Знахарь II

Глава 19

Тряпка присохла.

Я полил из фляги тонкой струйкой, по краю повязки. Кипячёная вода просочилась под ткань, и Варган дёрнул бедром.

— Лежи.

— Лежу, — процедил он. — Как бревно, правда то б уже сгнило.

Вода делала своё. Волокна ткани набухали, отпускали присохшую корку. Я выждал минуту и потянул медленно, от нижнего края вверх. Тряпка отошла с влажным шорохом, обнажив шов.

Чёрная плёнка мази блестела в утреннем свете. Под ней открылись плотные, ровные края раны, стянутые жилкой. Ни красноты, ни припухлости. Кожа вокруг швов бледная, чуть желтоватая от старого синяка, но живая, тёплая. Я наклонился ближе, втянул воздух — кислого запаха нет, сладковатого, гнилостного тоже. Пахнет мазью, угольной горечью, чистым потом.

Мышца срасталась. Под мазью, за плёнкой из жира и угля, волокна ткани делали то, что должны.

Я опустил ладонь на пол.

Привычный жест, но сейчас делал его осознанно — не рефлекс, а намерение. Дерево пола прохладное, между досками — щель, через которую пальцы касались утрамбованной земли. Этого хватило.

Покалывание поднялось по запястью.

Я выдохнул. Вдох. Выдох. Вдох.

На четвёртом выдохе мир мигнул.

Нога Варгана вспыхнула изнутри. Красноватое свечение, пульсирующее в ритме его сердца, побежало по бедренной артерии — ровное, яркое, как нить, натянутая от паха к колену. Мелкие сосуды ветвились от неё, тонкие, подрагивающие. В области раны тёмные провалы, тусклые участки, куда кровь пробиралась с трудом, как вода сквозь забитый дренаж. Ишемия заживающей ткани. Нормально. Рубцу нужно время, чтобы прорасти новыми капиллярами.

Артерия горела чисто — ни аневризмы, ни тромба. Кровоснабжение дистальных отделов тоже в порядке.

Три секунды.

Свечение погасло. Мир вернулся к обычным краскам.

— Чисто, — сказал я, убирая руку от пола. — Мазь работает. Менять повязку буду через два дня, не раньше. Тело само разберётся.

Варган смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Взгляд цепкий, охотничий, который замечает движение раньше, чем мозг успевает его обработать.

— Ты руку к полу приложил и подержал. Потом мне ногу оглядел и сказал «чисто». Как узнал-то? Не нюхал, не трогал, даже повязку до конца не снял.

— По цвету ткани вокруг шва, и по тому, как кожа натягивается. Если бы гноилось, то края были бы красные, припухшие, и ты бы сам мне сказал, потому что дёргало бы не переставая.

— Не дёргает. Ноет, но по-другому.

— Значит, срастается.

Варган помолчал, потом поправил под собой скомканное одеяло и заговорил иначе — тем ровным, деловым тоном, который я слышал от него в лесу перед вылазкой.

— Лекарь. Пока я тут бревном лежу, мне одно не даёт покоя — второй зверёныш. Мать мы положили, и это добро, но мелкий никуда не делся. Он не уйдёт, пока голоден, а жрать ему скоро станет нечего, раз мать не охотится.

— Думаешь, полезет к деревне?

— Не знаю. Взрослая бы полезла наверняка. Мелкий может испугаться, может уйти на юг, к оврагу. А может озвереть с голоду и кинуться на первого, кто за ворота выйдет. Потому слушай, — он чуть приподнялся на локте и зашипел от боли, но не лёг обратно. — Восточная тропа идёт к ручью, что за ельником. Ты его знаешь — Горт оттуда воду таскает. От ворот прямо, мимо ямы, потом правее, вдоль поваленного ствола. Ручей будет через двести шагов. Там хорошая вода, чистая, и дно каменистое. Если зверь ходит к водопою, то следы будут на глине ниже по течению, где берег мягкий. Увидишь трёхпалый след, свежий, с влагой внутри — значит, он тут, и мы закрываем ворота наглухо. Увидишь старые, засохшие — может, ушёл.

Он поднял глаза.

— Завтра сходи и посмотри. Тарека бери — он следы читает не хуже меня, только медленнее. И не геройствуй.

Охотник откинулся на подушку, и я увидел, как его пальцы разжались, ослабили хватку на одеяле. Он передал не просто маршрут, а решение, которое не мог принять сам, лёжа на этой кровати.

— Повязку не мочи, — сказал я, вставая. — Если зачешется — терпи. Расчешешь и швы порвёшь, и тогда я тебя ещё раз шить буду, а жилки у меня осталось на две нитки.

— Иди уже, — буркнул Варган. — И Горту скажи, чтоб похлёбку принёс жидкую. От его каши у меня зубы скрипят.

…

Утро следующего дня выдалось тихим.

Кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и свет сочился сквозь кроны густым, молочным, без теней. Воздух пах сыростью и хвоей. Я стоял у восточных ворот и ждал Тарека.

Он пришёл из-за угла амбара с копьём на плече. За последнюю неделю мальчишка вытянулся, или мне так казалось. Скулы заострились, и манера двигаться изменилась. Раньше Тарек ходил вразвалку, поглядывая по сторонам, как щенок, которому всё интересно. Теперь шёл ровно, прямо, и копьё лежало на плече не как палка, которую удобно нести, а как часть тела, о которой не думаешь, пока не понадобится.

Горт выдвинул засов. Створка отошла, и лес ударил в лицо — не запахом, а звуком. Деревня всегда шумела: стук, голоса, скрип дерева, куриное кудахтанье. За воротами же стояла мёртвая тишина — плотная, слоистая, из которой иногда выныривал одинокий щелчок ветки или шорох листвы, и тут же нырял обратно.

Тропа вела на восток. Утоптанная, знакомая, по ней ходили за водой, за хворостом, по ней Варган водил охотников к дальним ловушкам. Сейчас она выглядела иначе. За неделю осадного положения никто сюда не совался, и трава по краям начала затягивать колею.

Яму мы обошли стороной.

Тушу Трёхпалой так и не убрали. Вытащить двести с лишним килограммов дохлой твари из ямы-ловушки было некому и нечем, и она лежала внизу, на поломанных кольях, раздуваясь и источая такой запах, что глаза начинали слезиться за десять шагов. Я натянул тряпку на нос и рот. Тарек просто перестал дышать, прошёл мимо в четыре длинных шага и выдохнул уже за деревьями.

Но я заметил следы на краю ямы, в мягком грунте, присыпанном палой листвой. Три пальца, растопыренные широко, с глубокими отпечатками когтей. Размер вдвое меньше материнских.

Я присел. Края отпечатка подсохли, но не до конца. Грунт внутри чуть темнее окружающего.

— Вчерашние, — сказал Тарек, не оборачиваясь. Он стоял у ствола, привалившись плечом, и смотрел на следы с тем выражением, которое бывает у людей, когда они читают знакомый почерк. — Приходил ночью, один. Кружил вокруг ямы — вон, видишь, притоптано? Подходил к краю, стоял. Может, вынюхивал, может, слушал.

— Потом?

— Ушёл. Туда, — Тарек мотнул головой на восток. — Прямо, не петляя. Кто петляет, тот охотится. Кто идёт прямо, тот уходит или идёт куда-то, где точно знает, что найдёт.

— К водопою?

— Может. Или дальше, к оврагу. Батя говорит, там раньше логово было, когда ещё взрослая жила. Мелкий мог вернуться.

— Свежих следов нет? Обратных?

Тарек прошёлся взглядом по земле вокруг ямы — медленно, по дуге, как учил Варган. Потом покачал головой.

— Нету. Ушёл и не вернулся. Пока.

Мы двинулись дальше. Тропа нырнула за поваленный ствол — старый, трухлявый, обросший мхом, и через минуту я услышал воду — тонкое, еле слышное журчание, как если бы кто-то очень медленно переливал воду из кружки в кружку.

Ручей оказался узким, в три шага, с каменистым дном, покрытым бурой слизью. Вода чистая, прозрачная до дна, с лёгким зеленоватым оттенком в глубоких местах. Берега глинистые, рыжие, и на левом россыпь следов: птичьи трёхпалые, мелкие, похожие на куриные, четырёхпалые, покрупнее, с перепонками. Мелкие зверьки. Водопой.

Трёхпалых следов не было. Я проверил ниже по течению, где берег размягчался, и глина становилась почти жидкой.

— Чисто, — сказал Тарек. Он стоял на камне посреди ручья, опираясь на копьё, и смотрел вниз по течению. — Зверьё мелкое ходит, не боится. Если бы мелкий тут бродил, они бы разбежались, и следов бы свежих не было.

Логично. Мелкая дичь — некий индикатор. Если пьют спокойно, значит, хищника поблизости нет.

Я опустился на корточки у кромки воды и наполнил обе фляги. Холодная, чистая, без привкуса. Закрутил крышки, убрал в сумку.

Потом посмотрел на берег. Прибрежное дерево стояло в трёх шагах — невысокое, с густой корневой системой, которая выпирала из глины, как пальцы, вцепившиеся в землю. Между корнями влажный грунт — тёмный, плотный, пахнущий прелой листвой и чем-то грибным.

Я прижал ладони к земле.

Покалывание пришло мгновенно.

В доме, на грядке, оно всегда начиналось с лёгкой щекотки в кончиках пальцев и медленно поднималось вверх. Здесь же ударило разом, от ногтей до локтей, будто руки погрузились не в грунт, а в воду, наэлектризованную грозовым разрядом. Густо, плотно, живо. Земля у ручья была насыщена жизнью, и это ощущалось физически — давление, пульсация, движение чего-то медленного и огромного глубоко под поверхностью.

Корни дерева. Я чувствовал их, как чувствуешь вены на запястье. Толстые, основные, уходили вниз и в стороны, оплетая камни. От них ветвились тонкие, нитевидные, и эти нити тянулись дальше, за пределы того, что я мог различить. Они не заканчивались — они соединялись с чем-то. С другими корнями? С другими деревьями?

Не кровь, не вода — что-то тягучее, медленное, ритмичное, как пульс существа, которое дышит раз в минуту. Оно текло по корням от дерева к дереву, и я чувствовал его, как доктор чувствует пульсацию аорты через стенку живота.

Голубая строка мелькнула на периферии зрения.

│Витальная сеть (фрагмент). Резонанс: 4 %. Недостаточно для анализа│

Я коснулся кончиком пальца чего-то, что связывало этот лес в единый организм. Малая доля. Но даже так я его почувствовал, и лес в ответ почувствовал меня.

Убрал руки. Грунт осыпался с пальцев. Покалывание ушло, оставив после себя лёгкий звон в ушах и ощущение, что предплечья побывали в горячей воде.

Тарек стоял в пяти шагах и смотрел на меня. Копьё вертикально, острие вверх. Лицо спокойное, но глаза внимательные.

— Зачем ты землю трогаешь, Лекарь? Ты и дома так делаешь. Вечерами сидишь у грядки, ладони в грунт, и не шевелишься подолгу. Я думал, ты так молишься, но ты не молишься ведь, ты что-то слушаешь.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Проверял корни. Если дерево у ручья больное, гнилое изнутри, оно может портить воду. Корни гниют и в грунт идёт дрянь, дрянь просачивается в ручей. Эту воду мы пьём и ей раны моем — нужно знать, что она чистая.

Тарек обдумал это. Прикусил нижнюю губу, кивнул.

— И чего? Чистая?

— Чистая. Корни здоровые, дерево живое. Вода хорошая.

Он принял объяснение без тени сомнения.

Обратно шли молча. Малый впереди, я в трёх шагах позади. Мальчишка двигался по тропе уверенно, но головой вертел постоянно, проверяя фланги. Копьё перехватил горизонтально, на уровне пояса, готовый ткнуть — охотник. Четырнадцать лет, а уже охотник. У себя, в прошлой жизни, четырнадцатилетние ходили в школу и ссорились из-за телефонов. Здесь же они убивали тварей копьём в глаз и не кричали.

У ворот нас встретил Горт. Лицо вопросительное, руки в муке — похоже, он возился с лепёшками на кухне Варгана.

— Ну чего?

— Мелкий приходил к яме, — сказал Тарек. — Вчера ночью. Ушёл на восток. У ручья чисто, следов нет — может, сбежал.

— Точно?

— Нет, — ответил я за Тарека. — Не точно. Но пока безопасно — воду из ручья брать можно, только ходить парами и с оружием.

Горт кивнул и вернулся к лепёшкам.

…

Вечер лёг на деревню рано.

Кристаллы угасали быстрее, чем обычно, будто и они устали. Я сидел за столом, и передо мной лежали три вещи: горшочек с остатками мази, кусок тёмной смолы размером с кулак и тридцатая табличка Наро, расшифрованная за день.

Смолу принесла Кирена вместе с оленьим жиром позавчера, когда я попросил пополнить запас.

— На, держи, — бросила она, не глядя. — Жир от вчерашнего, свежий. А это нашла в мастерской — Наро, кажись, тоже собирал, банка целая стояла. На что тебе, не знаю, но забирай, у меня место занимает.

Табличка рассказала на что. Наро использовал смолу для крепления наконечников к стрелам и древкам. Разогревал, смешивал с мелкой золой, получал состав, который застывал на воздухе и не боялся воды. Клей — простой, надёжный, проверенный.

Но я видел другое.

Смола — некий природный полимер. Хвойные смолы содержат терпены, которые убивают бактерии. Вода с неё скатывается, как с вощёной ткани. Если добавить в мазь, можно получить состав, который не смоется потом, дождём, водой из ручья при переходе. Полевая версия для охотников, которые неделями живут в подлеске и не могут менять повязку каждые шесть часов.

Я отломил кусок смолы, бросил в маленький горшок и поставил к углям. Смола начала оплавляться, размягчаться, и по дому поплыл запах — хвойный, резкий, густой, забивающий всё остальное. Тёмная масса потекла, загустела, стала тягучей, как мёд.

В другом горшке разогрел мазь. Угольная паста с жиром и порошком мха.

Первая попытка: добавил смолы щедро, на глаз. Перемешал палочкой. Масса загустела почти мгновенно, через минуту затвердела в горшке комком — твёрдым, ломким, как засохшая глина. Для мази бесполезно. Содрать с кожи можно будет только с кожей.

Соскрёб, начал заново.

Вторая попытка: капля смолы на ложку мази. Размешал, нанёс на обрезок кожи. Подождал, пока застынет. Подставил под струю воды из фляги. Вода смыла состав за полминуты, оставив жирный след. Слишком мало, плёнка не формируется.

Третья: я отмерял смолу кончиком ножа. Три порции на одну ложку мази. Нагрел, помешивая, пока не стало однородным. Консистенция у неё как у густых сливок.

Нанёс на тыльную сторону ладони тонким слоем, как мазал бы рану. Паста легла гладко, без комков или разрывов. Через тридцать секунд на воздухе она перестала блестеть, ведь поверхность стала матовой, чуть шершавой на ощупь, как плёнка.

Опустил руку в чашку с водой и подержал. Пальцами другой руки потёр по плёнке под водой. Считал. Двадцать секунд. Тридцать. Минута.

Вытащил — плёнка на месте. Края чуть побелели от воды, но не отслоились. Я ковырнул ногтем — держится. Не каменная, как в первой попытке, а эластичная, гнётся вместе с кожей, но воду не пропускает.

Потянул за край, и она отошла цельным лоскутом, не рассыпаясь. Кожа под ней чистая, чуть тёплая.

Я сел и посмотрел на этот лоскут, зажатый между пальцами — маленький, чёрный, с запахом леса и дыма. Водостойкая раневая мазь. Для людей, у которых нет перевязочных, нет стерильных условий, нет возможности лечь и отлежаться — для охотников, рыбаков, караванщиков. Для тех, кто получает рану утром и продолжает идти, потому что остановиться — значит умереть.

Взял чистый черепок. Обмакнул палочку в сажу. Написал:

«Мазь полевая. Жир + Уголь + Мох + Смола (3 меры на 1 ложку). Водостойкая. Плёнка. Не размачивать при снятии, сдирать краем ножа».

Поставил на полку. Пятый черепок.

Первый — угольный фильтр. Второй — базовая мазь. Третий — записка о контуре с цифрами, которые обновлялись каждый вечер. Четвёртый — пропорции фракционирования. Пятый — полевая мазь.

Пять черепков на полке, выстроенных в ряд, как корешки книг в библиотеке, которой ещё не существует. Наро вёл свой архив на каменных табличках — тяжёлых, неудобных, зато вечных. Я писал на глине, которая крошилась в руках, но которую можно было сделать за минуту из ничего. Разные методы, но одна цель — не потерять то, что знаешь. Потому что здесь знания умирали вместе с носителем, и деревня, похоронившая алхимика, хоронила заодно всё, чему он научился за жизнь.

Я задвинул стул и вышел на крыльцо, ведь грядка ждала.

Земля у фундамента была тёплой от дневного солнца и влажной. Горт полил её утром, как я просил. Мох на трёх фрагментах тёмно-зелёный, плотный, и даже в полумраке различал ризоиды — тонкие нити, уходящие в грунт.

Сел спиной к фундаменту. Камень привычно упёрся между лопатками, и я расслабил плечи, позволяя телу опуститься, принять позу, которую оно знало наизусть.

Ладони легли в грунт.

Контур сразу же замкнулся. Кольцо. Земля, руки, сердце, сплетение, позвоночник и снова земля.

Пять минут. Семь. Десять. Двенадцать. Пятнадцать, и потолок, после которого каналы начинали гудеть. Я начал вытягивать ладони.

Земля отпустила.

Тепло осталось. Контур крутился на собственной инерции, без подпитки, на том, что тело накопило за пятнадцать минут.

Тридцать секунд. Сорок. Минута. Контур устойчив. Сердце бьётся ровно — ни одного сбоя. Ритм чистый, как метроном.

Полторы минуты. Водоворот в сплетении замедляется, как маховик, теряющий обороты, но не останавливается.

Две минуты. Тепло тоньше, нить вместо шнура, но она цела.

Две минуты тридцать секунд. Нить дрожит. Тоньше. Ещё. Сердце пропускает один удар, подхватывает, выравнивается.

Две минуты тридцать пять. Тепло уходит. Тихо, как последний отзвук колокола.

Я открыл глаза.

Голубая строка стояла на краю зрения. Буквы чёткие, холодные, без оформления, без рамки, просто текст на фоне тёмного неба.

│Малый Земной Круг: Контур стабилен. Автономность — 2 мин. 35 сек. Порог 1-го Круга Крови: 12 %.│

Я прочитал строку дважды, потом ещё раз.

Двенадцать процентов.

Вчера было ноль. Позавчера — ноль. Неделю назад — ноль. Все эти дни, все сеансы, все пятнадцатиминутные сидения на грядке, вся мука без лекарства, все утренние пробуждения с аритмией и давлением в висках — всё это время шкала стояла на нуле, и я думал, что система не считает, не замечает, не регистрирует. Думал, что контур — это просто физиология, адаптация больного тела, и ничего больше.

Двенадцать процентов — порог Первого Круга. Пробуждение Жил, когда кровь начинает густеть, сердце укрепляется, и тело перестаёт быть тем хрупким, ломким механизмом, который я таскал на себе с первого дня.

Двенадцать процентов из ста. Восьмая часть пути. Если прогресс сохранится, то месяцы. Если ускорится, то недели.

Но он не на нуле. Впервые… Не на нуле.

Я сидел на земле у грядки и смотрел на свои руки — худые, с выступающими костяшками и синими венами на тыльной стороне.

Руки тела, которое мне досталось. Слабое, больное, зависимое от горшка на подоконнике и листка, который раскроется завтра.

Но впервые за всё время эти руки принадлежали мне — не болезни, которая диктовала каждый шаг, не страху перед следующим приступом, не таймеру, отсчитывающему часы до смерти.

Сердце билось ровно.

Я вытер руки о колени. Поднялся. Зашёл в дом, взял третий черепок с цифрами и дописал внизу, под вчерашними «55»:

«2:35. 12 %»

Положил обратно на полку рядом с фильтром, мазями и пропорциями.

Шесть записей на пяти черепках. Библиотека растёт.

В окне мерцал голубым кристалл-медальон. Под его светом два побега Тысячелистника стояли прямо, и новый лист на правом побеге, раскрывшийся сегодня утром, подрагивал от сквозняка.

Завтра варка. Завтра у меня будет лекарство и ещё одна неделя жизни.

Я задул свечу, лёг на кровать и закрыл глаза. Сердце стучало ровно. В темноте, за стенами дома, лес дышал медленно, глубоко, равнодушно. Где-то на востоке, в овраге, спал или не спал голодный детёныш, оставшийся без матери. Где-то на полке стоял горшочек с мазью, которая могла стать первым товаром для каравана, если он ещё придёт. Где-то под землёй тянулись корни, связанные сетью, которую я едва коснулся и уже не мог забыть.

Двенадцать процентов.

Лёд под ногами ещё тонкий, но он уже не трещит.

От автора:

Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я — юноша в племени каменного века. И моё главное оружие — знания и опыт тысячелетий. https://author.today/reader/524258