказались в списке пострадавших.

Дефицит белка и калорий. Вчерашняя нога Прыгуна была каплей в море после недель каши и сушёных грибов. Тело платило по счетам, которые я выставлял, не имея средств.

На то, чтобы добраться до очага и развести огонь, ушло втрое больше времени, чем обычно. Каждое движение отдавалось в мышцах резкой болью. Утренняя доза Мха заварилась быстро, привычный горьковатый запах наполнил хижину. Я пил маленькими глотками, считая остаток в глиняном горшке.

Три-четыре дня, потом стимулятор закончится. Если грядка не даст результат.

Вышел к грядке.

Утренний воздух был прохладным, с привкусом сырости. Кристаллы над головой едва начинали разгораться, наполняя Подлесок мягким золотистым светом. Где-то в деревне уже слышались голоса.

Я присел у грядки, упираясь руками в колени. Кувшины стояли там, где я оставил их вчера. Первый. Тонкой струйкой по периметру, чтобы не размывать грунт. Второй. Так же методично, как поливал дед свои томаты в подмосковном посёлке сорок лет назад. В другой жизни.

Память подкинула образ: мне семь, лейка с отломанным носиком, земля пахнет летом и удобрением. Бабушка стоит на крыльце и говорит что-то про сорняки.

Я моргнул, отгоняя призрак. Проверил каждый кусок Мха по очереди. Первый, что изменил цвет вчера, держится. Красноватый отблеск в глубине волокон всё ещё заметен.

Пятый слева.

Присмотрелся — матовая серость чуть-чуть отступила. Не так явно, как у первого, но разница была.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Фрагмент 5. Статус: начальная стадия укоренения. Витальность грунта: 5.7 % (+0.1 %)]

Два из двенадцати.

Я позволил себе присесть на корточки и просто смотреть. Бурые подушки на тёмном грунте, тонкая плёнка влаги, камешки-бортики вокруг — ничего особенного, просто земля и растения.

И всё же.

Стук в калитку заставил меня обернуться.

Горт вошёл первым, а за ним Бран. В руках у последнего была кастрюля, накрытая тряпкой.

— Алли велела, — сказал Бран вместо приветствия. Голос у него хриплый, но не от сна, а от чего-то другого. — Сказала, лекаря кормить надобно, а то тощий совсем.

Он поставил кастрюлю на крыльцо. Запах каши просочился из-под тряпки — не просто каша, а с чем-то мясным. Остатки вчерашней добычи.

— Как она?

Бран провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который не выспался, но не по плохой причине.

— Шевелила пальцами ночью. Вот этими. — Он показал на свою правую руку, на мизинец и безымянный. — Сама. Я видел, как она смотрела на них и двигала.

Антидот работал.

— Хорошо, — сказал я. — Зайду к ней после полудня, проверю.

Горт переминался с ноги на ногу. Что-то ещё было — что-то, о чём он не хотел говорить при Бране.

— Чего молчишь? — Бран тоже заметил. — Выкладывай.

— Дрен, — выпалил мальчишка. — Упал с корня на южной тропе. Лежит у Варгана, стонет. Дышать, говорит, больно.

Бран нахмурился.

— Когда?

— Вчера ввечеру Варган его притащил. Я от Илки слышал, тот прибегал к нам за тряпками.

Новый пациент — ещё один расход из тающего запаса.

— Далеко до дома Варгана?

— Рукой подать, — Горт мотнул головой в сторону центра деревни. — Я провожу.

Бран забрал пустую кастрюлю и постоял ещё секунду, глядя на меня.

— За Алли… — он не договорил. Просто кивнул и ушёл.

Дорога к дому Варгана заняла пять минут, но каждый шаг отдавался в бёдрах.

Деревня просыпалась. Мимо мастерской Кирены — она сидела на крыльце, строгала что-то одной рукой, вторая в лубке. Кивнула молча, не отрываясь от работы. Мимо общего амбара — три женщины перебирали сушёные грибы на широком полотне. Одна из них подняла голову.

— Лекарь! А у моего младшого сыпь на руках не проходит третий день уже. Зайдёте поглядеть?

— Зайду после полудня.

Она закивала. Вторая женщина тут же вклинилась:

— А у меня свекровь кашляет который день. Может, тоже?

— Тоже зайду.

Очередь росла. Я становился нужен не для одного кризиса, а для жизни деревни.

Дом Варгана стоял ближе к центру — крепкий, добротный, больше других. Брёвна потемнели от времени, но подогнаны плотно, без щелей. Крыша из толстой коры, скаты крутые, чтобы влага стекала.

Внутри пахло кровью и потом.

Дрен лежал на широкой лавке у стены. Парень лет двадцати, худой, жилистый, с острыми скулами и ввалившимися глазами. Лицо серое от боли, губы сжаты в тонкую линию. Дышал мелко, поверхностно, как человек, который знает, что глубокий вдох обойдётся слишком дорого.

Рядом сидел второй охотник — Илка, приятель Дрена. Ровесник, но шире в плечах и круглолицый. Нервно крутил в руках кожаный ремень, то затягивая, то ослабляя петлю.

Варган стоял у окна. Повернулся, когда я вошёл, но ничего не сказал. Просто посторонился, давая место.

— Что случилось?

— Корень подломился, — Илка ответил вместо Дрена. — На южной тропе, у развилки. Мы возвращались, он первым шёл. Нога соскользнула, и он вниз. Метра три, не больше, но упал на бок.

— На правый?

— Ага.

Я подошёл к лавке и присел рядом. Дрен скосил на меня глаза — в них была боль и надежда пополам со страхом.

— Сейчас посмотрю. Терпи.

Руки легли на грудную клетку. Начал пальпировать. Методично, по рёбрам, сверху вниз. Система подсвечивала, но я работал руками — привычка. Инструменты могут отказать, а пальцы — нет.

Четвёртое ребро — целое. Пятое — целое. Шестое…

Дрен дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

— Тут болит?

— Да, тудыть его…

Седьмое. Восьмое. Оба отдают резкой болью при надавливании, но смещения нет. Линия перелома ощущается под пальцами — неровность, микроподвижность. Без осколков.

Приложил ухо к груди. Справа дыхание ослаблено, но хрипов нет. Перкуссия, звук нормальный, притупления нет. Пневмоторакса нет.

[ДИАГНОСТИКА: Перелом VII и VIII рёбер справа. Ушиб лёгочной ткани. Осложнения: не выявлены]

Повезло.

— Два ребра сломаны, — сказал я, выпрямляясь. — Лёгкое ушиблено, но не пробито. Жить будешь.

Дрен выдохнул. Илка рядом тоже обмяк.

— Чего делать-то? — спросил Варган из-за спины. Голос ровный, деловой.

— Перевязать туго и ограничить движение — три недели не поднимать тяжёлое, не тянуться, дышать животом. Кашлять через подушку, прижав её к груди.

— Три недели? — Дрен скривился. — Да я ж охотник!

— Был. Станешь снова, когда рёбра срастутся. А полезешь раньше — лёгкое проколешь, и тогда я тебе уже не помогу.

Он заткнулся.

Я попросил у Илки тряпки — чистые, длинные полосы. Тот принёс. Начал бинтовать. Техника простая: тугая повязка вокруг грудной клетки, от подмышек до талии, слой за слоем. Дрен скулил, но терпел. Когда закончил и затянул узел, он дышал чуть легче.

— Лежи и не дёргайся. Завтра зайду проверить.

Я отошёл к столу, где стояла миска с водой. Вымыл руки. Варган подошёл, встал рядом, вроде бы случайно.

— Ты на восток собираешься, — сказал он негромко. — Каждый день.

Я не стал врать.

— Куст нужен живым. Канавка забивается, чистить надо каждый день или хотя бы через день.

— Сам не потянешь.

— Не потяну.

Варган помолчал. Смотрел не на меня, а на Дрена, который лежал на лавке, закрыв глаза.

— Я на восток хожу через два дня на третий. Горта возьму с собой, ежели ты мне вот что сделаешь.

— Слушаю.

— Дрена долечишь. Илку посмотришь — у него колено второй месяц щёлкает, ходить мешает. И ежели кто из моих ляжет — ты первый, к кому несут. Не после бабок, не после шептух — первый.

Контракт — не милость, не дружба. Охотничья группа получала штатного медика. Лекарь получал силовое сопровождение.

— Согласен.

Варган кивнул. Повернулся к Илке.

— Покажи ему колено.

Илка замялся на секунду, потом задрал штанину. Правое колено выглядело нормально — без отёка, без покраснения. Я присел, пропальпировал — мениск чуть смещён, не разрыв, но повреждение. При движении появляется характерный щелчок.

— Фиксировать надо, — сказал я. — И компресс холодный, из Мха.

Ещё один расход.

— Зайди ко мне вечером. Сделаю повязку.

Илка кивнул торопливо и благодарно.

Я собирался уходить, когда Дрен подал голос с лавки:

— Лекарь. А вы сами-то здоровый?

Тишина.

— Чего вдруг?

— Да Горт вчера сказал… Вы на корне повисли, белый весь были, как полотно.

Варган смотрел — не вмешивался, но слушал.

Я ответил коротко:

— Мотор барахлит.

Слово Наро. Дрен кивнул — понял буквально, что бы это ни значило для него. Варган, кажется, понял больше, но не стал давить.

Я вышел.

За спиной услышал, как Варган говорит Дрену:

— Лежи и не скули. Наро покрепче тебя был, а и тот не вечным оказался.

К Алли я пришёл после полудня, как обещал.

Дом Брана выглядел иначе — что-то изменилось в атмосфере. Окно приоткрыто, и внутрь проникал свет. На полу — свежие тряпки. Бран сидел на табуретке у изголовья, чистил ловушку. Руки заняты, но глаза на жене.

Алли полусидела. Подушка подложена выше, спина опирается на стену. Лицо бледное, но глаза живые. Смотрела на меня, когда я вошёл.

— Садись, — сказала она. Голос тихий, но не слабый. — Бран, налей лекарю воды.

Бран поднялся, загремел кружкой. Я сел на край лавки.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше, чем вчера. Хуже, чем хотелось бы.

Честный ответ.

Осмотр занял несколько минут. Левая рука — почти норма. Я протянул ей кружку, она взяла, удержала. Чуть пролила воду на простыню, но пальцы слушались.

— Сожми кулак.

Сжала. Разжала. Снова сжала.

— Хорошо.

Правая рука отставала. Мизинец и безымянный шевелились, но слабо, с задержкой, как будто команда от мозга доходила окружным путём. Указательный и средний — норма. Большой тоже.

— Ночью шевелила, — вставил Бран. — Я видел. Сама.

— Вижу. Прогресс есть.

Ноги. Я откинул одеяло, достал иглу — обычную швейную, из набора Наро. Левая стопа: глубокий укол и пальцы поджались. Рефлекторная дуга восстановилась.

Правая. Укол. Ничего.

Ещё раз. Глубже.

Ничего.

Я накрыл ноги одеялом. Алли смотрела на свою правую ногу. Не спрашивала — вопрос был в глазах, молчаливый и тяжёлый.

— Левая заработает скоро, — сказал я. — Через неделю-две. Правая отстаёт, но она не мёртвая. Ты будешь ходить, просто не завтра.

Алли кивнула медленно, как человек, который принимает то, чего не хотел принимать.

Бран скрипнул зубами. Ловушка в его руках дрогнула.

— Сколько? — спросил он. — Сколько ждать?

— Недели. Может, месяц. Нервы восстанавливаются медленнее мышц.

— А может и не восстановятся?

— Может.

Молчание.

Алли первой нарушила его:

— Наро тоже так говорил — честно, не врал, чтобы утешить.

Я повернулся к ней.

— Ты его хорошо знала?

— Как все тут. Он ходил мимо нашего дома каждое утро. Я через окно видела.

Бран хмыкнул, не поднимая глаз от ловушки.

— Баба моя любопытная. Всё видит.

— А ты слепой, — Алли чуть улыбнулась, впервые за всё время. — Помнишь, он тебе говорил про камни?

— Чего?

— Вот. Слепой и глухой. Он говорил тебе: если со мной что, ты к камням сходи. Там моё лекарство растёт. А ты кивал и не слушал.

Бран нахмурился.

— Не помню такого.

— Потому что мужики не запоминают, а я запомнила.

Я подался вперёд.

— Когда это было?

— С год назад или чуть меньше. Наро уже плохой был, медленный стал, дышал тяжко. Но всё равно каждый день куда-то ходил с утра. Носил с собой тряпку, вроде мешочек прижимал к груди. Я думала, что это хлеб.

— А теперь думаешь?

Алли посмотрела мне в глаза.

— А теперь думаю, что он то же самое тащил, что и ты — лекарство своё.

Тысячелистник. Наро знал, что может умереть и пытался передать информацию. Сказал не тому человеку, или сказал слишком расплывчато, или просто не успел.

— Спасибо, — сказал я. — Это важно.

Алли кивнула. Откинулась на подушку, закрыла глаза — устала от разговора. Я поднялся.

— Завтра принесу ещё антидот. Отдыхай.

Бран проводил меня до двери.

— Она встанет?

Я посмотрел ему в глаза.

— Левая нога — да. Правая — не знаю…

Он кивнул.

…

Дома я сел за стол.

Перед глазами полки с банками, горшки с сырьём, глиняные черепки. Свет от кристаллов падал косо, золотистыми полосами на тёмное дерево.

Нужно считать.

Я взял черепок и острую палочку. Начал чертить столбцы.

Ресурс / Запас / Расход в день / Дней осталось

Кровяной Мох. Запас — три-четыре ложки. Расход — полложки на стимулятор, четверть ложки на компрессы (Илка, Дрен, если понадобится). Итого: три дня, может четыре, если экономить.

Антидот для Алли. Суррогат 2.1, три дозы. Расход — одна доза в день. Итого: три дня. Потом — нечем.

Горький Лист. Запас достаточный — сорок с лишним штук. Расход минимальный. Проблем нет.

Синюха. Порошок готов. Заменитель пыльцы. Низкое качество, но есть.

Сухие корни Тысячелистника. Пять штук. Бесполезны без свежего сырья.

Живой куст. Один. На расстоянии трёх часов пути. В зоне, куда смещается хищник.

Я смотрел на черепок. Цифры складывались в картину, и она была паршивой.

Тратил больше, чем производил. Каждый новый пациент — минус ложка Мха. Каждый день минус доза стимулятора. Единственный способ выйти из дефицита, так это дождаться урожая с грядки, а она даст результат через три-четыре недели, которых у меня не было в текущем темпе расхода.

Решение пришло само. Не потому что хорошее, а потому что другого не было.

Мох только на стимулятор и антидот — личный и для Алли. Всё остальное — суррогаты.

Компресс для Илки, Синюха. Менее эффективно, но сработает. Повязка для Дрена просто ткань без пропитки. Ребра срастутся сами, если он не дёрнется раньше времени.

Ребёнок с сыпью — Горький Лист, разведённый в воде. Если дерматит, поможет. Если грибок — хотя бы не навредит.

Я записал решения на черепке. Приоритизация — слово из прошлой жизни, из совещаний в Первой городской, когда не хватало коек и нужно было решать, кого оперировать первым.

Здесь то же самое. Только вместо коек — ложки Мха.

Вечерний полив я сделал быстро. Два кувшина по периметру, проверка каждого фрагмента.

Горт ушёл домой ещё засветло. Дом опустел.

Я сел за стол, перед глазами — стопка глиняных пластин. Огарок свечи давал слабый, мерцающий свет.

Взял двадцать третью пластину — она была целой, в отличие от двадцатой и двадцать первой. Текст плотный, мелкий. Наро писал торопливо, графемы сбивались к концу строк, как будто рука уставала быстрее мысли.

[ЛИНГВИСТИКА: 53 %. Значительная часть текста доступна для интерпретации]

Начал читать.

Тон другой. Не инструкция, не рецепт — личное — дневник.

«…пробовал перенести молодой побег. Выкопал у Камней, принёс в деревню, посадил у стены, где тень и влага. Через пять дней листья пожелтели. Через семь засох весь. Думал, грунт не тот. Добавил перегной. Не помогло…»

Дальше был неразборчивый фрагмент — несколько графем стёрты временем или пальцами самого Наро.

«…понял: свет. Кристаллы над деревней дают золотой, тёплый. А ему нужен холодный, как на Камнях. Синий. Без него не растёт…»

Я перечитал дважды. Свет. Тысячелистнику нужен определённый спектр. На Белых Камнях кристаллы другие — холодный, голубоватый свет, как в операционной. В деревне — золотистый, тёплый. Разница в длине волны.

Читал дальше.

«…но корень жив. Даже когда верхушка сохнет, корень живёт. Держал в тёмной глине [неразборчивый символ] три луны, поливал через два дня. Когда вернул на Камни, пустил новый побег через [неразборчиво] дней…»

Я отложил пластину.

Корень переживает пересадку, если его не выставлять на свет, а держать в темноте — как спящий черенок, как банк семян, как страховку.

Наро это знал, но не воспользовался, потому что у него были все шесть кустов — ему хватало.

У меня один.

Дилемма сформулировалась сама.

Оставить куст на Камнях. Ходить или посылать Горта с Варганом через день. Ждать, пока окрепнет и зацветёт. Срок неизвестен — недели или месяц. Риски: тварь перережет тропу, куст погибнет от случайности, я не доживу.

Или.

Отделить часть корня. Корневой отвод. Принести домой. Укоренить в тёмном месте — подпол, горшок под лавкой. Основной куст останется на Камнях — ослабленный, но живой. Если отвод приживётся, через три месяца запасной источник. Если нет, то потерял время и ослабил единственное растение. Операция по разделению может убить материнское.

Хирургическая дилемма. Резекция — отделить часть органа, чтобы сохранить целое.

Я не принял решения. Встал, прошёл к полке, где лежала тряпка с сухими корнями, и развернул.

Пятый корень — тот, что плотнее и темнее остальных. Понюхал. Горько-сладкий запах — чуть-чуть, на грани обоняния.

Одиннадцать-четырнадцать процентов активного вещества.

Если скомбинировать сухой корень с минимальным количеством свежего материала… Лист? Побег? Хватит ли на одну дозу?

Система не отвечала — слишком мало данных. Рецепт настоя из Тысячелистника не расшифрован.

Пластина двадцать четвёртая. Может, там.

Я положил корень обратно, завернул в тряпку и убрал на верхнюю полку.

Взял двадцать четвёртую пластину и поднёс к догорающей свече. Щурился, разбирая мелкие графемы.

Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Если повезёт.

Свеча оплывала, воск стекал на стол. Я читал.

…

Текст на двадцать четвёртой был другим — снова инструкция, не дневник. Сухой перечень:

«…для укрепления сердечной мышцы: корень Тысячелистника (свежий, промытый), один [неразборчивая мера]. Кровяной Мох (сушёный), половина [неразборчиво]. Вода из родника, не из колодца. Варить на малом огне, пока не…»

Дальше скол. Край пластины отломан, текст обрывался.

Я выругался сквозь зубы.

Рецепт настоя для сердца. Наро записал его, и пластина сломалась. Случайность? Время? Или кто-то уронил?

Двадцать пятая. Схватил, поднёс к свече.

«…пока не станет цвета молодого мёда. Процедить. Пить тёплым, утром и вечером. Курс — [неразборчиво] дней. После перерыв в [неразборчиво], иначе сердце привыкнет и перестанет…»

Фрагменты. Куски. Как пазл с потерянными деталями.

Но главное я понял.

Настой существует, Наро его использовал. Рецепт неполный, но восстановить можно — методом проб, логикой, знанием биохимии из прошлой жизни.

Нужен свежий корень или хотя бы свежий лист — что-то живое от того единственного куста на Белых Камнях.

Дилемма никуда не делась. Ждать или рисковать?

Свеча догорела. Фитиль утонул в лужице воска, огонь мигнул и погас. Темнота заполнила комнату, разбавленная только слабым светом кристаллов, проникающим через щели в ставнях.

Я сидел в темноте, держа в руках глиняную пластину.

Считал дни.

Четырнадцать. Двадцать один. Где-то между.

Я положил пластину на стол. Добрался до кровати на ощупь и лёг.

Ноги гудели от усталости, поясница ныла. Бёдра чуть меньше, чем утром — мышцы начинали адаптироваться.

Тело медленно, неохотно, но привыкало.

Мозг ещё нет.

Я закрыл глаза.

Сон не шёл долго. Лежал в темноте, слушал тишину, чувствовал, как бьётся сердце — неровно, с микропаузами, но бьётся.

Ещё один день.

Потом ещё.

И ещё.

Сколько их осталось, не знал никто, даже система.