Знахарь II

Глава 6

Восьмая доза мха — привычная горечь, привычный ритм, который вышибает остатки сонливости из головы.

Покалывание на десятой минуте чуть слабее вечернего пика. Утренний откат. Тело работает волнами.

Допил, сполоснул горшок, съел остаток лепёшки. Вышел на крыльцо, чтобы размять плечи перед работой, и увидел процессию.

Горт шёл первым. За ним, опираясь на палку, ковыляла Гильда — грузная, с перекошенным лицом от каждого шага. Следом молодая женщина с ребёнком на руке — девочка лет трёх, ручки замотаны тряпками. За ними Корявый дед, согнутый пополам, кашляющий через каждые три шага. Ещё трое подтягивались по тропе, отставая.

Мальчишка остановился у крыльца, обернулся на шествие и развёл руками.

— Я ж говорил, полдеревни набежит.

Районная поликлиника, Шатурский район, зима девяносто третьего. Я подрабатывал терапевтом, пока хирургическое ждало оборудование. Коридор, крашенные стены, очередь из бабушек в пуховых платках. Карточки толщиной в палец, жалобы одинаковые, как под копирку: голова, колено, давление. Двадцать два пациента за смену. На столе чай, бутерброд с плавленым сыром и стетоскоп, у которого отваливалась мембрана.

Тридцать лет спустя — другой мир, другое тело и та же очередь.

Я вынес табуретку, поставил у двери. Сел.

— По одному.

Гильда протиснулась первой, оттеснив молодую мать плечом, будто это её законное право. Тяжело опустилась на камень у крыльца, вытянула ногу и зашипела.

— Вот, гляди. С утра не согнуть, к вечеру не разогнуть. Наро мазь давал, ей хоть жить можно было.

Я присел, взялся за колено — увеличено, тёплое на ощупь, кожа над суставом натянута. Попробовал согнуть — хруст, как ступка с крупной солью. Гильда дёрнулась, но не отняла ногу.

[Коленный сустав: гонартроз (хронический), II стадия]

[Выпот: минимальный]

[Рекомендация: компресс (Кровяной Мох), двигательная активность (сгибание-разгибание, 10×2/день)]

— Мазь дам, но слушай внимательно. Утром и вечером сядешь на скамью, ногу выпрямишь и будешь сгибать-разгибать вот так, — я показал рукой. — Десять раз — медленно, не рывком.

Гильда посмотрела на меня, как на человека, который предложил ей вылечить колено пляской.

— Наро мазь давал, — повторила она.

— Наро сорок лет тебе мазь давал, а колено лучше не стало, верно?

Она открыла рот, закрыла. Подумала.

— Ну…

— Мазь снимет боль, а движение не даст суставу закостенеть — одно без другого не работает.

Я срезал кусок Мха, размял, наложил на колено, зафиксировал тряпкой. Гильда встала, попробовала ногу. Холод Мха уже забирал воспаление. Видел, как её лицо разгладилось на доли секунды, а потом снова нахмурилось, по привычке.

— Ежели не поможет, опять приду.

— Приходи через три дня.

Она ушла, ковыляя, но чуть ровнее. Или мне показалось.

Молодая мать подсела, не дожидаясь приглашения. Девочку она прижимала к груди, как щит. Глаза красные — не спала.

— Мор это? — она спросила ещё до того, как я посмотрел на ребёнка. — Скажи мне правду, лекарь. Мор?

— Покажи руки.

Она размотала тряпки с ручек девочки — россыпь мелких красных бугорков, симметрично, на обеих руках. Без нагноения, без корок. Кожа вокруг сухая, шелушится.

[Контактный дерматит (аллергический)]

[Возбудитель: сок растения (вероятно — местный аналог молочая)]

[Прогноз: самоизлечение 3–5 дней при устранении контакта]

— Где играла в последние дни?

Мать моргнула.

— Да у ограды. Там кусты разные растут, она вечно лезет…

— Не Мор, а трава обожгла — сок попал на кожу.

Женщина уставилась на меня, потом нижняя губа задрожала, и из глаз полились слёзы. Не горе — облегчение. Самая чистая слеза из всех, что я видел за тридцать лет медицины.

В приёмном покое первой городской матери плакали точно так же, когда слышали «не менингит». Кивали, вытирали лицо подолом халата и просили повторить. «Точно не менингит?» «Точно.» «Правда?» «Правда.»

— Промой руки чистой водой и тонко смажь жиром. Чесать не давай — привяжи тряпки обратно, если нужно. Через три дня пройдёт.

Она ушла, всхлипывая, прижимая девочку к себе так, будто ту пытались отнять. На тропе обернулась и кивнула мне — я кивнул в ответ.

Мальчишка лет двенадцати протянул руку молча, с выражением мрачной покорности. Указательный палец правой кисти вывернут, торчит под углом, сустав опух.

— Куда лазил?

— На дуб. За ту стенку, где Кирена живёт.

— И?

— Соскользнул.

Межфаланговый вывих. Я взялся за палец, второй рукой за кисть. Мальчишка напрягся.

— Сейчас будет неприятно.

Короткое движение, щелчок, крик, тишина. Палец встал на место. Мальчишка вытаращил глаза, покрутил рукой — пальцы двигались.

— Два дня не дёргай.

Он убежал раньше, чем я договорил. Через три минуты уже мелькал за оградой, здоровой рукой цепляясь за нижнюю ветку.

Жена охотника Дена — тихая, невысокая, глаза в землю. Руку протянула не сразу, пришлось попросить дважды. Ожог на предплечье — кипяток из горшка. Пятно с ладонь, кожа покрасневшая, без пузырей. Первая степень.

— Когда?

— Позавчера.

— Чем мазала?

— Ничем. Думала, пройдёт.

Промыл холодной водой, наложил тонкий слой Мха, перевязал. Она поблагодарила шёпотом так тихо, что я скорее прочитал по губам. И ушла, не подняв головы.

Горт стоял рядом, привалившись к перилам. Когда женщина скрылась за поворотом, он сказал:

— Она Дена боится. Он не бьёт, но орёт, что стены ходуном. Мамка говорит, у него горло вместо кулаков.

Я запомнил.

Старуха пришла последней из тех, кто пришёл «просто так». Сидела на камне всё время приёма, наблюдала — ничего не просила. Когда я закончил с ожогом, встала, подошла, заглянула мне в лицо.

— Ты молодой, — сказала она. — Наро был старый — старым верят, а тебе ещё доказывать.

И ушла.

Я смотрел ей вслед. Она права.

Корявого оставил напоследок намеренно. Его кашель я слышал всё утро — глубокий, мокрый, с присвистом на выдохе. Такой кашель не бывает от простуды.

Он сел на табуретку тяжело, по-стариковски. Кашлянул в тряпку. Я взял её, посмотрел на свет — не кровь, а окисленная мокрота. Хронический процесс.

— Рубаху скинь.

Он стянул через голову. Худые рёбра, впалая грудь, кожа серая, сухая. Я простучал рёбра — справа звонко, ясно. Слева внизу довольно глухо. Прижал ухо к спине: справа чисто, слева хрипы на выдохе — мелкие, потрескивающие, как если бы давил пузырчатую плёнку между пальцами.

[Лёгкие: хронический воспалительный процесс, нижняя доля левого лёгкого]

[Стадия: компенсированная (организм справляется, резервы ограничены)]

[Прогноз без лечения: декомпенсация через 4–6 недель]

[Рекомендация: противовоспалительный отвар (Горький Лист + Кровяной Мох)]

Горький Лист — Наро использовал его в трёх рецептах. Растёт у ручья, говорил Горт. Ручей закрыт.

— Кашель не пройдёт сам, — я сказал. — Тебе нужен отвар, которого у меня пока нет. Приходи через четыре дня — к тому времени разберусь.

Дед смотрел на меня. Выцветшие глаза в сетке красных прожилок. Так смотрят люди, которые слышали много обещаний и давно перестали в них верить.

— Наро тоже всё обещал, — он поднялся, натянул рубаху. — Разберусь, мол. А потом лёг и помер.

Кашлянул, сплюнул в тряпку и ушёл.

Я сидел на табуретке, пока последний звук шагов не растаял на тропе. Семь пациентов за утро. Две перевязки, один вправленный палец, два компресса, одна рекомендация «не чесать» и один диагноз, который не мог лечить, потому что трава растёт за забором, где бродит тварь.

Горт стоял рядом, ковырял ногтём перила.

— Это что, у вас каждый день так будет?

— Не каждый — раз в три дня.

— А Наро каждый день принимал.

— Наро был один. Я тоже один. Но мне нужно и лечить, и выращивать, иначе лечить будет нечем.

Мальчишка помолчал, переваривая, потом сказал:

— А Горький Лист — это который с резными листьями, такими зубчатыми? Наро его собирал, я видел, горсти целые приносил. Только он у ручья растёт. А ручей-то…

— Знаю.

Полдень навалился жарой. Кристаллы в кронах набрали дневную яркость, и воздух над садом сгустился. Я сел за стол и выложил перед собой то, что осталось, после чего взялся за варку.

Диски Лозы в тёплую воду, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл мягко, без конфликта. Эссенция Мха, Пыльца, кровь — последовательность привычная, как лигатура на сосуд: тысячу раз делал, тысяча первый пойдёт на автомате. Руки шли по памяти, голова крутила другое.

Хрипы Корявого. Левое лёгкое, нижняя доля. Четыре недели до декомпенсации.

Антидот сменил цвет — тёмно-зелёный, маслянистый, без осадка. Я перелил в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты и вымыл горшок.

Последняя полноценная доза. После неё начнётся другая алхимия — на замене, на полумерах, на том, что вырастет.

У хижины Брана пахло мыльнянкой — кто-то из соседок принёс или сам Бран раздобыл. Я постучал. Дверь открылась раньше, чем я опустил кулак.

Бран отступил, пропуская. Я увидел то, чего не ожидал.

Чисто — пол подметён, паутина в углу снята, одеяло на кровати расправлено, края заправлены под матрас. У изголовья — кувшин с водой и чистая тряпка, сложенная вчетверо. На тумбочке из перевёрнутого ведра — глиняная миска, чистая.

Бран привёл дом в порядок. Впервые с тех пор, как Алли слегла.

Она лежала на спине, глаза открыты. Взгляд яснее, чем вчера — зрачки нашли меня сразу, когда я подошёл. Прошлись по лицу, остановились. Узнавание? Привыкание. Она видела меня каждый день, и каждый день я вливал ей в рот горькую дрянь. Лицо врача запоминается быстро.

Губы шевельнулись. Голос — хриплый, сиплый, с трудом продавливающий воздух через связки, которые не работали неделю.

— Горт…

— Во дворе. Позвать?

— Нет. — Пауза, глоток воздуха. Потом тише: — Пусть… не видит.

Не хочет, чтобы сын видел её такой — парализованной, беспомощной, с голосом, который ломается на каждом слове. Материнский рефлекс, который работает, даже когда тело лежит бревном.

Я влил антидот под язык привычным движением. Проверил пульс — шестьдесят четыре, ровный, без сбоев. Откинул одеяло с ног. Укол в большой палец левой стопы — дёрнулся. Правая — пока тишина.

— Завтрашний антидот будет слабее, — повернулся к Брану. — Один ингредиент закончился. Заменю другим. Работать будет, но медленнее.

— Понял. Она меня узнала, — сказал Бран. Не вопрос, не просьба о подтверждении — факт. — Утром по имени назвала.

Голос ровный.

Я видел это в Первой городской тысячу раз. Отцы у палат реанимации, лбом к крашеной стене, повторяют «понял», когда им говорят, что ребёнок дышит сам. А потом стоят в коридоре и молча смотрят в стену, пока внутри что-то, слишком большое для слов, ищет место, чтобы поместиться.

Я вышел. Горт ждал, сидя на порожке.

— Мамка говорила чего?

— Спрашивала про тебя.

Он замер. Губа дёрнулась. Потом шмыгнул носом деловито и громко, и спросил другим голосом, нарочито бодрым:

— В сад идём?

— В сад.

Послеполуденная работа прошла тихо. Полили грядку с Мхом — два кувшина, тонкой струёй. Тень достаточная, перегной влажный. Пересаженные куски выглядели ровно так же, как вчера: ни засохших, ни подросших. Рано — неделя нужна. Корни решают.

Кирену я навестил после сада. Она сидела на крыльце своего дома и левой рукой неловко строгала колышек. Правая лежала на колене, в повязке. Я сменил компресс: отёк спал, кожа прохладнее.

— Лучше? — спросил я, фиксируя свежий Мох.

— Терпимо, но чешется.

— Значит, заживает.

Она покрутила кистью осторожно, проверяя. Поморщилась, но не от боли, а от привычки — руки у неё были инструментами, и ощущение инструмента в ремонте её раздражало больше, чем сама боль.

— Колышки завтра принесу, шесть штук. Доска-то у тебя, я видала, так стоит, к стенке прислонена. Ты её промаслить не забудь, а то за сезон труха будет.

— Чем маслить?

— Жир оленей или бараний. У Гильды спроси — она всегда лишку натопит, куда девать не знает.

— Спасибо, — сказал я.

Кирена хмыкнула и вернулась к колышку — стружка падала на ступеньку, белая, тонкая, пахнущая свежей древесиной.

Вечер упал быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, подбросил два полена. Достал третий огарок свечи из четырёх. Фитиль занялся неохотно, огонёк дрожал, но держался. Завтра либо искать жир для лампы, либо работать при свете очага.

Быт — это тоже война, только с мелочами.

Сел за пластины. Двенадцатую я знал наизусть. Пятнадцатая, шестнадцатая — ранее пропущенные, с повреждёнными углами. Я поднёс шестнадцатую к свече и наклонил, чтобы свет упал на вдавленные строчки.

Система подсвечивала фрагментами, проявляя знакомые слова из потока незнакомых:

«…Горький Лист… северный склон, у старого разлома… не у ручья, там мельче и слабее… северный крепче, горечь гуще…»

Северный склон.

Не юг, не ручей — север. Тот самый, куда Варган посылал разведку три дня назад: «На севере чисто, следов нету». Наро знал две точки сбора и предпочитал северную — качество выше, горечь гуще. Гуще горечь — значит, выше концентрация действующих веществ. Старик был прав.

Я отложил пластину. Завтра у нас разведка на север с Гортом — днём, без лишнего риска. Не за тварью, а за травой. Рутина, которая требует смелости только потому, что лес не различает между тем, кто идёт за добычей, и тем, кто идёт за корешком.

Горшок на угли. Ложка Мха. Девятая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, откинувшись на табуретке, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске у стены — шесть потенциальных кустов, которые начнут давать Пыльцу через три месяца, если выживут.

Я задул свечу. Лёг. Закрыл глаза.

Мышцы отпустили — тяжёлая, мягкая волна, от плеч к ступням. Семь пациентов, варка, визит, сад, Кирена, пластины — день, полный движения, но без кризиса. Третий такой день подряд. Тело привыкало к ритму, и сознание плыло к границе сна легко, без сопротивления.

И тогда, на выдохе, на самом дне расслабления, сердце запнулось как метроном, в котором отвалился один зубец. Доля секунды, меньше — промежуток между ударами, которого не должно быть.

Тело дёрнулось. Адреналин плеснул в кровь. Сон отлетел, как сорванная простыня. Я лежал на спине в темноте и считал.

Шестьдесят секунд. Семьдесят. Девяносто.

Ритм ровный. Шестьдесят четыре удара в минуту. Чистый, без повторов, без провалов.

Второго пропуска не было, но первый был, и я знал, что это значит — экстрасистола. Одиночная, предсердная, гемодинамически незначимая. В обычной ситуации — ничего. Фоновый шум сердца, которое устало.

В моей ситуации — это чертов сигнал.

Настой Укрепления Сердца дал мне сто сорок часов. Минус двадцать за Ретроградный анализ Жнеца. Сто двадцать. С тех пор прошло… я начал считать дни и остановился — не хотел знать точную цифру. Пока не считаешь, таймер абстрактный. Посчитал и он превращается в стук маятника.

Активные компоненты настоя выводились из организма каждый день по чуть-чуть. Кровь фильтрует, печень расщепляет, почки сбрасывают. Так работает фармакокинетика в любом мире, будь то Земля или Виридиан. Временная заплатка на больное сердце истончалась, и то, что лежало под ней, начинало проступать.

Вчера вечером тепло от субстанции добралось до сердца. Каналы ткнулись в больную мышцу, как слепые корни в грунт. Надежда. Но надежда — это не лечение, это намёк на возможность лечения.

Мне нужен второй настой Укрепления или Тысячелистник, который вырастет через месяцы. Если я найду семена и пойму, что значит «бурое питание». Если синий лунный свет кристаллов — необходимость, а не предпочтение.

Или прорыв к Первому Кругу — укрепление сосудов через культивацию. Собственная кровь, загустевшая настолько, чтобы стенки артерий выдерживали нагрузку. Вот только прогресс — меньше процента. Тело работает волнами. Прорыв может занять неделю или месяц.

Ничего из этого у меня нет сейчас.