Знахарь II

Глава 17

Плошка была пуста.

Я провёл пальцем по дну, собрал янтарный налёт, лизнул — горечь слабая, как воспоминание. Вчерашний фильтрат отработал своё — восемнадцать часов чистого ритма, и вот теперь пульс полез вверх. Семьдесят восемь. Виски давило изнутри. Синусовый ритм пока держался, но тело уже знало, что кормушка опустела, и начинало нервничать.

Четыре сухих корня Тысячелистника лежали на столе в ряд. Одиннадцать-четырнадцать процентов эффективности без свежего катализатора. Можно запарить, выжать из них призрак настоя, который продержит ритм часа на три и загрузит печень так, что следующая доза пойдёт ещё хуже. Бессмысленно.

Фляга с тяжёлой фракцией стояла на полке. Я посмотрел на неё и отвернулся. Двадцать минут экстренной реанимации — последний патрон. Сейчас в нём нет никакой нужды.

Зачаток на правом побеге раскрылся ещё, бледная полоска листовой пластинки стала шире, можно различить прожилки.

Два дня без лекарства, потом яма, потом тяжёлая фракция, потом лист.

Я отодвинул корни на край стола, расчистил место и взял двадцать девятую табличку Наро.

Глина тёплого кирпичного оттенка, мягко заглаженная с одного края, исцарапанная стилом с обеих сторон. Знаки шли плотнее, чем на предыдущих пластинах — Наро торопился или экономил материал. Система мигнула на периферии зрения, подсвечивая знакомые корни слов, и я начал читать.

Первая строка — «для порезов». Вторая уточняла: «когда рана мокнет и воняет». Третья перечисляла состав.

Наро использовал слово, которое я уже встречал на табличке № 14, в контексте разделки туши. Жир Мшистого Оленя. Следующий компонент — зола, вот только не любая. Старый алхимик указал конкретное дерево, и Система подсветила родственный корень из ботанического раздела: кора плотная, тяжёлая, с высоким содержанием дубильных веществ. Танины. Местный аналог дуба, или что-то близкое. Третий ингредиент — Мох. Сушёный, растёртый в порошок.

Способ приготовления. Жир растопить на медленном огне. Золу просеять через ткань, добавить в жир. Мешать, пока не потемнеет. Снять, добавить порошок Мха. Остудить в формах из свёрнутой коры.

Я перевернул табличку. На обороте — пометка: «закрывает рану от воздуха». И рядом значок, который расшифровал как «проверено».

Положил табличку на стол и откинулся на стену.

Жировая основа, окклюзионная повязка. Плотная плёнка, которая изолирует раневую поверхность от внешней среды. Грязь, пыль, бактерии — всё остаётся снаружи. Зола с танинами — вяжущий компонент, стягивает ткани, подсушивает экссудат, дубит раневые края. Мох выполняет роль гемостатика, останавливает капиллярное кровотечение.

Защита, обеззараживание, остановка крови — классическая триада раневой повязки. В прошлой жизни студенты зубрили этот принцип на лекциях по общей хирургии, а тут старик в деревне на краю мира вывел его эмпирически, через десятилетия проб и ошибок, и записал на глиняной табличке.

Но у меня есть кое-что получше сырой золы.

Я встал и подошёл к печи. На тряпке у стенки лежала угольная крошка, просушенная после вчерашней фильтрации. Прокалить на углях и поры раскроются. Мелкая фракция, перетёртая в пыль, будет не просто вязать, а адсорбировать — вытягивать из раны не только влагу, но и токсины, продукты распада, бактериальные метаболиты — то, о чём Наро не знал и знать не мог.

Собрал горсть угля, высыпал на плоский камень, раздробил обухом ножа. Перетёр ладонью до состояния мелкой пудры, чёрной и невесомой. Ссыпал в чашку.

Жира у меня не было, но у Кирены после разделки последней туши должен остаться запас — в деревне жир берегли, как соль — он шёл на готовку, на смазку инструмента, на пропитку кожи.

Вышел на крыльцо. Горт сидел на корточках у ступеней, строгал палку ножом. Мальчишка поднял голову, глянул коротко.

— Горт, мне нужен жир — олений, топлёный. Полкружки хватит. У Кирены спроси.

— Она не даст, — Горт сказал это без вызова, просто констатируя. — Жир на счету. Зима далеко, но все помнят прошлогоднюю.

— Скажи, что для мази, которая на раны. Если сработает, то первую порцию отдам ей бесплатно.

Мальчишка посмотрел на меня, прикидывая вес слов. Потом кивнул, поднялся и ушёл к мастерской Кирены.

Вернулся через четверть часа. В руке — глиняная плошка, накрытая листом. Под листом — желтоватый комок топлёного жира.

— Кирена велела передать: «Если добро переводишь, больше не проси».

— Не переведу.

Я внёс плошку в дом. Разжёг огонь в печи и положил жир в чашку, поставил на камень у края очага, где нагрев шёл мягкий, без прямого пламени. Жир начал оплывать по краям, терять форму. Через пять минут стал жидким, прозрачным, с золотистым оттенком.

Всыпал угольную пудру тонкой струйкой, помешивая палочкой. Жир потемнел, став графитовым. Запах изменился — к мясному примешался горький, дымный тон, знакомый по фильтрации настоя. Мешал ещё минуту, пока смесь не стала однородной.

Снял с огня, после чего добавил щепотку растёртого сухого Мха — рыжеватый порошок разошёлся по тёмной массе, как ржавчина по воде. Перемешал. Консистенция загустела при остывании, из жидкой стала тягучей, похожей на мягкую смолу.

Тёмная паста — густая, плотная, с запахом дыма и чего-то травяного, от Мха. Я зачерпнул кончиком пальца, нанёс на тыльную сторону ладони. Паста легла ровно, без комков, распределилась по коже плотной плёнкой. Не жгла и не щипала. При нажатии не стиралась, а довольно крепко держалась.

Через минуту я попробовал согнуть кисть — плёнка потянулась, не потрескалась. Хороший знак: рана двигается, повязка должна двигаться с ней.

Горт стоял у стола, наблюдая. Я поднял руку, показал ему плёнку на коже.

— Это не от болезни — это щит. Порезался, сразу намазал, сверху тряпкой обмотал. Чисто, плотно. Рана не загниёт.

— А ежели глубокий порез? — Горт спросил без сомнения, с практичным интересом. — Ну, когда мясо видать.

— Тогда сначала остановить кровь, прижать, подождать, а потом мазать. И менять повязку каждый день, промывать рану кипячёной водой. Грязной ни в коем случае нельзя — только кипячёной. Запомнил?

— Прижать. Ждать. Мазать. Тряпка сверху. Менять каждый день, мыть кипятком.

— Верно.

Я взял черепок. Палочкой, обмакнутой в сажу написал:

«Мазь раневая. Жир олений (топл.) + уголь мелкий + Мох сухой (порошок). Греть слабо, не кипятить. Хранить в холоде, в закрытой посуде.»

Положил рядом с первым черепком, на котором был рецепт угольного фильтра. Два черепка на полке — начало библиотеки. Наро за всю жизнь исписал полсотни глиняных табличек, и каждая стоила ему месяцев проб. У меня другие методы, но полка та же, и глина та же, и руки дрожат от усталости точно так же.

Переложил остатки мази в маленький горшочек, накрыл обрезком кожи, завязал лыком и выставил на полку к фляге. На второй порции жира хватит ещё на три-четыре таких горшочка. Если Кирена увидит результат, то, скорее всего, даст ещё. Если караван придёт через месяц, можно предложить торговцу. Сколько-то можно выручить за горшочек для стражей и охотников, которые режутся каждый день. Мелочь, но кормит.

Проверил горшок с Тысячелистником — зачаток листа раскрылся ещё на долю, бледные прожилки стали чуть отчётливее. Кристалл светил голубым, ровным. Два побега стояли прямо.

Три дня. Может, два с половиной.

Я сел за стол и стал ждать вечера.

…

Варган пришёл после заката.

Кристаллы в кронах отгорали медью, тени удлинялись. Я сидел на крыльце, вертел в пальцах палочку для письма и слушал, как в доме Греты Горт звякает кружкой — очередная порция воды по расписанию. Мальчишка не пропустил ни одной.

Шаги охотника я узнал по ритму — тяжёлые, размеренные, с лёгким припаданием на правую — старая растяжка, которую он никогда не упоминал. Варган вышел из-за угла амбара один, без Тарека. Арбалет на плече, копьё в руке, лицо каменное.

Сел рядом. Положил арбалет поперёк колен. С минуту молчал, глядя на частокол. Я не торопил.

— Завтра полезет, — сказал он наконец.

— Откуда знаешь?

— Метки новые у юго-западного угла. Близко к стене, шагов двадцать, а вчера было пятьдесят. Послезавтра будет десять. А потом ей не нужно будет подходить — она уже будет знать каждую щель.

Он говорил ровно, без нажима. Как говорят о погоде или о том, что дрова кончаются.

— Я хочу убить крупную до того, как она решится. Ждать нечего. С каждым днём она больше знает о нас, а мы о ней столько же.

— В лоб?

Варган поморщился.

— Я похож на дурака? Трёхпалая — это, почитай, третий Круг. Когти режут бревно, как ты ножом тряпку. Скорость… Я видел, как Трёхпалая сняла Рогатого Бродягу. Бродяга успел повернуть голову, и всё. Когда я подбежал, у него уже не было горла.

— А у тебя второй Круг.

— И арбалет, и копьё, и голова, которая соображает, что в лоб мне нельзя. — Он помолчал. — Болт пробивает шкуру, но ежели не попасть в глаз или в мягкое под рёбрами, то только разозлишь. Копьём можно держать на расстоянии, но она быстрее. Обойдёт со стороны, и всё.

— Яма, — сказал я.

Варган покосился.

— Яма — дело нехитрое. Но эта тварь не Олень — олень тупой, идёт по тропе, проваливается. Трёхпалая чует землю лапами — она разницу в плотности грунта за три шага определяет. Ежели настил провисает хоть на палец, сразу же обойдёт.

— Значит, настил должен быть жёстким. Брёвна — не ветки. Присыпать родным грунтом, тем же слоем, что вокруг. Сколько она весит?

Варган прикинул, сузив глаза.

— Крупная… Пудов двенадцать-пятнадцать. Лапа шире моей ладони в полтора раза, и когтями вгрызается в землю на вершок при каждом шаге. Тяжёлая скотина.

— Глубина в два человеческих роста. Ширина где-то три шага. На дно расстелить колья заострённые, вбитые вертикально. Она провалится, упадёт на колья под собственным весом. Даже если не убьёт сразу, хотя бы обездвижит. Дальше арбалет сверху, в голову.

— Складно говоришь. — Варган повертел копьё в пальцах. — Только кто ж её в яму заманит? Стоять рядом и свистеть? Она людей жрёт не потому, что голодная — она жрёт, потому что мы — удобная добыча. Но она не глупая. Глупые не доживают до таких размеров.

— Приманка.

— Мертвечину не берёт. Я проверял, ещё когда первая тварь территорию метила. Положил тушу Прыгуна у тропы, она понюхала и ушла. Они жрут только свежее — живое или только что убитое, пока кровь не остыла.

Я подумал. Варган ждал, не торопил. Где-то за амбаром скрипнула дверь, голос Горта, тихий, терпеливый, уговаривал Грету выпить ещё глоток.

— Она метит территорию, — сказал я. — Мочой и секретом желёз. Значит, обоняние у неё — главный инструмент. Она идёт по запаху раньше, чем видит добычу.

Варган кивнул.

— Свежая кровь, — продолжил я. — Оленья. Тёплая. Если разлить дорожкой от леса к яме — это след раненого зверя, который уходит в укрытие. Прямая линия, без петель, без сбивающих запахов. Хищник пойдёт по такому следу на инстинкте. Не потому, что думает, а потому что не может не пойти. Это как…

Я замолчал, подбирая слово, которое Варган поймёт.

— Как кошка за мышью, — закончил он за меня. — Видит движение — сразу бросается. Не решает, бросаться или нет — просто бросается.

— Да. Только вместо движения — запах. Кровь Оленя в количестве, которое говорит: «Крупная добыча, раненая, уходит медленно». Тварь пойдёт по следу быстрее, чем успеет подумать, что след ведёт к яме.

Варган долго молчал.

— Оленя надо забить утром. Кровь собрать в бурдюк, держать в тепле, у печи. К вечеру разлить. Яму копать далеко от стены — там, где она ходит, на восточной тропе. Я знаю место — низина, грунт мягкий, копать легче. Бревна на настил возьму у Кирены — тонкие, но крепкие, под её вес выдержат ровно до тех пор, пока не наступит в центр.

Он проговаривал это вслух, но не мне, а себе. Раскладывал задачу по шагам, как привык. Я не мешал.

— Колья. — Он поднял палец. — Нужны длинные, в руку толщиной. Заточить и обжечь на огне, чтоб твёрдые стали. Штук восемь, по дну. Вбить вертикально, остриём вверх.

— Расстояние между кольями — не больше двух ладоней. Чтобы не могла встать между ними.

Варган глянул остро.

— Ты откуда знаешь?

— Геометрия.

— Чего?

— Наука такая о расстояниях и формах.

Он хмыкнул. Встал, подобрал копьё.

— Ты не охотник, Лекарь.

— Нет.

— Но думаешь, как тот, кто знает, куда резать.

Я не ответил. Варган постоял ещё секунду, глядя на восточный частокол, где за брёвнами начинался лес, полный запахов и следов.

— Завтра начну копать. Место выберу до полудня. Тарека возьму на колья, Кирену попрошу насчёт брёвен. Оленя… — он помрачнел. — Оленей осталось два. Одного забить — на треть подрезать стадо. Но ежели тварь прорвёт стену, стада не станет совсем.

Он ушёл. Шаги затихли за углом, и я остался один.

Поднял руку к свету — пальцы дрожали мелко, едва заметно. Не от холода, а от того, что сердце начинало терять ритм, и каждый удар был чуть неровнее предыдущего.

Два дня. Потом тяжёлая фракция. Потом лист.

Или не лист, а смерть.

…

Ночь легла на деревню тихо. Кристаллы в кронах погасли до тусклого синеватого мерцания, воздух остыл и загустел, пропитавшись запахом сырой коры и далёкого дыма.

Я сидел у грядки. Привычная поза: спина к фундаменту, ноги скрещены, ладони вдавлены в грунт по запястья. Земля была тёплой от дневного жара стены, мягкой, податливой — пальцы ушли легко, как в тесто.

Тело ныло. Виски пульсировали в такт неровному сердцу, и под рёбрами ворочалась тупая тяжесть, от которой хотелось сгорбиться.

Но я заметил некоторую закономерность — каждый раз, когда лекарство уходило, каналы пропускали поток легче. Не намного, а лишь на небольшую долю, как будто тело, потеряв костыль, инстинктивно тянулось к тому единственному, что ещё могло дать опору. Медленный, глубокий ритм под ногами, который я начал чувствовать неделю назад и который с каждым сеансом становился отчётливее.

Покалывание пришло мгновенно.

Ладони вспыхнули теплом, и оно рванулось вверх не постепенно, а волной. Предплечья, локти, плечи. Правое сопротивлялось — привычная теснина, но сегодня ощущение было другим: не стена, а дверь с разболтанными петлями. Поток давил, дверь скрипела, подавалась. Я не форсировал — ждал.

Проскочило.

Тепло залило грудину, коснулось сердца, и мотор отозвался толчком — глубоким, медленным, чужим, как будто бы это ритм земли. Шестьдесят ударов в минуту вместо восьмидесяти двух. Как будто кто-то положил ладонь на беснующееся колесо и придержал.

Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось, стало вязким, и водоворот завертелся — медленный, тягучий, как мёд, стекающий с ложки. В прошлые разы он мелькал на полсекунды и исчезал. Сегодня две или все три. Я считал сердечные удары — на четвёртом водоворот ослаб, но не рассеялся, а ушёл глубже, опустился к позвоночнику.

Вниз. Лопатки, поясница. Тепло скатывалось по хребту, разветвляясь к плечам, к рукам. В ладони. В землю.

Петля замкнулась.

Я дышал ровно. Сердце подстроилось, легло в борозду, как колесо телеги в накатанную колею. Боль в висках отступила из центра на периферию, как шум, к которому привык.

Считал. Одиннадцать минут, двенадцать, тринадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась с каждым проходом, каждая итерация давалась легче предыдущей. Четырнадцать минут — уже рекорд.

Пятнадцать.

Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше, тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. Пора заканчивать.

Я медленно потянул ладони вверх. Пальцы выходили из грунта с мягким сопротивлением — земля не хотела отпускать или мне так показалось.

Тепло не погасло.

Я замер. Прислушался к ощущениям, как хирург прислушивается к тону сердца на мониторе. Петля работала без контакта с землёй. Тепло бежало по рукам, поднималось к плечам, заходило в грудину, скатывалось обратно — медленнее, тише, но шло. Контур замкнулся внутри.

Десять секунд. Пульс ровный — шестьдесят восемь.

Двадцать секунд. Тепло ослабло, как угли, которые перестали раздувать, но петля держалась.

Двадцать пять. Тоньше. Ещё тоньше. Кончики пальцев остывали первыми, как остывают конечности, когда сердце экономит кровоток.

Тридцать секунд. Тепло ушло мягко, как выдох. Петля разомкнулась, и тело стало обычным, тощим, уставшим, больным.

Но тридцать секунд оно работало само, без земли или внешнего источника. Контур замкнулся на собственной инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. Он крутился, замедлялся и остановился.

Вчера было ноль.

Я сидел, прижав ладони к коленям.

Что-то сдвинулось. Тело нашло дорогу, по которой можно идти без лекарства. Тридцать секунд ничтожно мало, минута была бы лучше, десять минут хватило бы, чтобы закрыть провал между дозами, час изменил бы всё.

Но вчера было ноль, а сегодня тридцать.

Я не стал пробовать витальное зрение — слишком устал, и каналы гудели после пятнадцати минут нагрузки, как перетруженные мышцы после подъёма. Но и без зрения я знал: ризоиды Мха ползли в грунт, лист Тысячелистника разворачивался к кристаллу, и где-то за частоколом крупная тварь обходила стену, считая шаги.

Встал. Колени хрустнули. Стряхнул землю с ладоней, зашёл в дом, задвинул засов.

Я взял черепок, перевернул. На обороте, обмакнув палочку в сажу, написал:

«30 секунд без земли. Контур держится. Завтра будет больше.»

Положил черепок на полку. Три штуки в ряд: угольный фильтр, раневая мазь, и этот без названия.

Лёг. Закрыл глаза, но перед этим задумался:

Варган завтра начнёт копать яму для зверя. Может, мне тоже пора копать свою, для болезни, которая ходит кругами всё ближе к стенам. Только колья должны быть из другого материала, не из дерева.

Из секунд.