Знахарь II

Глава 8

Корни высохли.

Я понял это ещё вчера вечером, когда тронул крайний диск и он хрустнул под пальцем, как старый сухарь. Утром проверил остальные: белёсые, ломкие, с матовой поверхностью. Влага ушла полностью. Три дня, как и обещала Система.

Двенадцатая доза Мха — всё как обычно. Тело работало по расписанию, как станок, которому задали программу.

Вынес плоский камень из дома и положил у крыльца, на утоптанную землю. Рядом второй, поменьше, подобранный вчера у ограды. Гладкие, тяжёлые, с ладонь каждый. Импровизированная ступка. На Земле любой фармацевт рассмеялся бы, но на Земле у любого фармацевта были фарфоровые пестики и лабораторные мельницы.

Ссыпал корни на нижний камень, взял верхний обеими руками. Круговое движение с нажимом, как будто растираешь специи. Корень раскрошился с первого оборота, сухая мякоть рассыпалась на осколки.

Запах ударил сразу — кислый, вяжущий, с горчинкой, которая лезла в ноздри и оседала на нёбе. Глаза заслезились. Я моргнул, утёр щёку предплечьем и продолжил.

Круговое движение. Нажим. Поворот. Снова нажим.

Работа мелкая, кистевая, но на третьей минуте непрерывного давления мышцы предплечий загудели. Знакомая нагрузка, тот же диапазон, что при переноске корзин: кровоток ускорялся, субстанция из утренней дозы проталкивалась в каналы давлением пульса. Покалывание усилилось, стало плотнее, горячее. Пальцы гудели, запястья пульсировали.

И тогда грудину сдавило.

Не больно — тяжело, как если бы кто-то положил мешок с песком на рёбра. Края зрительного поля потемнели на две секунды, мир качнулся влево, и я машинально опёрся ладонями на камень, замирая.

Дыхание через нос. Медленный выдох через рот. Раз. Два. Три.

Прошло — темнота отступила, мир выровнялся. Пульс — семьдесят восемь. Ровный, без провалов.

Я сидел на корточках, упираясь руками в прохладную поверхность камня, и считал. Вчера ночью пропуск удара в покое. Сегодня утром головокружение при нагрузке. Два эпизода за двое суток.

В Первой городской я видел этот паттерн сотни раз — декомпенсация нарастает не плавно, а ступеньками. Тишина, тишина, потом два эпизода подряд, потом три за день, потом одышка на ровном месте, потом ноги отекают, потом койка. Между «два эпизода» и «не встаю с кровати» обычно десять-четырнадцать дней. С поправкой на молодое тело и эффект культивации, может, три недели. Может, меньше.

Может, больше. Я не знал, но паттерн запомнил.

Вернулся к работе медленнее. Полоборота камня, пауза, ещё полоборота. Порошок получался неровный: крупные фракции вперемешку с мелкой пылью. Я расстелил тряпку, ссыпал на неё всю массу, свернул кульком, потряс. Пыль просеялась через ткань, крупное осталось внутри. Развернул, вернул на камень, перетёр снова. Повторил дважды.

Результат: горстка желтовато-серого порошка, пахнущего кислотой и горькой полынью. Не Пыльца — заменитель, но он позволит варить антидот, когда оригинала нет.

Горшок на угли. Вода, тёплая, не кипяток. Синюха теряет свойства при высокой температуре — Наро пометил это на полях четырнадцатой пластины мелким торопливым почерком, будто сам однажды перегрел и запомнил ошибку.

Последний стебель Лозы. Я разрезал его на диски, тоньше обычного на треть. Растягивал ресурс, как растягивают последний шприц на двух пациентов. Диски упали в тёплую воду, серебристый сок потёк ленивыми нитями. Перламутровая основа знакома и привычна. Экстракт Жнеца растворился мягко, без пены. Эссенция Мха сильно загустила.

Вместо Пыльцы — порошок Синюхи.

Я высыпал его тонкой струйкой, помешивая. Жидкость помутнела. Цвет ушёл в грязно-зелёный вместо чистого тёмно-зелёного, к которому я привык. Запах резче, грубее, с кислой нотой, которой раньше не было. Реакция шла медленнее: Синюха не давала той мгновенной интеграции, которую давала Пыльца.

Капля крови. Палец к ножу, укол, красная бусина на подушечке. Стряхнул в горшок.

Жидкость прояснилась не до конца — на дне тонкий осадок, едва заметный. Но цвет выровнялся, стал ровным тёмно-зелёным с буроватым оттенком.

[АНАЛИЗ: Антидот (суррогатный, v2.1)]

[Основа: Серебряная Лоза]

[Заменитель: порошок Синюхи (вместо Пыльцы Солнечника)]

[Эффективность: 56 %]

[Токсичность: 14 %]

[Качество: УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ]

Перелил в склянку, заткнул, обернул тряпкой. Алли суррогат уже не нужен остро — токсин откатывался сам, но запас есть запас.

Убрал инструменты, вымыл горшок, вышел.

Корявый сидел на пороге своей хижины, через три дома от Кирены. Не ждал — просто сидел, как сидел каждое утро, вытянув ноги в пыль и кашляя в бурую тряпку. Кашель глубокий, с присвистом, который я слышал от калитки.

Я подошёл и протянул склянку.

Старик посмотрел на неё снизу вверх — выцветшие глаза в сетке прожилок, лицо как кора старого дерева.

— Чего это?

— Отвар. По глотку утром и вечером, не больше. Если начнёт тошнить, прекратить и прийти.

Он взял склянку, повертел. Поднёс к носу, втянул. Морщина прорезала лоб глубже.

— Горький Лист, говоришь. Наро его у ручья драл. Я видал.

— У ручья и на Северном склоне. Северный крепче.

— Хм.

Он вытащил пробку, понюхал ещё раз. Сморщился, как от удара, и глотнул.

Горечь ударила его так, что лицо скрутило. Старик фыркнул, вытер рот тыльной стороной ладони, сплюнул в пыль.

— Дрянь, — буркнул он.

— Дрянь, — согласился я.

Корявый сидел и дышал. Я ждал, привалившись к столбу крыльца. Через минуту он вздохнул — длинно, глубоко, до конца. Первый раз за всё время, что я его видел, выдох прошёл без свиста. Не полностью чистый — хрип остался, но свист ушёл на треть, как будто кто-то снял с трубы тряпку.

Старик замер и прислушался к собственной груди, как к незнакомому инструменту. Лицо его не изменилось — те же морщины, та же угрюмость. Но глаза чуть сузились, и рот приоткрылся, впуская воздух без усилия.

— Хм.

Не «спасибо», не «помогло» — просто «хм». Звук человека, который давно перестал верить в лекарства и вдруг обнаружил, что дышит.

Он сидел молча ещё минуту. Я собирался уходить, когда он заговорил — не обо мне, не о склянке.

— Наро тоже кашлял последний год-два. Думал, никто не слышит… По ночам хрипел, вот как я сейчас. Утром выходит и ни слова. Спину ровно держит, руки не дрожат. Только раз я кровь увидал на рубахе, когда бельё вешал. Яркую, свежую. Он заметил, что я гляжу и ничего не сказал — снял рубаху и в дом унёс.

— Перед смертью три дня не выходил — варил что-то. Дым из щели тёк — горький, сладковатый. Не травяной дым, не как от Мха, а другой. Я думал, себя лечит, наконец-то. А потом Кирена постучала, а он уж холодный лежал. Горшок рядом на полу, расколотый, и половина жижи на досках.

Пауза. Старик повернул склянку в руках.

— Не успел допить.

— Чем пахло? — спросил я. — Дым. Точнее можешь?

Корявый пожевал губами. Покрутил головой.

— Прокисший мёд, что ли. И ещё чего-то… Белое. Не знаю, как сказать. Как когда белые цветки мнёшь — помнишь, на лугу растут, мелкие такие? А я их ни разу тут не видал, в Подлеске. Только у Наро в руках раз или два.

Я кивнул, попрощался и ушёл.

Белые цветки, горько-сладкий запах. Наро варил Тысячелистник для себя, но кровяной Мор убил его быстрее, чем он успел допить.

Или не Мор — может, сердце. Может, тот же диагноз, что у мальчишки, чьё тело я занимал. Больная мышца, которую Тысячелистник держал на плаву, а когда цветок кончился или когда болезнь рванула быстрее…

Параллель стояла перед глазами, как стена.

У хижины Брана пахло мыльнянкой и свежей золой. Кто-то подметал двор с утра: следы метлы на утоптанной земле — аккуратные, ровные. Бран приводил в порядок всё, до чего дотягивались руки.

Дверь открылась раньше, чем я постучал. Горт стоял в проёме, ухмыляясь.

— Слыхал, как идёте. Шаги у вас, лекарь, тяжёлые, будто мешок тащите.

— Ноги длинные, — буркнул я и вошёл.

Алли полулежала, подпёртая свёрнутым одеялом. Бран соорудил подобие валика — грубо, но работало: спина приподнята, голова выше груди. Женщина, которая неделю назад лежала пластом с парализованной диафрагмой, теперь смотрела на дверь с выражением сосредоточенного нетерпения.

Глаза ясные. Левая рука лежала на животе — пальцы перебирали край одеяла рефлекторно, как перебирают чётки. Правая неподвижна. Алли косилась на неё с досадой, как на упрямого ребёнка, который не слушается.

— Ну наконец-то, — сказала она вместо приветствия. Голос хриплый, но связки работали увереннее, чем вчера. — Горт, выйди.

Мальчишка открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд матери и вышел. Дверь закрылась мягко.

Я присел на стул. Взял левую руку — хват слабый, но есть. Все пять пальцев — сгибание, разгибание. Большой и указательный работают почти нормально. Правая: мизинец и безымянный висят, как чужие. Средний, указательный, большой — вялый отклик, пальцы двигаются, но через силу.

— Завтра попробуешь сесть с опорой. Бран подержит за плечи.

— Сама справлюсь.

— С опорой, — повторил я.

Она сжала губы. Не спорила.

— Слушай, лекарь. — Алли чуть подвинулась на валике, устраиваясь удобнее. Лицо серьёзное, сосредоточенное, морщина между бровями залегла глубже. — Ты всё про меня спрашиваешь — что болит, где колет. А я тебя спросить хочу.

— Спрашивай.

— Ты Наро дом занял. Его инструмент, его грядки, его пластины. Ты его знал?

— Нет. Пришёл, когда он уже умер.

— Тогда зачем тебе всё это?

Вопрос, который рано или поздно задаёт каждый пациент. Не «чем меня лечишь», а «зачем тебе моё здоровье».

— Затем, что без лекаря деревня вымрет, и я вместе с ней.

Алли долго смотрела на меня, потом кивнула — не поверила, а просто приняла.

— Ладно. Чего спросить-то хотел? Я ж вижу, ты не просто так пришёл, без склянки.

Я убрал руки с колен. Выпрямился на стуле.

— Ты знала Наро довольно долго. Что он выращивал?

— Выращивал? — она усмехнулась, и в усмешке этой было столько всего, что на рассказ хватило бы до утра. — Да всё подряд. Мох, понятно. Травку жёлтую на крыше сушил, пыльцу кисточкой собирал — ну, ты видал, небось. Корнявку для каши. Синюху не трогал — говорил, она сама знает, где расти.

Пауза. Она облизнула губы, сглотнула. Горло ещё саднило.

— Ещё за стену ходил к востоку по ночам, один.

— Зачем?

— А кто ж его знает. Бран раза два спрашивал, Наро рукой махнёт: «Не твоё, мол, дело, мужик. Иди спи». Бран и шёл. Наро-то с характером был — переспорить его, легче дуб с корнем выдернуть.

— Что приносил?

— Ничего. То есть ничего такого, что видно — руки в земле. Пахло от него странно после этих ходок — не как от Мха, не как от Горького Листа, а по-другому.

— Как?

Алли прикрыла глаза. Лоб собрался в складки. Она вспоминала не слово, а ощущение, запах, который нужно вытянуть из тридцатилетней давности.

— Горько, но сладко-горько — как мёд, который скис. И ещё… ну, чуток так, белым. Не знаю, как объяснить. Вот бывает, цветок нюхаешь и чувствуешь, белый он — не по цвету, а по запаху.

Она открыла глаза и посмотрела на мои руки, замершие на коленях.

— Я раз спросила, чего носишь. Он показал горсть сухих цветков — белые, мелкие, как кисточки. Я таких не видала ни в лесу, ни на огороде, ни у караванщиков. Хрупкие, между пальцев крошатся.

Тысячелистник. Белые кисточки. Горько-сладкий запах. Пластина номер девять. Пластина номер двадцать. «Капризный, как ребёнок. Но ежели расцветёт…»

— Где они росли?

— Далеко ли не скажу, не водил меня. За стеной, к востоку, мимо пня. Дальше. — Она замолчала на секунду, подбирая слова. Глаза полузакрытые, голос начал плыть — ей ещё трудно говорить долго. — Один раз сказал… Давно, лет десять назад. Бран болел — жар третий день, а Наро отвар варил и между делом… Сказал: «Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал». Клара — жена его, давно померла. Ещё до меня.

«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».

Наро лечил себя Тысячелистником. Не эксперимент, не любопытство старого травника — личная необходимость. Цветок был его «настоем укрепления» — тем, что держало больное тело на ногах. Год за годом, доза за дозой.

Когда цветок кончился или когда Мор ударил быстрее, чем лекарство, Наро лёг. Горшок на полу, расколотый. Половина жижи на досках — не успел допить.

— Куда именно он ходил? — я наклонился вперёд. — Направление, ориентиры — всё, что помнишь.

Алли уже плыла, глаза закрывались — силы кончались, как вода в треснувшей фляге.

— На восток… мимо пня… дальше. Где камни белые. Горт знает… ребятишки туда бегали, Наро их оттуда палкой гонял…

Голос истаял. Она уснула мгновенно, как засыпают тяжелобольные, без перехода от бодрствования ко сну. Просто закрыла глаза, и дыхание выровнялось.

Я встал, поправил одеяло и повернулся к Брану.

Он стоял у стены, руки вдоль тела. Смотрел на жену, потом на меня. Заговорил тихо, чтобы не разбудить:

— Белые камни? Знаю где. За оврагом, полчаса ходу на восток. Там скалы выходят, известняк такой светлый. Наро туда таскался, да. Я Горта раза три за уши оттаскивал — ребятня любит по камням лазить, а Наро их шугал, будто золото прячет.

— Тропа есть?

— Звериная. Узкая, через овраг по корням. Для тебя подойдёт, для телеги нет.

Полчаса на восток. За пнём, мимо оврага, к выходам белого известняка. Место, где Наро выращивал цветок, который держал его живым.

— Завтра схожу, — сказал я.

Бран кивнул без вопросов, без уточнений — человек, который привык, что лекарь знает, зачем ходит.

На крыльце ждал Горт. Сидел на ступеньке, болтая ногами.

— Мамка уснула?

— Уснула. Не буди.

— Я и не собирался. Она когда просыпается не вовремя, ругается, что стены ходуном.

Он вскочил, отряхнул штаны. Рубаха на нём была свежая, влажная по швам — стирал утром. Уши подозрительно розовые.

— Помылся?

Горт покраснел.

— Ну вы ж велели. И мамка… — он дёрнул плечом. — Пошли в сад?

— Пошли. Но сначала на Восточную делянку.

Мальчишка просиял.

— К Солнечнику? Сажать будем?

— Будем.

Восточная калитка. Кустарник, колючки, узкий проём. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, оставив третью царапину на том же рукаве. Рубаха превращалась в решето.

Тропа к Солнечнику шла знакомо — камни, сдвинутые Наро, мягкие подушки Мха на корнях, запах сухой коры. Двадцать минут ходьбы — десять на подъём, десять по ровному. Горт бежал впереди, босые ноги мелькали среди корней с точностью, которую даёт только детство в лесу.

Прогалина открылась золотым пятном. Кристаллы наверху разошлись, и свет падал вниз без фильтра — яркий, тёплый, густой. Три куста Солнечника стояли в центре каменных бортиков — два чахлых, третий чуть крепче, но тоже уставший. Нетронутое соцветие на третьем раскрылось полностью — жёлтые лепестки, пухлые тычинки, запах пыльцы.

Я не стал его трогать — пусть отцветает и даёт семена. Природу не надо торопить.

Место для посадки выбрал не в центре, а ближе к краю прогалины, у поваленного ствола, где утренний конденсат оседал на коре и стекал вниз, питая грунт у основания. Наро сажал в центре, но центральные кусты хуже крайнего. Значит, крайний получал что-то, чего не получали остальные: влагу, минералы из древесной коры, может, микроскопическую тень в самые жаркие часы. Микроклимат.

— Вот тут копай, — я показал ножом линию у корня ствола. — Шесть лунок. Глубина — два пальца. Расстояние между ними — ладонь.

— А чего не глубже?

— Глубже — семя не пробьётся. Мельче — высохнет. Два сустава — в самый раз.

Горт присел, достал свой нож — тупой, с обломанным кончиком, но для земли годился. Начал ковырять. Грунт здесь суше, чем у дома: песчаный, с мелкими камешками, рыхлый. Копался легко.

Я работал рядом. Ножом рыхлил — пальцами выбирал камешки, формировал лунку. Земля была прохладной, чуть влажной у дна, с запахом перегноя и свежей глины. Четыре процента субстанции — слабый грунт, но живой.

— Лекарь, а чего мы именно тут, а не рядом с теми? — Горт кивнул на центральные кусты.

— Смотри на них — два чахлых, один крепкий. Крепкий — крайний у ствола. Почему?

Мальчишка уставился на кусты. Перевёл взгляд на ствол, потом на мокрую полоску на коре, где роса стекала вниз, и обратно на крепкий куст.

— Водой поливает? Ну, роса течёт со ствола, и ему больше достаётся?

— Может быть. Может, ещё что-то. Но факт в том, что здесь лучше. Вот тут и посадим.

Горт кивнул серьёзно, без обычной болтовни. Когда лекарь объяснял «почему», мальчишка слушал, как слушают урок, от которого зависит что-то настоящее. Маленький, но ощутимый сдвиг: он перестал быть просто носильщиком — он учился.

Шесть лунок — ровные, одинаковые, в ряд.

Я достал тряпку и развернул. Шесть семян Солнечника лежали на ладони — мелкие, тёмные, сухие. Каждое размером с ноготь мизинца. Невесомые, неприметные — просто зёрна.

В прошлой жизни не посадил ни одного. Жена возилась с фиалками по воскресеньям, а я читал историю болезни и не понимал, зачем ковыряться в земле. Ирина ставила горшки на подоконник, поливала из маленькой лейки с длинным носиком, щупала землю пальцами — «сухая» или «влажная». Однажды она сказала: «Саш, ты хоть раз в жизни что-нибудь посади». Я отмахнулся. Она не обиделась — никогда не обижалась на мелочи.

Сейчас на моей ладони лежало три месяца будущего. Если хотя бы три из шести взойдут к середине лета — будет собственная Пыльца. Если взойдут все, можно не только лечить, но и продавать. Первый шаг к экономике, которая позволит деревне пережить следующий год, когда Руфин снова опоздает с караваном.

Я положил первое семя в лунку. Присыпал землёй двумя пальцами, аккуратно. Уплотнил. Полил из фляги тонкой струйкой, чтобы не размыть.

Второе. Третье. Четвёртое.

На пятом ладонь кольнуло.

Не пальцы, не запястье — центр ладони, где хиромантка на ярмарке показывала «линию жизни», а молодой интерн Самойлов смеялся и спрашивал, где линия ишемической болезни. Три секунды — тепло, укол, тишина.

Я замер, не убирая руку из лунки. Пальцы в земле, субстанция — четыре процента.

Покалывание ушло. Система молчала. Меньше процента — всё та же цифра, которая не менялась неделю.

Но тело считало по-своему. Каналы в пальцах и запястьях, привыкшие к нагрузке (корзины, камни, нож), работали по накатанной. Центр ладони — новая зона. Не нагрузка её активировала, а контакт — живая земля, в которой текла витальная субстанция, пусть жидкая и слабая.

Корни нашли грунт.

Шестое семя. Последняя лунка. Земля, ладони, вода. Я выпрямился, отряхнул руки. Колени гудели от долгого стояния на корточках, поясница ныла.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Впервые за всё время нашего знакомства он молчал не потому что нечего сказать, а потому что видел, что я сосредоточен, и решил не мешать.

— Поливать каждый день, — сказал я. — Утром по полфляги на каждую лунку, не больше. Зальёшь — сразу сгниют. Не дольёшь — тотчас высохнут.

— Это мне каждый день сюда бегать?

— Ты каждый день и так бегаешь.

— Ну так бегаю без дела, а тут с флягой тащиться…

— Тебе двадцать минут в одну сторону. Утром сбегал, полил, вернулся — полчаса из жизни.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему поручили нести камень до столицы.

— Ладно. А когда вырастут?

— Три месяца.

— Три⁈ — он уставился на лунки. — А побыстрее нельзя?

— Нельзя.

Мальчишка ещё раз вздохнул. Посмотрел на лунки, посмотрел на меня. Почесал ухо (чистое, розовое, Алли бы одобрила).

— Наро тоже так говорил. «Нельзя, мол. Расти не торопится, и ты не торопись». Батька его за это не любил. Говорил, Наро мог бы быстрее людей лечить, если б захотел. А Наро отвечал, что быстрее и кладбище, и спешить туда незачем.

Мы шли обратно. Тропа знакомая — камни Наро под ногами, полумрак Подлеска впереди. Горт вернулся к обычному режиму и болтал без остановки, перескакивая с темы на тему с ловкостью белки по ветвям.

— А тётка Гильда вчера говорит, мол, колено почти не ноет. Делает ваши эти, ну, сгибания — утром и вечером, как велели. Сидит на лавке, ногу туды-сюды, туды-сюды, муж на неё смотрит, крутит у виска. А она ему: «Лекарь сказал, значит, надо». Первый раз за год без палки до колодца дошла.

Я слушал, не перебивая. Каждая мелочь складывалась в мозаику: Гильда двигается, девочка с дерматитом не чешется, мальчишка с вывихом лазит по деревьям здоровой рукой, Корявый дышит, Алли говорит — маленькие победы, из таких состоит работа врача: не подвиги, не чудеса, а тихий, монотонный сдвиг из «плохо» в «терпимо».

На подходе к частоколу Горт вдруг замолчал. Это было так непривычно, что я остановился.

— Чего?

Мальчишка стоял, глядя на свои ноги. Потом поднял голову.

— Лекарь. А вы правда не помните, откуда пришли?

Вопрос не первый. Горт спрашивал на Северном склоне, я ответил «издалека». Теперь он спрашивал снова, но другим тоном — не любопытство, а простая попытка понять.

— Помню, но рассказывать не буду.

Горт моргнул — переварил.

— Потому что нельзя или потому что не хотите?

— Потому что не поверишь.

Он подумал и кивнул.

— Ладно. — Пауза. Потом: — Я вот чего спросить хотел. Вы же тут останетесь? Ну, насовсем?

Вопрос ударил мягко, как выстрел через подушку.

— Не знаю, — сказал я честно. — Хотел бы.

— Ну и оставайтесь. Тут без лекаря тошно. Наро помер, тётка Элис только примочки делать умеет, от её примочек у Рытого нога три дня горела. А вы… ну, по-другому. Мамка вон говорит, первый раз за неделю дышит, будто камень с груди сняли.

Я кивнул. Мы пошли дальше.

У дома отпустил Горта — мальчишка умчался к Гильде — ужин, каша, привычный вечерний ритуал. Я зашёл в дом, поставил воду, съел остаток вчерашней лепёшки. Хлеб зачерствел, крошился в руках, но желудок принял его с благодарностью.

Полил грядку с Мхом. Бурые подушки по-прежнему неподвижны — ни роста, ни увядания.

Тринадцатая доза Мха. Пил медленно, сидя на крыльце, ощущая, как тепло растекается от желудка к конечностям.

Я закрыл глаза и прислушался к сердцу — семьдесят ударов в минуту. Тяжесть за грудиной сидела привычным грузом, но терпимая.

Завтра на восток. За пнём, мимо оврага, к белым камням. Полчаса ходьбы. Если хоть один корень Тысячелистника выжил за месяц без ухода, это не три месяца ожидания, как с Солнечником — это недели или даже дни.

«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».

Наро пользовал его десятилетиями. Значит, цветок рос стабильно, давал урожай, который можно было сушить и варить. Значит, место было подобрано правильно: белый известняк, бурое питание, лунный свет кристаллов. Идеальный микроклимат для капризного растения, которое Наро пестовал, как ребёнка, и которое держало его на ногах, пока Мор не оказался быстрее.

Я поднялся с крыльца, зашёл в дом, убрал горшок и лёг.

Не спал — считал шаги. Двадцать минут до Восточного пня, ещё десять до оврага, ещё десять до белых камней. Полчаса. Утром подъём, доза Мха, завтрак, и на восток с Гортом. С ножом, тряпкой, горшком. С надеждой, которую я запретил себе называть этим словом, потому что надежда — это не диагноз, не план и не лекарство. Надежда — это то, что остаётся, когда кончаются все три.

Но иногда её хватает, чтобы сделать следующий шаг.