Знахарь II

Глава 13

Горшок прогрелся за семь минут.

Я держал палец над водой, считая до трёх. На счёт «два» кожу начинало покалывать — значит, температура правильная. Вчера передержал, и первая порция вышла темнее нужного. Сегодня снял раньше — едва поверхность задрожала, сдвинул горшок к краю углей.

Два оставшихся фрагмента побега лежали на тряпке, нарезанные тонкими полосками. Я опускал их по одному, с паузой в десять вдохов, как вчера, но добавил один шаг: перед каждым фрагментом бросал щепотку сухого Мха, давал ему раскрыться и только потом клал побег. Логика простая — стабилизатор первым, активное вещество вторым. Мох принимает на себя удар кипятка, смягчает экстракцию, не даёт побегу отдать всё разом и потерять структуру.

Маленькая корректировка, но цвет отвара изменился.

Не бурый, как вчера, а светлее — ближе к тому оттенку, который Наро описывал как «молодой мёд» — прозрачный, с золотистой глубиной. Я поднял горшок к свету, падающему из окна, и покрутил — осадок минимальный, тонкая взвесь на дне, почти невидимая.

[АНАЛИЗ ПРОДУКТА: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активного вещества: 27 % от терапевтической нормы. Токсичность: 3 %. Стабильность: удовлетворительная. Изменение по сравнению с предыдущей варкой: +4 %]

Четыре процента. На другой чаше весов — смерть от фибрилляции.

Я процедил настой через двойной слой ткани и выпил в три глотка. Горечь ударила по нёбу, а следом — сладковатое послевкусие, травяное, с нотой, которой нет аналога в земной фармакопее. Тепло разлилось от желудка к рёбрам, оттуда к плечам, к шее, к вискам. Пульс, который за ночь успел сбиться на привычные перебои, медленно выровнялся. Семьдесят четыре. Семьдесят два. Ровные интервалы без пауз и рывков.

Я вымыл горшок и вытер стол. Убрал тряпку с остатками побега — от двух фрагментов осталась горстка мокрой зелёной кашицы, негодной ни для чего, кроме компоста. Стол пуст. На полке — четыре сухих корня, бесполезных без катализатора из свежего сырья. Пустая склянка из-под экстракта Жнеца. Огарок свечи.

Стук в дверь.

— Открыто.

Горт вошёл, отряхивая росу с рукавов. Лицо умытое, волосы мокрые — плескался у бочки. За ночь он вытянулся, или мне так казалось. Скулы обозначились резче, плечи раздались. Две недели тяжёлого труда сделали с его телом то, чего год деревенского безделья не смог.

— Мать поела, — сказал он с порога. — Каша и кусок мяса. Сама ложку держала.

— Хорошо. Садись.

Он сел на чурбак у стола. Я достал из-за балки три склянки, обёрнутые в тряпицу, и поставил перед ним в ряд.

— Знаешь, что это?

— Антидот?

— Верно. Последние три. Слушай внимательно, потому что повторять не стану. Утром полглотка, вечером полглотка. Это первая склянка, её хватит на сутки. Со второй то же самое — на второй день. Третья уже через день после второй, только если всё спокойно. Если хуже, то даёшь в тот же вечер, не дожидаясь.

Горт кивнул, глядя на склянки.

— А как понять, что хуже?

— Следи ночью за дыханием — ложишь ухо к её груди и считаешь. Вдох, пауза, потом выдох. Если пауза длиннее двух ударов твоего сердца, то буди, переворачивай на бок. Если паузы пошли одна за другой — сразу зови меня. Не утром, не потом — сразу.

— А ежели тебя нету?

— Тогда Бран. Он знает, но скорее всего, обойдётся. Тело уже справляется само, ты просто страхуешь.

Горт потянулся к склянкам, но я придержал его руку.

— Одна вещь. Когда склянки кончатся, не надо паниковать. Не надо бегать по деревне, искать травы. Просто корми, пои, переворачивай, если затекает. Организм доработает. Как с раной: зашил, перевязал, а дальше оно само. Ты просто следишь, чтобы повязка не сползла. Понял?

— Понял.

Он убрал склянки за пазуху, придерживая рукой, чтобы не стукнулись. Встал и помялся у двери.

— Лекарь.

— Чего?

— А с тобой-то что будет? Когда… ну, когда твоё закончится?

Я посмотрел на него. Мальчишка с взрослыми глазами. Вопрос, который он не должен был задавать и который задал единственный человек во всей деревне.

— Вернусь с Камней — расскажу. Иди, мать навести. Через час выходим.

Горт кивнул и вышел. Шаги по крыльцу, скрип ступеньки, тишина.

Я сел на край кровати и посмотрел на стол — пустой. Ни фрагментов побега, ни экстракта, ни пыльцы. Горшок вымыт, палочка для записей лежит рядом с черепком. Запах горько-сладкого настоя ещё висел в воздухе — единственное свидетельство того, что час назад здесь варилось лекарство.

Двенадцать часов нормального ритма, потом знакомые перебои, тяжесть за грудиной, одышка от десяти шагов. А если кристалл погаснет за сутки, как те, что отламывал Наро, тогда всё. Потому что бегать к Камням каждый день, рискуя Трёхпалой и собственным сердцем, невозможно.

Я отставил горшок на полку. Сложил в мешок золу, нож, флягу с водой, комок смолы, который соскоблил вчера с мёртвого ствола у частокола. Мокрую тряпку и верёвку.

Собрался.

Варган ждал у восточного выхода, привалившись плечом к столбу частокола. Арбалет висел на ремне за спиной, и я впервые обратил внимание, как он его носит: не поперёк, как ружьё, а вдоль позвоночника, стволом вниз — так, чтобы рука доставала до рукояти одним движением, без перехвата.

Тарек стоял чуть в стороне, сжимая копьё двумя руками. Наконечник тускло блестел в утреннем свете — скорее всего, заточен со вчера, судя по свежим полосам на металле. Мальчишка был тихий, бледноватый, с тёмными кругами под глазами — не выспался.

Горт подошёл последним, на ходу поправляя лямку сумки.

— Все? — Варган оглядел нас. Задержался на мне чуть дольше — оценивал. Потом кивнул. — Порядок такой. Я первый, лекарь и парень за мной. Тарек замыкает. Не шуметь, не отставать. Если подниму кулак — стоять, где стоите. Два пальца — значит, обходим справа. Ладонь вниз — на корточки. Если что-то увижу, скажу, но не факт, что успею, потому смотрите по сторонам, а не себе под ноги. Ясно?

— Ясно, — ответил я.

— А ты? — Варган повернулся к Тареку.

— Да понял я…

— Не «понял», а делай. Пошли.

Тропа знакомая. Тот же поворот мимо Кирениной мастерской, тот же участок, где корни переплетались, как змеи, и приходилось ставить ногу боком, чтобы не оступиться. Я ходил этим путём уже четыре раза, и тело запомнило каждый выступ, но сегодня маршрут ощущался иначе.

Дело в Варгане — он двигался не так, как в одиночку, а медленнее. С паузами, которые сначала казались случайными, а потом обрели ритм. Три шага и остановка. Голова чуть влево, вправо. Ноздри расширяются, втягивает воздух. Ещё три шага.

Он читал лес не глазами, а всем телом. Плечи развёрнуты, вес на передней ноге, руки свободны. Арбалет висит за спиной, но правая ладонь постоянно находится у бедра, на расстоянии вытянутых пальцев от рукояти ножа. Не демонстративно, не нарочито, просто так он ходит. Всегда.

На развилке у раздвоенного ствола Варган поднял кулак, и все замерли. Горт рядом со мной перестал дышать, и я положил ему руку на плечо.

Варган шагнул к дереву и присел. Я увидел отметины раньше, чем он указал на них: три параллельные борозды на коре, глубокие, рваные. Вчера их не было. Кора содрана до заболони, из ран сочилась смола, уже подсохшая по краям, но ещё блестящая в глубине.

Метки шли на высоте двух метров. Я прикинул: чтобы оставить такой след, тварь должна была подняться на задние лапы или стоять на корне. Медведь метит выше головы — демонстрация размера. Территориальное поведение. «Я здесь. Это моё.»

Варган потрогал борозды кончиками пальцев, поднёс к носу и понюхал. Лицо не изменилось, но морщина между бровей стала глубже.

Он обернулся ко мне и покачал головой — не разговариваем. Ладонь вперёд — значит, идём дальше.

Мы обошли дерево по дуге. Тарек, проходя мимо, уставился на борозды, и его кулаки побелели на древке копья. Я видел, как он сглотнул, но он не остановился, не отстал. Шёл, как ему велели, десять шагов позади.

Дальше тропа пошла вниз. Знакомый склон к оврагу, где сыпучая земля съезжала из-под ног, и приходилось хвататься за корни. В прошлый раз здесь я чуть не потерял сознание, давление рухнуло, в глазах потемнело.

Сегодня совсем ничего — ноги держали, сердце билось ровно. Лёгкая одышка на подъёме — нормальная, рабочая, не та, от которой земля уходит из-под ног. Настой работал. Тело функционировало так, как должно функционировать тело здорового восемнадцатилетнего парня.

На середине оврага Тарек поскользнулся. Грунт просел, нога ушла вбок, и он начал заваливаться назад, на копьё. Варган, не оборачиваясь, протянул руку назад и поймал его за ворот. Одним движением поставил на ноги.

Тарек не издал ни звука — покраснел до ушей, перехватил копьё, двинулся дальше.

Я наблюдал. Варган поставил мальчишку замыкающим не потому, что тот бесполезен, а наоборот — замыкающий видит спины впереди тех, кого он защищает. Страх не уходит, но получает направление. Не «я боюсь за себя», а «я боюсь за них» — разница, которую Варган, может быть, не смог бы объяснить словами, но знал нутром.

Подъём на другую сторону. Корни, глина, запах мокрого камня. Последний поворот.

Белые Камни открылись, как всегда, внезапно, тропа обрывалась, и вместо подлеска стояла стена известняка, испещрённая трещинами. Голубоватое свечение кристаллов мешалось с золотом деревенских наростов на дальних ветвях, и в этом стыке двух спектров скала выглядела нездешней, как осколок другого мира, застрявший в лесу.

Тишина. Даже ветер, который шуршал в кронах, сюда не добирался.

Варган остановился, осмотрелся. Сделал жест Тареку: встань вон там, у камня, смотри на тропу. Тарек занял позицию молча, повернулся лицом к лесу, копьё наперевес. Арбалет Варган снял с плеча, но не взвёл, а держал в руке, вдоль бедра.

— Сколько тебе надо? — спросил он вполголоса.

— Полчаса. Может, чуть больше.

— Двадцать минут. Потом двигаем обратно.

Я не стал спорить.

Куст — первым делом.

Два оставшихся побега расправились за сутки без конкурента — листья плотнее, стебли жёстче, развернулись к свету кристаллов, как антенны. Жизнь перераспределилась: то, что раньше делилось на троих, теперь доставалось двоим.

Срез на корневой шейке выглядел плохо. Зола, которой я присыпал вчера, осыпалась. Рана потемнела — влажная, с буроватым налётом по краю. Гниль. Не критичная, не глубокая, а поверхностная — миллиметр-два. Но если оставить, через пару дней уйдёт к камбию, а оттуда к корню. Тогда всё.

Я достал из мешка золу, комок смолы и мешочек с порошком Мха. Нашёл плоский камень у подножия скалы, протёр тряпкой.

Разминал смолу пальцами, пока она не стала пластичной — долго, минуты три. Холодная, упрямая, цеплялась за кожу. Потом добавил горсть золы и растёр ладонью. Паста получилась серая, зернистая. Щепотка порошка Мха в конце — он лёг тёмными крупинками, как перец в тесте.

Ножом я срезал потемневшую ткань. Тонкий слой — два миллиметра, не больше. Лезвие шло легко, мёртвая ткань рыхлая, податливая. Под ней — здоровая, бледно-зелёная, влажная. Живая.

Нанёс пасту. Вдавил пальцем, закрыл каждую пору, каждую трещинку на срезе. Смола начала твердеть, теряла блеск, превращалась в матовую корку. Через минуту поверхность стала плотной, как пластырь.

[АНАЛИЗ: Риск инфицирования корневой шейки снижен. Текущий показатель: 15 %. Факторы: антисептическое действие щелочного компонента (зола), герметизация (смола), антимикробный эффект (Мох)]

Хорошо. Не идеально, но рана закрыта.

Я прошёлся вдоль канавки, выгребая листья и мелкий щебень, забившие жёлоб за сутки. Вода из расщелины сочилась тонкой плёнкой по скале, стекала в канавку и двигалась к корням. Система Наро простая и надёжная, но без ежедневной чистки бесполезная.

Фляга. Долил воды к корню. Грунт впитал мгновенно.

— Горт.

Мальчик подошёл.

— Дерево. Показывай.

Он повёл меня вдоль скалы, мимо мёртвых кустов, мимо ниши, где Наро, видимо, хранил инструменты. Расщелина сужалась. Камень нависал, образуя козырёк, и под ним, впритык к скале, стояло дерево.

«Стояло» — громко сказано. Кривой ствол, толщиной в бедро, наклонённый под сорок пять градусов. Половина кроны обломана то ли ветром, то ли под собственной тяжестью. Кора с одной стороны ободрана до голой древесины, с другой покрыта наростами, лишайниками и мхом. Дерево было полумёртвым, доживающим свой век в тени скалы.

У основания, где ствол прижимался к камню, я увидел его — нарост неправильной формы, размером с половину кулака. Полупрозрачный, с мутной голубоватой сердцевиной. Он врос в кору, утопив в ней нижнюю треть, и граница между минералом и древесиной размылась, кора обтекала кристалл, как кожа обтекает осколок, застрявший в ране.

Свечение слабое, ровное.

— Вот этот, — Горт ткнул пальцем. — Я ещё подумал, что плесень небось, но она не светится.

— Не трогай.

Я присел на корточки и рассмотрел вблизи — кристалл сидел плотно, но кора вокруг него выглядела живой, эластичной, с влажным блеском. Она питала его. Проводила субстанцию из ствола, из корней, из того остатка витальности, который ещё теплился в полумёртвом дереве.

Задача: отделить кристалл вместе с подложкой из коры и заболони, не повредив контакт между ними. Разорвать связь и через сутки получу бесполезный камень.

— Варган.

Охотник подошёл, окинул взглядом ствол.

— Придержи, — я показал, где. — Дерево шатается. Мне нужна неподвижная поверхность.

Варган упёрся ладонями в ствол по обе стороны от кристалла. Мышцы на предплечьях натянулись. Дерево перестало качаться.

— Долго?

— Нет.

Я обвёл контур вокруг нароста, оставляя запас коры в два пальца, ведь палец — слишком мало, три — лишний вес и риск сломать. Первый надрез неглубокий, разведочный: прощупать, где заканчивается кора и начинается заболонь. Лезвие вошло в мягкую ткань, волокна разошлись с тихим хрустом.

Второй надрез глубже. Я вёл нож по дуге, обходя кристалл справа. Движения из операционной — те же, что при иссечении капсулы кисты: не торопиться, не дёргать, следить за границей между здоровым и нездоровым. Кристалл как «опухоль», кора же «здоровая ткань». Резать нужно так, чтобы сохранить вторую, не задев первую.

Слой за слоем. Сначала кора — грубая, шершавая. Под ней — луб волокнистый, влажный. Ниже уже камбий — тонкая зелёная полоска, похожая на плёнку. Ещё ниже — заболонь, мягкая древесина, пахнущая смолой и сыростью.

Срезал заболонь пластом, толщиной в палец. Достаточно, чтобы кристалл оставался вмурованным в живую ткань. Лезвие скрипело по волокнам, и я контролировал каждый миллиметр хода, как контролировал скальпель, отделяя печёночную связку от паренхимы.

Горт стоял рядом молча. Не дышал.

Левый край отошёл. Правый — почти, но нижний сидел плотнее, кристалл здесь врос глубоко, и мне пришлось подвести лезвие снизу, покачивая его, как рычаг.

Щелчок. Тихий, глухой. Кусок отделился.

Я подхватил его обеими руками. Кора, заболонь, кристалл, единый фрагмент, размером чуть больше ладони, формой, напоминающий медальон. Тяжелее, чем ожидал. Голубой свет мерцал ровно, без перебоев.

— Дай тряпку.

Горт протянул. Я завернул кристалл, оставив верхнюю грань открытой, чтобы видеть свечение. Прижал к груди.

Варган отпустил ствол. Дерево качнулось, скрипнуло и замерло. На месте среза осталась овальная рана — бледная, влажная, с каплями сока на краях. Я достал остатки пасты и замазал — меньшее, что мог сделать.

— Всё, — сказал я. — Уходим.

Варган кивнул и взвёл арбалет. Коротким свистом позвал Тарека, и тот метнулся к нам от своего поста, копьё наперевес.

— Тварь метила деревья вдоль тропы, — сказал охотник на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь. — Борозды свежие, ночные. Она расширяет круг.

— Что это значит?

— Значит, скоро дойдёт сюда — неделя, может меньше. Если решит, что скалы — часть её территории, ходить будет некуда.

Он говорил это спокойно, как сообщают прогноз погоды — дождь будет, зонт возьмите. Тварь придёт, копья точите.

— Можно убить?

— Можно. Если знать, где лежит, и если их не двое. Одного я возьму, двоих уже нет.

— Ты думаешь, их может быть двое?

— Метки на разной высоте. Может, одна тварь разного роста. Может, две разного размера. Я не знаю.

Обратный путь. Овраг, подъём, тропа. Варган шёл быстрее, чем на пути туда — не бежал, но шаг стал шире, экономнее. Перестал останавливаться у каждого куста. Торопился, хотя лицо оставалось таким же каменным.

Тарек замыкал. Я оглянулся раз: мальчишка шёл ровно, копьё держал правильно, диагонально, остриём вперёд и чуть вверх. Костяшки больше не белели. Руки расслаблены, пальцы лежали на древке мягко, без хватки. Где-то между началом маршрута и этим мгновением он прошёл грань, которую не каждый взрослый пересекает: перестал бояться своего страха.

У развилки с раздвоенным стволом Варган задержался и посмотрел на метки.

— Лекарь.

— Да.

— Цветок тот, на скале. Сколько он тебе ещё нужен?

— Две-три недели минимум.

Варган промолчал. Выражение на его лице не изменилось, но молчание было красноречивее слов. Две-три недели — вечность, когда хищник, метящий деревья, подбирается к твоей кормушке.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он и зашагал дальше.

Деревня. Частокол. Запах дыма и варёного мяса. Золотой свет кристаллов, привычный и бесполезный.

Я вошёл в дом и закрыл дверь.

Развернул тряпку на столе. Кристалл лежал на коре — голубой медальон на коричневой подложке. Свечение ровное, стабильное — не ярче и не тусклее, чем час назад.

Полку над горшком я расчистил ещё утром. Поставил кристалл туда, прислонив к стене, гранью вверх. Голубой свет лёг на стол, на горшок, на руки — бледный, холодный, с синеватым оттенком, который здешнее золотое свечение никогда не давало. Другой спектр — тот самый, который нужен Тысячелистнику.

Сухие корни на полке поймали отблеск и на секунду показались чужеродными — мёртвые, скрюченные палочки в живом свете. Рядом с ними кристалл выглядел как сердце, вставленное в мёртвую грудную клетку — работает, бьётся, гонит свет по жилам, но пока не к чему его подключить.

Я сел на пол спиной к стене и прислонил голову к доскам. Поднял пальцы к шее, нащупал сонную артерию.

Семьдесят шесть — ровно. Без пауз, без рывков. Настой ещё работал.

Восемь часов, может, десять. Потом тепло уйдёт, ритм собьётся, и всё вернётся.

Голубой свет на стене не дрожал.

Через сутки станет ясно: держит кора или нет. Если кристалл погаснет, значит, Наро ошибся, и древесина не может быть аккумулятором. Если будет светить, то можно попробовать перенести побег с Камней сюда, под этот свет.

У меня есть всего сутки.