Знахарь II

Глава 18

Олень не кричал.

Варган перехватил его за рога левой рукой, коротко дёрнул голову вбок и ударил ножом под ухо. Лезвие вошло по рукоять, и тело животного обмякло, как мешок с зерном. Передние ноги подогнулись, задние ещё дёргались, но это уже была инерция, а не жизнь.

Я стоял в двух шагах и смотрел. Не отворачивался.

Кровь хлынула тёмной струёй, когда охотник расширил рану, подставив бурдюк из оленьей кожи. Густая, дымящаяся на утреннем холоде. Запах ударил в лицо — железистый, тяжёлый, с нотой парного молока. Олень лежал на боку, глаза остекленели, и в них отражались кристаллы в кронах, ещё мутные, предрассветные.

Второй олень стоял в углу загона, прижавшись боком к жердям. Ноздри раздувались, уши прижаты к черепу. Он знал.

— Горт, — Варган не повернул головы. — Бурдюк к печи. Держи в тепле, пока не скажу.

Мальчишка подхватил тугой кожаный мешок двумя руками. Кровь проступила сквозь швы, капнула на утоптанную землю. Горт перехватил удобнее и молча понёс к дому.

— Лекарь.

— Здесь.

Варган вытер нож о бедро оленя и кивнул на восток.

— Пойдём. Покажу, что успели.

Мы вышли через боковые ворота. Утро лежало на деревне серым компрессом, кристаллы в кронах только набирали яркость, и тени были длинными, плоскими. Тропа к восточной стене шла между двумя домами, мимо мастерской Кирены. Ставни закрыты, но из щелей тянуло запахом стружки.

В сорока шагах от частокола, за группой молодых стволов, земля была вскрыта.

Тарек и двое мужчин из деревни стояли по пояс в яме. Грунт действительно мягкий, глинистый, красно-бурый, с прослойками корней. Те, что потоньше, рубили топором. Толстые обходили. Вырытая земля лежала тремя кучами по сторонам, четвёртую сторону оставили чистой. Некое подобие маскировки, ну или мне просто так показалось.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Глубина у неё чуть больше человеческого роста. Стенки осыпались кое-где — рыхлые, ненадёжные.

— Ещё столько же, — сказал Варган. — До полудня управимся.

Я присел на корточки и посмотрел на форму — прямоугольник, ровные стенки, ровное дно. Чисто и аккуратно. Как могила.

— Дно сузь.

Варган повернулся ко мне.

— Чего ради?

— Наверху шире, внизу уже — как перевёрнутое ведро. Тварь провалится, а лапы упрутся в стенки, которые сходятся. Оттолкнуться не от чего, упора нет, стенки давят внутрь. Выпрыгнуть из такой формы в три раза сложнее, чем из прямой.

Я подобрал палку, начертил на земле трапецию в разрезе. Наверху — три шага. Внизу — два с половиной. Стенки под углом.

Варган смотрел на рисунок. Лицо неподвижное, как обычно, но глаза двигались — он мысленно прикидывал, как тварь будет падать, куда упрутся лапы, как пойдёт рывок.

— Больше копать, — буркнул Тарек снизу. — Ещё и наискось.

— Немного больше, — согласился я. — Но она не выберется.

Варган молча кивнул и повернулся к яме.

— Слыхал? Скоси стенки. Внизу уже, вверху шире. И не спорь.

Тарек воткнул лопату в грунт, выдохнул и начал подрезать стенку. Двое мужчин переглянулись, но возражать не стали.

Я отошёл к куче выброшенной земли. Нашёл ровное бревно, сел. Достал нож и взял первый из заготовленных кольев — Тарек нарубил их ещё на рассвете, толщиной в руку, длиной в полтора локтя, из твёрдого мёртвого дерева. Сырое не годилось: пружинит, гнётся под весом.

Начал точить. Лезвие снимало стружку с ровным шорохом. Длинные завитки падали на землю — белые, пахнущие смолой. Остриё формировалось медленно, ведь нож тупился на сухом дереве быстрее, чем хотелось бы.

Руки дрожали мелко, на грани заметного. Пальцы перехватывали кол с секундным запозданием, и каждый третий-четвёртый срез шёл криво. Я останавливался, выравнивал хват, продолжал. Пульс толкал в виски тупой монотонной болью. Восемьдесят пять. Может, под девяносто. Без лекарства тело работало в экономном режиме, сбрасывая всё второстепенное. Руки мёрзли, хотя утро было тёплым.

Два дня до листа.

Фляга с тяжёлой фракцией лежала дома, на полке. Двадцать минут экстренной стабилизации. Последняя доза. Если использовать сейчас, то на чёрный случай не останется ничего. Если не использовать и сердце встанет ночью, то вставлять его в ритм будет нечем.

Я затачивал кол и считал. Лист раскроется послезавтра. Значит, варка послезавтра вечером. Фильтрат будет готов через два с половиной дня. Без лекарства. На сухих корнях и контуре, который держится пятьдесят секунд.

Обжёг остриё на кресале, которое Тарек оставил у кучи инструмента. Дерево потемнело, затвердело. Провёл пальцем по кончику — острый, плотный, не расщепится при ударе.

Второй кол. Третий. Четвёртый. Руки привыкли к ритму, тремор ушёл на задний план.

Варган вернулся от ямы, сел рядом. Взял один из готовых кольев, повертел в руках, попробовал остриё ногтем.

— Толково.

— Восемь штук хватит?

— Хватит. Расставим по дну ёжиком. Самые длинные в центр — упадёт брюхом и три-четыре войдут разом.

— Расстояние между ними — не больше двух ладоней, чтобы лапа не прошла между кольями.

Варган разложил пальцы, прикинул.

— Годится. — Он помолчал. — Ты, Лекарь, рассуждаешь так, будто зверей потрошил всю жизнь.

— Людей.

Он посмотрел на меня. Я не стал объяснять. Хирургия — та же охота, только жертва лежит на столе и доверяет тебе не промахнуться. Анатомия цели. Расчёт точки входа. Угол, глубина, траектория. Минимизация побочного ущерба. Разница в том, что хирург режет, чтобы спасти, а охотник — чтобы убить. Инструментарий один.

Варган не стал переспрашивать. Встал и ушёл к яме.

К десятому колу Кирена пришла с бревнами. Четверо мужчин тащили их на плечах — тонкие, ровные, одинаковой толщины, обтёсанные до гладкости. Кирена шла впереди, указывая, куда класть. Лицо хмурое, рот сжат.

— Семнадцать штук, — она бросила мне через плечо. — Больше нету ровных. Кривые не клади, качаться будут.

— Мне нужно проверить каждое.

Кирена остановилась и медленно повернулась.

— Проверить?

— На прогиб. Если бревно хрустнет раньше, чем тварь встанет в центр, она отпрыгнет. Ловушка пропала.

Она смотрела на меня тем взглядом, который я уже выучил: «мальчишка учит меня работать с деревом». Потом молча отступила.

Я взял первое бревно. Положил концами на два камня, встал в середину. Бревно прогнулось, но не треснуло. Сошёл. Второе — то же. Третье — лёгкий щелчок в волокне. Я наклонился, провёл пальцем. Трещина тонкая, почти невидимая, шла вдоль сердцевины.

— Это не подходит.

— Я его вчера обтёсывала два часа, — Кирена процедила сквозь зубы.

— Щелкнет под ней, и она уйдёт. Два часа против нашей жизни.

Кирена забрала бракованное бревно молча. Ушла к мастерской и вернулась через десять минут с заменой — это прошло проверку. Четвёртое тоже треснуло на изгибе — слабое место у сучка. Варган подошёл, забрал без слов, принёс другое.

К полудню яма была готова.

Я стоял на краю и смотрел вниз. Два человеческих роста глубины. Стенки скошены внутрь, гладко срезаны лопатами. На дне — восемь кольев, вбитых вертикально, остриями вверх. Расстояние между ними в две ладони — проверил, спустившись и промерив каждый промежуток растопыренными пальцами. Самые длинные колья торчали из центра, покороче находились по краям. Геометрия воронки: что бы ни упало, оно упадёт на остриё.

Тарек и двое мужчин укладывали настил. Брёвна ложились плотно, одно к другому, концами на грунт по краям ямы. Сверху слой земли — тонкий, ровный, той же плотности, что и вокруг. Кто-то бросил горсть палой листвы. Через полчаса низина выглядела как обычный участок тропы, чуть мягче, чуть рыхлее, но, если не знать, не заметишь.

Я присел рядом с ловушкой и положил ладонь на землю — привычка, которая стала рефлексом. Пальцы вдавились в грунт, и покалывание пришло сразу, мгновенное, как щелчок.

Плотная земля под ладонью — утоптанная, живая, полная мелких корней и влаги. А в метре правее — пустота. Настил скрывал яму от глаз, но не от ощущений. Контраст был такой же чёткий, как полость абсцесса на ультразвуке: здесь ткань, здесь дыра.

Я убрал руку. Потёр ладонь о колено, стирая землю.

Варган стоял рядом, скрестив руки.

— Готово?

— Готово.

Он посмотрел на ловушку, потом на лес. Деревья стояли стеной в пятидесяти шагах — молодые, плотные, с тёмной корой. Между стволами полумрак, даже в полдень.

— Вечером разолью кровь, — сказал он. — От опушки до ямы. Тонко, по капле, как будто подранок уходил, волоча ногу. Она по такому следу пойдёт быстрее, чем думает.

— Где будешь ждать?

Варган указал на толстое дерево в двадцати шагах от ямы, чуть в стороне от тропы. Нижние ветви обрублены, но на высоте трёх ростов развилка — широкая, крепкая.

— Оттуда. Арбалет. Три болта. Если яма сработает, добью сверху. Если не сработает…

Он не закончил.

— Тарек будет с тобой?

— Внизу, у ствола. С копьём. Ежели полезет на дерево, ткнёт.

— Тварь лазает по деревьям?

— Трёхпалая? Нет — тяжёлая, когти длинные, ствол не обхватит. Но прыгать может. Ежели разбежится и оттолкнётся, то достанет до нижних ветвей, потому и обрубили сучья. Без опоры не зацепится.

Я кивнул. Логика охотника, отточенная десятилетиями жизни рядом с тварями, которые убивают быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

— Лекарь.

— Да.

— Ты за стеной сиди.

— Знаю.

— Нет, ты послушай. — Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. — Ежели всё пойдёт хорошо, утром всё закончится. Ежели плохо — ты за стеной. Ворота на засов, и сидишь. Мы с Тареком не вернёмся — значит, деревне конец. Но ты хоть кого-то подлатать успеешь, прежде чем она до стен доберётся.

— До этого не дойдёт.

— Может, и нет. — Он отвернулся. — Но ежели дойдёт, я хочу знать, что за частоколом есть тот, кто умеет шить людей.

Он ушёл к амбару, не дожидаясь ответа.

Вечер пришёл медленно.

Кристаллы тускнели, наливаясь медным жаром, тени ползли от стволов к домам. Деревня притихла раньше обычного. Кирена закрыла ставни мастерской и ушла к себе, не оглядываясь. Дети не бегали по дорожкам — матери загнали их внутрь ещё засветло. Даже куры, которые обычно копошились у амбара до темноты, попрятались в щели между брёвнами.

Запах крови висел в воздухе. Варган разливал содержимое второго бурдюка за стеной, и ветер нёс этот запах через щели частокола. Я слышал его шаги — мерные, с паузами. По капле. Тонкая полоса от опушки к яме, как пунктирная линия на карте. След подранка, волочащего ногу. Каждая капля — приглашение.

У ворот стоял Горт с факелом — не для света, для дыма. Смолистый чад стелился по земле, забивая мелкую живность, которая ползла на запах крови из леса. Мальчишка держал факел двумя руками молча, и смотрел в щель между створками.

— Горт.

Он повернулся.

— Ворота на засов, как Варган уйдёт на позицию. Не открывай до рассвета, что бы ни услышал.

— А ежели они закричат?

— Даже если закричат. Они на дереве, тварь до них не достанет. Откроешь ворота — она может метнуться на звук. Понял?

Горт сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее. Потом кивнул.

Варган вернулся через боковую калитку, одежда перепачкана бурым, руки тоже. Он вытер их пучком травы, бросил под ноги.

— Разлил от крайнего дуба до самой ямы, шагов сто. Тоненько, как ты говорил. Пусть думает, что подранок ковыляет.

— Тарек готов?

— Ждёт у дерева. Факел не жгёт, сидит в темноте. Мальцу по ночам в лесу сидеть не впервой, не бзди.

Варган закинул арбалет на плечо. Три болта в колчане, наконечники блеснули тускло. Копьё уже привязано к стволу наверху.

— Ну, — Варган посмотрел на меня, потом на Горта. — Засов.

И ушёл.

Горт задвинул засов. Тяжёлый брус лёг в пазы с глухим стуком. Мальчишка воткнул факел в держатель у стены и сел на землю, обхватив колени. Лицо жёлтое в свете пламени, глаза тёмные.

— Иди спать, — сказал я.

— Не усну.

— Тогда сиди тихо.

Я обошёл дом, спустился к грядке с южной стороны. Здесь частокол был ближе всего, и через щели между брёвнами тянуло ночным холодом. Сел на привычное место, спиной к фундаменту. Камень ещё хранил дневное тепло.

Ладони легли в грунт — пальцы ушли легко, земля приняла их мягко, как перчатку.

Тело ждало этого весь день. Без лекарства каналы голодали, и контакт с землёй был единственным, что давало им хоть что-то. Покалывание вспыхнуло мгновенно — не через секунду, не через две. Как будто земля сама тянулась навстречу.

Поток рванулся вверх. Предплечья, локти. Правое плечо пропустило почти свободно, лёгкое сопротивление, как дверь на ржавых петлях, которую открывали сотню раз за последнюю неделю. Грудина. Сердце откликнулось толчком — глубоким, медленным. Пульс просел с девяноста до семидесяти за три удара.

Солнечное сплетение. Водоворот закрутился вязкий, тугой, и на этот раз он не мелькнул и не ушёл — он остался. Три удара сердца. Четыре. Пять. Шесть. Раньше рекорд был три.

Тепло опустилось по позвоночнику. Лопатки, поясница, бёдра. Вернулось в ладони. Контур замкнулся.

Я дышал ровно и считал. Двенадцать минут. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать — потолок, больше без ущерба нельзя, каналы начинают гудеть, как перетянутая струна.

Медленно вытянул ладони из грунта.

Земля отпустила неохотно, или мне показалось. Пальцы вышли, грунт осыпался с костяшек.

Тепло осталось.

Контур работал. Петля крутилась — руки, грудина, солнечное сплетение, позвоночник, руки. Без внешнего источника, на собственной инерции.

Пятьдесят секунд. Нитка задрожала.

Я закрыл глаза. Не стал хвататься за неё, не стал тянуть — просто слушал. Где-то глубоко, в солнечном сплетении, водоворот ещё крутился. Последний оборот — ленивый, как маховик, который вот-вот замрёт.

Пятьдесят пять.

Тепло ушло тихо, как выдох.

Вчера тридцать. Позавчера ноль. Кривая росла быстрее, чем я ожидал. Стресс, дефицит лекарства, голодные каналы — всё это работало как ускоритель. Тело, загнанное в угол, училось выживать на том, что есть — адаптация через кризис — самый жестокий и самый эффективный метод обучения.

Минута и сердце сможет держать ритм без внешней подпитки шестьдесят секунд. Десять минут и провал между дозами перестанет быть смертельным. Час и я смогу жить без горшка на подоконнике.

Но это потом.

Я поднялся. Колени хрустнули. Стряхнул грунт с ладоней и вернулся на крыльцо.

Горт сидел там же, у ворот. Факел догорал. Мальчишка не спал — глаза блестели в темноте.

— Тихо? — спросил я.

— Тихо.

Я сел на ступени. Кристаллы в кронах едва мерцали, давая ровно столько света, чтобы различить силуэты домов и тёмную полосу частокола. За стеной лес — ни звука, ни движения, только запах крови, который ветер приносил порциями, и иногда далёкий треск ветки, от которого Горт вздрагивал.

Часы тянулись. Я не спал, а сидел и слушал тишину, считая удары собственного сердца. Давление в висках нарастало, как вода за плотиной. Тело без лекарства напоминало двигатель, в котором кончается масло — работает, но с каждым часом громче стучит и сильнее греется.

Потом тишина сломалась.

Треск, как будто кто-то сломал бревно о колено. Потом удар, и земля дрогнула под ступенями крыльца — почувствовал вибрацию подошвами. И рёв — низкий, утробный. Грудная клетка завибрировала в резонанс, и на долю секунды мне показалось, что рёв идёт изнутри, из-под рёбер, а не из леса. Горт вскочил на ноги, лицо белое, рот открыт.

— Сиди! — я схватил его за плечо и вдавил обратно.

Крик Тарека прорезал рёв:

— Держит! Держит, но не целиком!

Щелчок арбалета. Второй — через три секунды. Третий.

Рёв перешёл в визг — высокий, рваный, от которого заныли зубы. Потом мокрый, долгий хруст. Скрежет когтей по дереву. И тишина.

Нет, не тишина — тяжёлые и булькающие хрипы. Я знал этот звук. Слышал его десятки раз в реанимации, когда лёгкое прободено и кровь заливает плевральную полость.

— Лекарь! — голос Тарека. — Лекарь, иди сюда! Варган!

Я поднялся. Горт смотрел на меня снизу, глаза огромные.

— Засов, — сказал я. — Открой.

— Ты ж говорил не открывать…

— Открой.

Горт вскочил, навалился на брус. Засов пошёл тяжело, мальчишка упёрся ногами и вытолкнул его из пазов. Я сдёрнул с полки сумку с углём, тряпками, горшочком мази и флягой тяжёлой фракции. Перебросил через плечо.

Вышел за ворота.

Ночной воздух ударил в лицо — холодный, мокрый, с запахом крови и чего-то звериного, мускусного, от которого во рту стало кисло. Я шёл по тропе быстрым шагом, не бежал, ведь бег разгонит пульс, и сердце сейчас не выдержит.

Факел Тарека я увидел первым. Мальчишка стоял у ствола дерева, копьё выставлено перед собой. Острие подрагивало. Рядом, на земле, сам Варган.

Охотник лежал на спине, ноги согнуты. Левая рука прижата к бедру. Лицо белое, не бледное, а как известняк. Из-под пальцев текла кровь — тёмная, обильная, пропитавшая штанину до колена.

Тварь лежала в трёх метрах от него, на боку. Три болта торчали из рёбер, один ушёл глубоко, по оперение, два других сидели неровно, под углом. Из ямы она всё-таки вырвалась, но не целиком — правая задняя лапа была располосована кольями от бедра до скакательного сустава, мышцы болтались лоскутами. Кровь расплывалась лужей.

Тварь дышала редко. Бока вздымались и опадали с долгими паузами, и каждый выдох выталкивал из пасти розоватую пену.

Я отвёл от неё глаза и упал на колени рядом с Варганом.

— Покажи.

Варган убрал руку. Три параллельных борозды шли от середины бедра почти до колена. Ткань штанины разрезана, как ножницами, края мокрые, глубокие — видел мышцу, разорванную поперёк волокон. В самой глубокой борозде белело.

Бедренная кость. Коготь скользнул по ней, оставив царапину на надкостнице, но не сломал. Артерия… Я вгляделся в рану, раздвинув края пальцами. Варган зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся.

Бедренная артерия цела. Ещё бы один сантиметр и коготь вскрыл бы её, и Варган истёк бы за три минуты, и я бы нашёл здесь труп.

— Жгут, — стянул ремень с сумки, обернул бедро выше раны, затянул. Варган выдохнул с присвистом, скулы заострились. — Тарек, воду из фляги, которая с кипячёной.

Мальчишка воткнул копьё в землю, стянул с пояса флягу, бросил мне. Руки у него тряслись, но голос был ровный:

— Она ещё дышит.

— Знаю. Потом.

Я открутил крышку, полил рану. Вода побежала по разорванной мышце, смывая грязь, кровь и ошмётки ткани. Варган стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Ни звука.

Мне нужна игла.

Рваные края мышцы расходились под собственным весом, фасция порвана, и если не стянуть сейчас, начнётся отёк, потом инфекция, потом гангрена. Зашить. Чем?

— Тарек. В сумке Варгана есть рыболовная жилка — найди.

Мальчишка рванулся к дереву, где на ветке висел мешок Варгана. Зашуршал, загремел. Вернулся с мотком тонкой жилки, плетёной из древесных волокон.

Иглу я нащупал в боковом кармане собственной сумки — костяная, с изогнутым кончиком, Кирена дала для починки одежды неделю назад. Не хирургический зажим с атравматической иглой, а грубая кость с отверстием, через которое нужно продеть жилку мокрыми от крови пальцами.

Я прокалил иглу над кресалом. Пламя лизнуло кость, она потемнела. Продел жилку. Руки были спокойны.

Наклонился над раной. Свет факела дрожал, тени прыгали по обнажённой мышце. Я раздвинул края самой глубокой борозды, примерился. Первый прокол, и игла вошла в край мышцы, Варган дёрнулся всем телом, но тут же замер.

— Лежи.

— Делай, — выдавил он.

Второй прокол. Жилка потянулась сквозь ткань. Стежок. Я вяжу простой узловой шов — грубый, широкий, для экстренного закрытия. Края мышцы стянулись, кровотечение замедлилось.

На третьем стежке сердце споткнулось.

Экстрасистола ударила в грудь, как кулак изнутри. Я замер с иглой в руке. Второй удар неправильный, смазанный, как будто сердце забыло последовательность сокращений. Третий — пауза длиной в вечность, за которой последовал слабый, неуверенный толчок.

Перед глазами поплыло. Серая пелена наползла с периферии, стягиваясь к центру. Лицо Варгана размылось, превратилось в бледное пятно.

Я положил иглу на бедро Варгана, отвернулся и достал флягу.

Пальцы с трудом отвинтили крышку. Тяжёлая фракция, бурая, густая, с резким травяным запахом, от которого слезились глаза. Последняя доза. Глоток.

Горечь взорвалась во рту, обожгла горло, провалилась в желудок и ударила оттуда волной тепла — мощной, грубой, как разряд дефибриллятора. Сердце вздрогнуло, замерло на полсекунды и перезапустилось одиночным ударом, чистым и сильным.

Ритм выровнялся. Мир обрёл резкость, серая пелена откатилась. Двадцать минут — двадцать пять, если повезёт, больше из этой фляги ничего не выжать.

Я подобрал иглу и продолжил шить.

Руки не дрожали. Четвёртый стежок. Пятый. Самая глубокая борозда закрылась, мышца стянута, кровотечение остановлено. Вторая борозда чуть мельче, там хватило трёх стежков. Третья — поверхностная, кожа рассечена, мышца задета, но не порвана. Два стежка.

Края кожи расходились. Я подровнял их ножом, срезал лоскуты омертвевшей ткани, убрал грязь. Стянул шестью стежками — крупными, через каждый палец.

И в этот момент, когда наклонился ближе, чтобы проверить натяжение последнего шва, я увидел.

Не глазами — тем самым вторым зрением, которое приходило после медитации и держалось минуту. Только сейчас оно мелькнуло без медитации на секунду, на полсекунды, на вспышку. Кровоток Варгана. Красноватое свечение, пульсирующее в такт его сердцу, яркое в бедренной артерии и бледное в мелких сосудах вокруг раны. Там, где мышца порвана, свечение обрывалось, и в зазорах темнели провалы — мёртвые участки, куда кровь не доходила.

Потом вспышка погасла, и я снова видел только мясо, кость и жилку.

Хватило. Увидел то, что нужно: артерия цела, шунт не порван, кровоснабжение дистальных отделов сохранено. Нога будет жить.

Достал горшочек с мазью. Снял обрезок кожи, обвязку. Тёмная паста блеснула в свете факела — густая, чёрная, с запахом дыма и Мха. Зачерпнул двумя пальцами, нанёс толстым слоем поверх шва. Паста легла плотно, облепила каждый стежок, заполнила щели между краями кожи. Плёнка-щит герметичная, антисептическая.

Обмотал чистой тряпкой и затянул. Ослабил жгут на четверть — полностью снимать рано, пусть кровоток восстанавливается постепенно.

Выпрямился.

Варган смотрел на меня снизу вверх. Глаза мутные от боли, но сознание ясное. На лбу пот крупными каплями, несмотря на холод.

— Жить буду?

— Если лежать будешь и не дёргаться три недели минимум.

— Три… — он прикрыл глаза. — Тебе легко говорить.

— Мне нелегко. Но нога останется при тебе, если послушаешь. Если встанешь раньше, то швы разойдутся, мышца не срастётся, будешь хромать до конца жизни.

Варган открыл глаза и посмотрел на свою ногу, замотанную тряпкой, из-под которой проступала чёрная полоса мази. Посмотрел на меня.

— Мазь новая? Та, что ты варил вчера?

— Та самая. Первое полевое испытание.

— Ну, — он откинул голову на землю, — хотя бы кто-то проверит, а не оленья нога.

За моей спиной тварь всхрипнула — долгий, мокрый звук, как вода, выходящая из переполненной бочки. Я обернулся.

Трёхпалая лежала на боку, бок вздымался всё реже. Лужа крови расползлась на два шага вокруг неё. Лапа, что побывала на кольях, вывернута под неестественным углом, мышцы свисали лоскутами. Болты торчали из рёбер, и при каждом выдохе из-под одного из них выталкивалась розовая пена.

Пневмоторакс. Болт пробил межрёберное пространство и вошёл в плевральную полость. Лёгкое спалось. Тварь задыхалась.

Тарек стоял над ней с копьём. Мальчишка больше не трясся — лицо застывшее, серое, но руки держали древко ровно, и остриё смотрело точно в голову зверя.

— Тарек, — сказал Варган с земли тихо, но мальчишка услышал. — В глаз. Один удар.

Тарек посмотрел на отца, потом на тварь. Костяные чешуйки на загривке зверя ещё шевелились, приподнимаясь и опадая в ритме угасающего дыхания. Алые глаза открыты, но мутные, подёрнутые плёнкой. Они смотрели в никуда.

Мальчишка сделал шаг вперёд, перехватил копьё двумя руками и примерился.

Удар.

Короткий, точный, без замаха. Остриё вошло в глазницу, и тварь дёрнулась одним длинным судорожным движением, от морды до хвоста. Лапы скребнули по земле, когти прочертили борозды в грунте, потом всё замерло.

Тарек выдернул копьё и посмотрел на наконечник — тёмный, в густой крови. Потом воткнул копьё в землю и сел рядом с ним, обхватив колени. Не кричал, не плакал — просто сидел и дышал глубоко и ровно, как будто вспоминал, как это делается.

— Молодец, — сказал Варган.

Тарек не ответил.

Я поднялся, отошёл на два шага и оперся рукой о ствол. Тяжёлая фракция ещё работала, ритм держался, но время уходило. Пятнадцать минут, может, десять. Потом сердце снова останется без подпорки, и мне нужно быть в доме — лежать, не двигаться.

— Варгана нужно перенести, — сказал я. — Тарек, ноги возьмёшь. Я — под плечи.

— Один снесу, — Тарек поднялся. — Ты ж сам едва стоишь, Лекарь. Глаза вон серые.

Мальчишка прав. Я ощущал, как фракция уходит — тепло в груди истончалось, как ткань, которую тянут за край. Ещё десять минут, и ткань порвётся.

— Горт! — крикнул Тарек в сторону частокола. — Открывай! Помоги тащить!

Засов лязгнул. Горт выскочил за ворота, увидел тварь и замер. Рот раскрыт, глаза бегают от туши к Варгану и обратно.

— Не стой, — Тарек подхватил Варгана под мышки. — За ноги бери. Только не дёргай, там перевязано.

Горт перехватил Варгана за лодыжки осторожно, чуть выше повязки на раненом бедре. Вдвоём понесли через ворота. Варган стиснул зубы и молчал, только побелевшие пальцы вцепились в рубаху Тарека.

Я шёл следом. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Фракция догорала, и сердце начинало терять ритм не рывками, а мягко, как мелодия, в которой музыкант пропускает ноты. Экстрасистола на каждый восьмой удар, потом на каждый шестой.

У крыльца дома Варгана я остановился. Мальчишки занесли охотника внутрь, из двери донёсся скрип кровати.

Я стоял и держался за столб крыльца. Воздух входил в лёгкие с присвистом, и под рёбрами снова ворочалась тупая, давящая тяжесть.

Над кронами медленно светлело. Кристаллы набирали яркость — голубоватые, холодные. Первые лучи упали на тушу Трёхпалой, которая лежала за частоколом в луже собственной крови, с копьём Тарека рядом, воткнутым в землю.

Одна тварь мертва. Вторая где-то в лесу, без матери.

Я отпустил столб и пошёл к своему дому. У грядки остановился, посмотрел на горшок в окне. Кристалл светил ровным голубым, и в его свете два побега Тысячелистника стояли прямо. Зачаток листа на правом побеге раскрылся ещё, прожилки уже отчётливые, края пластинки расправлялись.

Два дня.

Зашёл в дом, задвинул засов и лёг на кровать, не снимая сапог. Закрыл глаза.

Сердце стучало неровно, с провалами. Я положил ладонь на грудь и попробовал вызвать петлю без земли, без контакта, просто из памяти тела. Тепло мелькнуло в солнечном сплетении и тут же ушло — слишком устал. Каналы гудели после пятнадцатиминутной сессии и адреналиновой операции, как обожжённые нервы.

Ничего. Утром попробую снова.

На полке стояли три черепка: рецепт угольного фильтра, раневая мазь, записка про контур.

Я потянулся, взял третий и перевернул. На обороте, в темноте, на ощупь, обмакнул палочку в чашку с сажей и дописал одно число:

«55»

Положил обратно и стал ждать рассвета, отсчитывая удары сердца, которые то приходили, то опаздывали, как шаги человека, бредущего по тонкому льду.