Знахарь II

Глава 11

Утро началось с чужой боли.

Я сидел на крыльце, когда у калитки появилась первая тень — женщина лет тридцати, босая, с ребёнком на руках. За ней, чуть поодаль, переминалась сутулая фигура в платке — старуха, которую видел у амбара вчера. Третьим подошёл мужчина с ранней сединой, которого деревенские звали Седым. Он прихрамывал, придерживая поясницу рукой.

Горт уже суетился у очага во дворе. Вода грелась в котелке, рядом на чистой тряпке лежали миска с растёртым Горьким Листом и стопка полос ткани, которые я прокипятил накануне вечером. Нехитрый арсенал сельского врача.

— Проходите, — я кивнул женщине. — Садись вон на чурбак. Малого покажи.

Она села, придерживая ребёнка на коленях. Мальчишке года три-четыре. Рукава рубашки закатаны, и я сразу увидел россыпь мелких красных папул по обоим предплечьям, от запястий до локтей. Шея тоже. На лице чисто, на ногах чисто.

Контактный дерматит — не инфекция, не аллергия пищевая. Что-то потрогал, обо что-то потёрся.

Я взял его за руку осторожно, чтобы не напугать. Малец дёрнулся, но не заплакал. Присмотрелся: папулы поверхностные, без пузырьков, без мокнутия. Не ожог, а раздражение. Зуд, судя по расчёсам.

— Где он играл последние дни?

Женщина, кажется, не ожидала вопроса. Моргнула, сбилась.

— Да как обычно, у стены играл. У южной, где тень.

— Кусты там есть? Низкие, с мелким листом?

— Есть один, раскидистый такой. Детвора в нём прячется, когда в догонялки бегают.

[АНАЛИЗ СРЕДЫ: Потенциальный аллерген — кустарник у южной стены. Требуется идентификация вида. Рекомендация: образец листа]

— Горт, — позвал я, не оборачиваясь. — Сбегай к южной стене. Там куст с мелкими листьями. Сорви одну ветку, только рукой голой не хватай, через тряпку.

Горт кивнул и исчез за калиткой.

Я зачерпнул из миски кашицу Горького Листа. Развёл водой в глиняной чашке до жидкой консистенции — один к четырём, не гуще. Обмакнул чистую полосу ткани, отжал.

— Гляди сюда. Прикладываешь вот так, — положил компресс на предплечье малыша, — держишь, пока не высохнет. Три раза за день. И главное: не давай чесать. Ногти обрежь, если есть чем.

Женщина смотрела на мои руки, на прокипячённые тряпки, на то, как я отжимаю компресс.

— А заговор читать не надобно?

— Не надобно. Просто делай, как показал.

Она покачала головой, но больше не спрашивала. Достала из-за пазухи свёрток, положила на крыльцо. Запах хлеба, тёплого, свежего. Три лепёшки.

— Вот, — сказала коротко. — Спасибо, лекарь.

Я посмотрел на лепёшки, потом на неё. Женщина, которая кормит ребёнка, отдаёт еду чужому мужику. В деревне, где каждая горсть муки на счету.

— Спасибо, — сказал и забрал свёрток.

Старуха шагнула вперёд, едва женщина с мальчиком ушла. Бросила на меня взгляд из-под платка — оценивающий и нетерпеливый одновременно.

— Ну чего, лекарь, моя очередь, аль нет?

— Твоя. Садись.

Она села, кряхтя. Худая — кости торчат под балахоном. Дышала с присвистом, но не на вдохе, а на выдохе. Каждый второй-третий вдох заканчивался влажным бульканьем где-то глубоко в бронхах.

— Давно кашляешь?

— С весны. Нет, врать не буду, с зимы ещё. Мокрое было, сырость. Грудь заложило, да так и не отпустило.

— Откашливаешь?

— Бывает. Желтоватое такое, густое. Утром хуже всего.

Я приложил ухо к её спине и попросил дышать глубоко. Справа хрипы, но не сухие, как у Корявого. Влажные, средне- и крупнопузырчатые. Слева чище, но тоже с призвуком. Не спазм, а мокрота — скопление секрета в нижних долях.

Корявому давал бронхолитик, ибо Горький Лист снимал спазм. Здесь другая история — ей нужно отхаркивающее, что-то, что разжижит мокроту и поможет откашлять. В прошлой жизни для этого существовал амброксол — синтетический аналог вазицина. Здесь синтетики нет, но принцип тот же: нужно растение с муколитическим действием.

Чего у меня нет.

— Слушай, мать, — я выпрямился. — Дело твоё не срочное, но запущенное. Мне нужно кое-что проверить в записях. Через два дня приходи, приготовлю тебе средство.

Старуха сощурилась.

— Через два дня? А ежели я за два дня помру?

— Не помрёшь. Коли кашляешь с зимы, так две ночи потерпишь. А пока вот что: горячую воду налей в горшок, наклонись над паром, тряпкой накройся и дыши минут десять. Утром и вечером. Легче станет.

— Над паром? — она покрутила головой с видом человека, который слышит полнейшую чушь. — Ну, лекарь, ну удумал.

— Делай, как говорю. Пар размягчит то, что внутри — сама почувствуешь.

Она поднялась, бормоча под нос. Не то благодарила, не то проклинала. У калитки обернулась.

— А Наро мне мазь давал на грудь — помогало.

— Узнаю, что за мазь. Приходи послезавтра.

Ушла.

Седой стоял у забора, привалившись к столбу, и ждал. Когда я махнул рукой, подошёл, но сел не сразу — замер, согнувшись, и с шипением выпрямился.

— Чего стряслось?

— Да частокол этот проклятый. Брёвна таскали позавчера, Варган велел южную секцию подлатать. Я поднял одно — хребтина хрустнула и всё, с тех пор ни согнуться, ни разогнуться.

— Где именно болит? Покажи рукой.

Он ткнул в поясницу справа, чуть выше крестца. Я подошёл, пропальпировал. Паравертебральные мышцы справа, каменные, в тонусе. Позвонки на месте, смещения нет. Классический мышечный спазм от перегрузки, даже система не понадобилась.

— Раздевайся до пояса.

Седой стянул рубаху. Спина у него широкая, мускулистая, но с характерной асимметрией: правая сторона перегружена, левая компенсирует — работает одной стороной, как многие, кто таскает тяжести без техники.

— Встань ровно. Ноги на ширину плеч. Теперь наклоняйся вперёд медленно, пока не остановит боль.

Он наклонился градусов на тридцать и замер.

— Всё. Дальше не могу.

— Хорошо. Выпрямись.

Я показал ему три упражнения. Первое: стоя, руки на пояснице, прогиб назад, осторожно, до первого сопротивления. Второе: лёжа на спине, колени к груди, покачивание. Третье: на четвереньках, прогиб и скругление спины поочерёдно. Кошка-корова, если по-простому.

— Каждое утро. И вечером, перед сном. По десять раз каждое. Тяжёлое не поднимай три дня.

Седой натянул рубаху. Смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у пациентов в Первой городской, когда говорил им делать зарядку вместо выписки таблеток.

— И всё? Ни мази, ни питья?

— Всё. Тело само залечит, если дать ему условия. Мазь тебе не нужна — нужно мышцу расслабить, а расслабляют её движением, а не втиранием.

Он пожевал губу. Посмотрел на свои руки — большие, мозолистые. Потом на меня.

— Варган говорит, ты дельный. Поглядим.

— Если через три дня не пройдёт — приходи.

Седой кивнул и ушёл. Без лепёшек, без благодарности, но и без обиды.

Горт вернулся с веткой, завёрнутой в тряпку — мелкие овальные листья, снизу короткие ворсинки. Я поднёс к носу: слабый запах, чуть вяжущий.

[АНАЛИЗ: Растение неидентифицировано. Ворсинки содержат следы раздражающего вещества. Контакт с кожей вызывает локальную гистаминовую реакцию. Классификация: безопасно при отсутствии длительного контакта]

— Хороший мальчишка, — сказал я Горту. — Запомни этот куст. Детей к нему не пускать.

— А Варгану сказать?

— Скажи. Пусть обрежет или огородит.

Я убрал ветку на полку. Доел лепёшку — горячую, пресную, с привкусом золы от печи. Вкуснее любого обеда в больничной столовой.

На крыльце осталась стопка чистых тряпок и миска с разведённым Листом. Никто не спросил, зачем я кипячу ткань. Не удивились, не отнеслись с подозрением. Лекарь так делает, значит, так надо — авторитет Наро, перешедший ко мне по наследству, работал лучше любого объяснения.

Гигиена входила в эту деревню не через лекцию, а через привычку.

Мы вышли из деревни до полудня.

Горт шёл впереди, на плече у него фляга с водой и тряпка, перекинутая через шею. Я нёс нож, прокалённый утром над углями. Лезвие ещё пахло жаром.

Дорога к Белым Камням стала привычней. Тело запомнило, где ступать, за какой корень хвататься на повороте, где наклониться под низкой веткой. Ноги болели меньше, чем вчера. Мышцы втягивались в режим, как ни сопротивлялись.

Горт молчал. Он вообще научился молчать рядом со мной — ценное качество, которое в Первой городской я встречал только у лучших ассистентов. Не лез с разговорами, не дёргал вопросами — шёл, смотрел под ноги, иногда оглядывался, чтобы убедиться, что я не отстаю.

Край оврага открылся через сорок минут. Я остановился, положил ладонь на ствол ближайшего дерева и дышал. Пульс участился от ходьбы, но не критично — лёгкая одышка, тяжесть за грудиной — предвестник, но не приступ, как трещина в стекле, которая ещё не дошла до края.

Горт замер рядом. Ждал. Не спрашивал. Между нами установилось понимание: если лекарь стоит и дышит — значит, надо стоять и ждать.

— Пошли, — сказал я через минуту.

Спуск дался проще. Руки помнили каждый выступ, ноги находили опору без подсказок. Горт спустился первым и ждал внизу, подставив руку на случай, если я соскользну — не понадобилось.

Подъём на противоположную сторону дался хуже. На половине высоты тяжесть за грудиной перешла в давление, глухое и настойчивое. Я остановился, вцепившись в корень, и считал пульс на шее — восемьдесят шесть. Экстрасистолы нет. Просто нагрузка, которую сердце не хотело тянуть.

— Лекарь?

— Нормально. Минуту.

Минута. Дыхание выровнялось. Давление отступило — не исчезло совсем, но ослабло до терпимого. Я полез дальше.

Белые Камни встретили нас тишиной и холодным голубоватым светом.

Куст стоял на месте. Два дня без ухода, но канавка ещё работала — тонкий ручеёк конденсата сочился по желобу. Земля вокруг корней влажная. Листья не поникли.

Я присел рядом, опираясь на колени. Чистил канавку палочкой методично, от начала до конца, выковыривая забившуюся в желоб крошку известняка. Горт поливал из фляги. Работа на десять минут — привычная, как утренний полив грядки.

Потом долго сидел и смотрел на куст.

Три побега. Центральный — самый крепкий, тёмно-зелёный, с плотными листьями. Правый — чуть слабее, но здоровый, с новыми завязями у основания. Левый.

Левый был тоньше обоих. Черешки бледнее, листья мельче, кончики двух из них начали подсыхать. Он тянулся к свету, но не дотягивался — правый и центральный отбирали пространство.

Хирургическая логика. Я видел это десятки раз. Орган, который не справляется с нагрузкой, отбирает ресурсы у соседей и не даёт ничего взамен. Нефункциональная доля лёгкого, которая не вентилируется, но потребляет кровоснабжение. Некротический участок кишки, который травит весь организм. Палец, который нельзя спасти и мешает спасти руку.

Убрать слабое, чтобы оставшееся стало сильнее.

Я достал нож. Подержал в руке, чувствуя тепло рукоятки. Лезвие блестело в голубом свете.

Горт стоял за моим плечом. Видел нож, видел куст, видел, куда я смотрю. Догадался раньше, чем успел что-то сказать.

— Резать будете?

— Буду.

— А ежели он от этого помрёт? Весь куст?

Я обернулся. Горт смотрел на меня прямо, без испуга, с серьёзным, взрослым выражением, которое у него появлялось всё чаще.

— Может. Но если я не попробую, то помру.

Он кивнул тяжело, как человек, который взвесил чужие слова и согласился с их весом.

— Чего делать надо?

— Стой рядом. Если скажу «тряпку» — подашь мокрую. Если скажу «золу» — вот, из мешочка.

Я показал ему маленький свёрток с печной золой, которую набрал утром перед выходом. Щелочная среда, примитивный антисептик, но лучше, чем ничего.

Повернулся к кусту.

Левый побег тонкий, бледный, с засыхающими кончиками. Место среза — у самого основания, где побег отходит от корневой шейки. Угол — сорок пять градусов, чтобы площадь раны была минимальной.

Нож вошёл чисто. Волокна хрустнули тихо, коротко, как щелчок пальцев. Побег отделился и повис на тонкой полоске коры. Я довёл срез и взял его в руку. В месте среза проступила капля прозрачной жидкости с чуть горьковатым запахом.

— Тряпку.

Горт подал мокрую ткань. Я завернул побег плотно, чтобы срез не подсыхал. Убрал за пазуху, прижав к телу.

На корневой шейке остался свежий срез — влажный, открытый. Инфекция в лесу — вопрос часов.

— Золу.

Взял щепотку, присыпал срез ровным слоем. Зола легла на влажную поверхность и потемнела. Я прижал её пальцем, убедился, что слой плотный.

Два побега — центральный и правый. Они выглядели нетронутыми, здоровыми. Без конкурента слева им достанется больше воды, больше света, больше пространства.

Так я себе говорил.

Встал, и колени хрустнули. За пазухой, прижатый к рёбрам, лежал побег Тысячелистника — мой билет ещё на несколько дней жизни. Или бесполезный обрубок мёртвого растения, если эксперимент провалится.

— Уходим.

Мы двинулись к оврагу. Горт шёл первым, я за ним. Побег за пазухой чуть покалывал кожу через тряпку, ну или мне так казалось.

На краю оврага мальчик остановился. Присел на корточки, разглядывая что-то на земле.

— Лекарь, гляньте.

Я подошёл.

На мягком грунте между корнями показались три глубокие борозды, параллельные. Каждая длиной с мою ладонь, глубиной в полпальца. Края чёткие, не размытые дождём, не затоптанные. Грунт на дне борозд влажный, свежий.

Сутки. Может, меньше.

Трёхпалая — она была здесь. Не на южной тропе, не у ручья — на восточной дороге, в полутора сотнях шагов от Белых Камней.

Горт посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, что сам чувствовал: понимание, что окно сужается.

— Варгану скажем?

— Скажем. Идём, только тихо.

Мы спустились в овраг молча — ни слова на всём обратном пути. Мальчишка то и дело оглядывался, крутил головой, прислушивался. Я прижимал руку к груди, удерживая побег, и считал шаги.

Тварь двигалась на восток. Сначала юг, потом центр, теперь восток. Она не охотилась, а расширяла территорию. Методично, как хищник, который убедился, что прежних хозяев больше нет, и забирает себе всё.

Ещё неделя-две и тропа к Камням станет красной зоной.

Деревня встретила шумом. У дома Варгана толпились люди — трое мужчин и женщина, которую я не знал. Горт дёрнулся туда, но остановил его.

— Сначала домой. Побег не ждёт.

Он послушался.

В доме Наро я достал свёрток из-за пазухи. Развернул осторожно. Побег выглядел живым — срез влажный, листья не поникли. Тряпка удержала влагу.

Положил его на стол, рядом с ним сухие корни, ступку, глиняный горшок. Котелок с водой уже стоял у очага. Угли ещё тлели с утра.

Горт подбросил дров. Огонь занялся.

— Тебе чего ещё надобно?

— Тишину, — сказал я. — Иди к Варгану, передай про следы. Скажи: Трёхпалая была у оврага — следы свежие, сутки или меньше. Восточная тропа.

Горт кивнул.

— А потом?

— Потом к Брану. Скажи, что антидот для Алли будет завтра утром. И проверь грядку по дороге, плесни воды из кувшина.

Он ушёл.

Я остался один.

Тишина дома Наро. Знакомый запах трав, сухого дерева и пыли. Полки с банками, черепки на столе, стопка пластин в углу. Свет кристаллов за окном.

Не тот свет, не тот спектр. Но и сейчас это не важно — сейчас важен побег на столе и рецепт в голове.

Я взял нож и разрезал побег на четыре фрагмента, каждый длиной с мизинец. Два оставил в мокрой тряпке, два положил в горшок.

Потом взял ступку и пятый сухой корень — тот, что плотнее и темнее остальных. Начал растирать. Корень крошился неохотно, волокна скрипели о камень. Через пять минут вышел грубый порошок, бурый, с резким горько-сладким запахом.

Вода в котелке начала прогреваться. Я подождал и опустил палец — тёплая, но не горячая. Рано.

В прошлом я знал: активные вещества растений — алкалоиды, гликозиды, флавоноиды, разрушаются при разных температурах. Кипяток убивает большинство из них. Для экстракции нужен медленный нагрев: шестьдесят-семьдесят градусов, не выше. Как отвар шиповника, который бабушка готовила в термосе.

Термометра нет. Импровизация.

Снова палец в воду. Горячо, но терпимо. Если держать три секунды — жжёт, но не обжигает. Примерно пятьдесят пять. Чуть-чуть подождать.

Ещё минута. Палец обжёгся через секунду. Шестьдесят с лишним. Пора.

Залил горячую воду в горшок на два фрагмента побега. Запах ударил сразу — горько-сладкий, густой, в десять раз сильнее, чем от сухого корня. Живое растение отдавало сок, как перерезанная вена отдаёт кровь.

Подвинул горшок к краю очага — туда, где жар слабее. Нужно держать температуру стабильной: не давать остыть, не давать перегреться. Баланс. Как при операции на сердце, когда перфузионист держит температуру крови в аппарате, градус в градус.

Ждал.

Через десять минут вода изменила цвет — прозрачная стала зеленоватой, потом бурой. Запах усилился, к горечи добавилась сладкая нота.

Добавил порошок сухого корня. Размешал палочкой по кругу, как учили в институте при приготовлении лабораторных растворов. Порошок не растворился полностью — часть осела на дно, но жидкость потемнела. Бурый стал тёмно-янтарным.

Не «цвета молодого мёда», как писал Наро. Темнее. Мутнее. Концентрация ниже, чем нужно — свежего материала слишком мало, сухой корень слишком слабый.

Полложки Мха — последняя добавка. Я высыпал отмеренную порцию в горшок. Бурые волокна разбухли, впитывая жидкость. Цвет чуть посветлел, Мох работал как стабилизатор, связывал компоненты.

Фильтрация. Достал прокипячённую тряпку, натянул на второй горшок. Перелил отвар. Жидкость просачивалась медленно, оставляя на ткани рыхлый зернистый осадок. Выжал тряпку — ещё несколько капель.

Результат: треть горшка мутноватой жидкости цвета тёмного мёда.

[АНАЛИЗ: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активных веществ: 23 % от терапевтической. Прогнозируемый эффект: кратковременная стабилизация ритма (8–16 часов). Токсичность: низкая (2 %). Объём: 1 доза]

Я смотрел на горшок. Тёмная жидкость маслянисто блестела в свете очага. Всё, что у меня было — это два фрагмента свежего побега, один сухой корень, полложки Мха. Результатом был глоток зелья, который продлит жизнь на полдня.

Не лекарство — доказательство.

Доказательство того, что рецепт Наро работает. Что свежий материал — это ключ. Что если достать больше, то можно сварить полноценную дозу, и потом ещё одну, и ещё.

Я поднёс горшок к губам.

Тёплое, горькое, с долгим сладковатым послевкусием, которое задержалось на языке и медленно стекло по горлу.

Поставил горшок на стол, откинулся к стене и закрыл глаза.

Ждал.

Минута. Две. Пять. Ничего, кроме тепла в желудке — обычное тепло от горячей жидкости, не больше.

Десять минут. В пальцах лёгкое покалывание, но такое бывало и от Мха.

Пятнадцать.

А потом пришло оно.

Не жар, не покалывание, не спазм — тепло. Мягкое, глубокое, исходящее откуда-то из центра грудной клетки, как будто кто-то положил тёплую ладонь на сердце изнутри и держал.

Пульс изменился. Я почувствовал это прежде, чем приложил пальцы к шее. Удары стали глубже, спокойнее, ровнее. Пропали те микропаузы, к которым привык за последнюю неделю. Пропало ощущение, что мотор вот-вот чихнёт и заглохнет.

Семьдесят два удара в минуту. Я считал дважды, чтобы убедиться. Семьдесят два. Ровные, как метроном. Без экстрасистол, без провалов, без рывков.

Впервые за пять дней.

Я сидел неподвижно и слушал собственное сердце. Считал удары, как хирург считает швы.

Тепло за грудиной не уходило — оно держалось, ровное и устойчивое, и в этом тепле было что-то, чего я не испытывал с момента пробуждения в этом мире: ощущение, что тело работает правильно. Не на износ, не на последнем издыхании, а просто работает.

Передышка. Первая передышка за чёрт знает сколько времени.

Открыл глаза.

Комната выглядела иначе — те же стены, те же полки, тот же свет, но я смотрел на них без того тонкого слоя серости, который накладывала на всё хроническая усталость больного сердца. Краски чуть ярче, контуры чуть чётче.

Двадцать три процента — четверть дозы, и даже она работает.

Потянулся к черепку, который использовал как записную книжку:

Рецепт: свежий побег (2 фрагмента, 4–5 см). Сухой корень (1 шт, перемолот). Мох (0.5 ложки). Вода горячая, не кипяток. Нагрев, медленный, палец терпит 1–2 секунды. Варка 15 мин. Цвет, тёмный мёд. Фильтр через ткань.

Результат: 23 %. Эффект 8–16 часов. Пульс 72, стабильный.

Внизу приписал:

Нужно больше свежего материала. Нужен второй куст. Нужен свет.

Положил палочку. Посмотрел на эти три строчки.

Свет. На Белых Камнях кристаллы дают холодный, голубой спектр. В деревне он тёплый, золотистый. Наро пробовал перенести побег домой, но он засох через неделю. Не грунт, не вода, а именно свет. Тысячелистнику нужен определённый спектр, и в деревне его нет.

Однако кристаллы — это просто камни. Минералы. Они не привинчены к потолку, не вросли в скалу. Они висят на ветвях, вклиняются в кору, лежат в трещинах. Некоторые размером с кулак.

Что, если не тащить растение к свету, а принести свет к растению?

Отколоть кристалл на Белых Камнях, принести домой и подвесить над горшком с побегом.

Глупая идея? Может быть. Может, кристаллы светятся только в определённых условиях. Может, холодный спектр — свойство всей скалы, а не отдельного камня. Может, оторванный кристалл погаснет через час.

Но Наро тоже не знал, когда сажал первый куст.

Я взял палочку и приписал: Кристалл с Камней. Проверить: светит ли отдельно? Можно ли отколоть?

Скрип калитки. Шаги по двору.

Горт. За ним голос Варгана — низкий и хрипловатый.

Дверь открылась. Варган вошёл первым, нагнув голову под низкой притолокой. Осмотрел комнату — привычка охотника, которая никогда не отключалась. Увидел горшок на столе, запах настоя, черепок с записями.

— Горт передал, — сказал он без предисловий. — Следы у оврага. Трёхпалые.

— Свежие — сутки, не больше.

Варган подошёл к столу и сел на табуретку напротив. Руки положил на колени.

— Она уже не на юге, — сказал он. — Второй раз за три дня следы находим восточнее. Движется.

— Куда?

— Вдоль оврага. Если дальше пойдёт, через неделю будет у Восточного пня, а там твоя делянка и тропа к Камням.

Я кивнул. Это совпадало с тем, что видел.

— Что предлагаешь?

Варган потёр шрам на скуле — привычка, которую я замечал у него в моменты, когда он думал.

— Одному тебе на восток больше нельзя. Горт — не охрана, он мальчишка. Дрен лежит, Илка хромой. Значит, либо я с тобой хожу, либо не ходишь.

— Каждый день — много?

— Через день потяну. Если не каждый раз до Камней, а посменно: день я, день Горт к делянке, а к Камням только со мной.

Я посчитал. Куст нуждался в чистке канавки раз в два-три дня. Если Варган идёт со мной через день, получалось впритык — лучше, чем ничего.

— Годится.

— И ещё, — Варган наклонился чуть вперёд. — Ежели она подойдёт ближе, мне придётся её выманить или убить.

— Один?

— Один или с Тареком — парень окреп после той заварушки. Не воин ещё, но копьё держит.

— А если не получится?

Варган посмотрел на меня. В его глазах не было бравады — только расчёт.

— Тогда восточная тропа закроется. И тебе придётся решить, чего стоит тот цветок.

Он встал. У двери обернулся.

— Горт сказал, ты резанул куст и принёс кусок домой.

— Принёс.

— Зачем?

— Лекарство для сердца. Первую дозу только что сварил.

— Помогло?

Я прислушался к себе. Тепло за грудиной ещё держалось. Пульс ровный — семьдесят четыре — чуть выше, чем полчаса назад, но без сбоев.

— На полдня.

Варган кивнул и вышел. Охотник, который оценил результат и принял его к сведению.

Горт остался — стоял у порога, мялся.

— Чего?

— Грядку полил. Первый и пятый — живые. Шестой, рядом с пятым, тоже вроде не серый — зеленоватый стал.

Три из двенадцати. Я позволил себе секунду удовлетворения. Мох медленно, неохотно, но укоренялся.

— Хорошо. Иди домой и поешь. Завтра с утра полив и к Брану с антидотом.

Горт ушёл.

Я остался один. Сел за стол перед черепком с записями. Тепло в груди слабело — не исчезало, но тускнело, как угли, которые перестали раздувать. Восемь часов. Может, двенадцать. Потом сердце вернётся к старому ритму — неровному, рваному, с провалами и рывками.

Рядом с горшком лежали два оставшихся фрагмента побега, завёрнутые в мокрую тряпку. Ещё одна доза. Если рассчитать правильно, сварю завтра вечером. Потом, увы, всё — побег закончится, и останутся только четыре сухих корня с одиннадцатью-четырнадцатью процентами активного вещества, бесполезные без свежего материала.

Нужен второй куст.

Нужен свет.

Нужно время, которого нет.

Я взял двадцать пятую пластину — ту, со сломанным краем. Перечитал обрывок рецепта:

«…пока не станет цвета молодого мёда. Процедить. Пить тёплым, утром и вечером. Курс — [неразборчиво] дней. После перерыв в [неразборчиво], иначе сердце привыкнет и перестанет…»

Перестанет что? Реагировать? Укрепляться? Отзываться на лечение?

Вопрос, ответ на который мог стоить жизни.

Я отложил пластину и посмотрел на черепок со своими записями. Три строчки внизу:

Нужно больше свежего материала. Нужен второй куст. Нужен свет.

И приписка: Кристалл с Камней.

Завтра Варган идёт со мной. Чистка канавки, полив, осмотр среза на кусте. И попытка отколоть кристалл.

Если кристалл светит отдельно от скалы, то у меня появляется шанс вырастить побег дома. Если нет, то придётся ходить к Камням, пока тварь или сердце не закроют дорогу окончательно.