Знахарь II

Глава 9

Сухой папоротник хрустел под подошвой, как старые кости.

Тропа за Восточным пнём сужалась с каждым десятком шагов. Корни выпирали из земли узловатыми пальцами, заставляя смотреть под ноги. Горт бежал впереди, мелькая между стволами, и время от времени оборачивался, проверяя, поспеваю ли я за ним.

— За корягой налево, — бросал он через плечо. — Там ещё камень на собаку похож, ежели сбоку глядеть. А за ним — вниз.

Я кивал и запоминал по-своему: угол наклона градусов пятнадцать, почва песчаная с суглинком, расстояние между деревьями метра три-четыре. Детская карта накладывалась на мою, и получалось что-то среднее.

Воздух здесь был другим — плотнее, сырее. Свет падал скупо, процеживаясь через трещины в потолке из ветвей. На коре деревьев поблёскивал тёмно-бурый мох — не такой, как Кровяной, но похожий текстурой.

— Далеко ещё?

— Не-а. Вон, глядите, овраг.

Я увидел. Земля впереди обрывалась, словно кто-то резанул её гигантским ножом. Горт уже стоял на краю, болтая ногами над пустотой.

Подошёл ближе. Овраг был не глубоким — метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.

— Батька меня тут ловить учил, — Горт кивнул на дно. — Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.

Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.

— Ну чего? Спускайтесь, тут просто!

Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.

Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск — медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.

На середине склона всё пошло не так.

Грудину сдавило.

Не резко, а медленно, как будто кто-то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.

Пять секунд. Шесть.

Я повис на одних руках, упираясь носками в выступ. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с песком. Горт что-то кричал снизу, но звуки доходили глухо, через слой ваты.

Дышать через нос, медленный выдох через рот. Раз. Два.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось снова — неровно, толчками.

Семь секунд. Восемь.

Темнота отступила. Мир вернулся на место сначала размытый, потом чуть чётче. Я висел на корне, и руки дрожали так, что кора впивалась в ладони.

— Лекарь! — Горт стоял прямо подо мной, запрокинув голову. — Вы чего? Застряли?

— Подожди. — Голос вышел хриплым. — Сейчас пройдёт.

Я считал. Двадцать ударов. Тридцать. Пульс выравнивался, но не до конца — оставался рваным, с микропаузами. Восемьдесят четыре в минуту. Без фибрилляции, но с экстрасистолами.

Три эпизода за трое суток.

В Первой городской я видел эту прогрессию сотни раз. Тишина, тишина, потом два эпизода за день, потом три, потом одышка в покое. Между «три эпизода» и «постельный режим» обычно проходило десять-четырнадцать дней.

С поправкой на молодое тело, на стимулятор Мха, на культивацию, которая, может быть, чуть-чуть укрепляла сосуды.

Две недели или три — не больше.

Заставил руки двигаться. Нащупал следующий корень. Опустил ногу. Ещё шаг. Ещё. Грунт осыпался из-под подошв, но я держался, стиснув зубы.

Дно оврага ударило в пятки. Я качнулся, едва не упал, но Горт был рядом — подставил плечо.

— Вы белый весь, — сказал он тихо. — Как Мамка, когда плохо ей было.

Я не ответил. Стоял, упираясь рукой в его плечо, и ждал, пока мир перестанет качаться. Запах сырой земли лез в ноздри, густой и тяжёлый.

— Ничего. — Я убрал руку, выпрямился. — Идём.

Горт смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха, скорее то сосредоточенное внимание, с которым дети смотрят на взрослых, когда пытаются понять что-то важное.

Он не спросил — просто кивнул и пошёл вперёд, но теперь он не бежал — шёл рядом, чуть сбоку, подстраиваясь под мой шаг. Как будто боялся, что я снова замру посреди движения.

Противоположный склон дался тяжелее. Руки всё ещё дрожали, корни казались скользкими, как намыленные. Горт лез первым, показывая, куда ставить ноги. Время от времени оглядывался — не чтобы поторопить, а чтобы убедиться, что я справляюсь.

На полпути остановился отдышаться. Горт замер на корне выше, держась одной рукой.

— Наро тоже так делал, — сказал он. — Последний год. Сядет посреди тропы и дышит. Батька говорил, старость, а Наро отвечал: «Не старость, дурень, а мотор барахлит».

Мотор барахлит — точное определение. Вот только откуда в этом мире появилось такое слово, как мотор?

— Он часто сюда ходил?

— Каждый день, последнее время. Раньше реже — раз в три дня или около того. А потом как будто привязали его к этим камням.

Я кивнул и полез дальше. Каждый рывок вверх отдавался тупой болью за грудиной, но темнота больше не накатывала. Эпизод прошёл.

Выбрались. Тропа за оврагом была ровнее, шире. Свет изменился: через трещины в потолке пробивались полосы белёсого сияния, непохожего на привычное золотистое мерцание кристаллов — холодный свет, рассеянный.

— Вон, — Горт указал вперёд. — Белые Камни. Видите?

Я видел. Между стволами деревьев проступала светлая полоса — не земля, не кора, а что-то другое — известняк. Выход скальной породы на поверхность.

Мы шли ещё минут десять. Горт молчал, и это молчание было громче любой болтовни.

Белые Камни оказались не тем, что я ожидал.

Не романтическая полянка с цветами и мягким мхом. Выход известняковой скалы на поверхность: плоская площадка метров десять на двенадцать, окружённая невысокими скальными выступами. Потолок из ветвей здесь опускался ниже, чем в остальном Подлеске, и кристаллы висели совсем близко. Свет от них падал иначе — не золотой, а голубовато-белый, холодный, как свет операционной лампы.

Первое, что я заметил, так это порядок.

Камни вокруг площадки не были природными выходами — кто-то их сдвинул, уложил, выстроил невысокие бортики. В щелях между ними темнела старая органика — перегнившая, почти чёрная. Грунт внутри бортиков отличался от окружающего: более рыхлый, более тёмный.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность 3.2 %. Деградация при отсутствии ухода. Следы обогащения органикой (6+ месяцев назад)]

Наро насыпал сюда компост. Может, перегной, или что-то из кладбищенской земли. «Бурое питание», как он писал.

— Вот они, — Горт указал на центр площадки. — Те самые цветки. Ну, были.

Шесть кустов, пять из них — сухие остовы. Серые стебли, ломкие, рассыпающиеся при касании. Я подошёл к ближайшему, присел на корточки. Сломал стебель — он хрустнул, как старый сухарь. Понюхал сердцевину — горечь и пыль, никакого сладковатого оттенка.

Мёртвый.

Второй куст, третий, четвёртый, пятый — один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Все засохли?

— Почти.

Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.

Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие — гнутся, а не ломаются.

[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]

Я провёл пальцем по листу — шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько-сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.

— Живой? — Горт подошёл ближе, заглядывая через плечо.

— Еле-еле.

Я огляделся. Наро выстроил здесь не просто грядку, а микроклимат. Камни-бортики удерживали влагу и тепло. Скальный выступ защищал от ветра. Кристаллы над головой давали тот особый свет, который, похоже, нужен этому растению.

И кое-что ещё.

Канавка — узкая, сантиметров пять шириной, вырубленная в камне. Она шла от скалы к грядке, огибая выступы. Водовод. Наро прорубил желобок, по которому конденсат со стен стекал к корням.

Однако канавка была забита листьями, грунтом, мелкими камешками. Последний месяц никто не чистил. Вода скапливалась у стены, образуя лужицу, и не доходила до растения.

Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает — он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.

Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.

— Дай руку.

Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.

Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.

— Каждый день, — сказал я, выпрямляясь. — Кто-то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.

Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.

— Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?

— Он.

— И он от сердца?

Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли — полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко — серый, ломкий. Понюхал — ничего, только запах сухой глины.

Второй куст, третий — то же самое.

Четвёртый был чуть иначе. Корень плотнее, темнее. Запах едва уловимый, но был.

[АНАЛИЗ: Сухой корень Тысячелистника. Активные соединения: следовые количества (11–14 % от живого корня). Хранение: сухое, тёмное место]

Не полноценное сырьё, но и не пустой каркас.

Я собрал все пять корневых комков в тряпку. Горт смотрел молча.

— Зачем мёртвые-то? Они ж сухие.

— Иногда в сухом остаётся что-то полезное.

Он не понял, но не стал спрашивать. Просто забрал тряпку из моих рук и засунул за пазуху.

Мы провели на Белых Камнях ещё минут двадцать. Я осмотрел каждый уголок площадки, запоминая: где скапливается влага, где свет падает ярче, где грунт плотнее. Наро выстраивал эту систему годами. Камни не просто лежали — они были уложены под определённым углом, чтобы направлять конденсат в канавку. Щели между ними засыпаны мелким гравием для дренажа. Перегной внесён слоями — видел разницу в цвете грунта на срезе.

Не травник, а какой-то инженер.

Живой куст получил последнюю порцию воды из фляги — немного, чтобы не залить ослабленные корни. Я утрамбовал землю вокруг стеблей, убрал сухие листья.

— Идём.

Горт кивнул. На обратном пути он шёл рядом, не забегая вперёд.

Обратный путь дался тяжелее.

Овраг казался глубже, чем в первый раз. Спуск — ещё куда ни шло, я цеплялся за корни, контролируя каждый шаг. Но подъём на другую сторону выжал остатки сил. Руки тряслись, колени подгибались. На середине склона пришлось остановиться, упереться лбом в шершавый корень и ждать, пока мир перестанет плыть.

Горт лез выше, но постоянно оглядывался. Когда я замирал, он замирал тоже.

На краю оврага я сел прямо на землю. Ноги гудели, грудина ныла тупой болью. Не эпизод, а просто усталость, но грань между ними становилась всё тоньше и тоньше.

— Вот, — Горт сунул мне флягу. — Попейте. Я у ручья набирал, чистая.

Вода была холодной, с привкусом железа. Сделал три глотка и вернул флягу.

— Спасибо.

Мальчишка кивнул. Тряпка с корнями по-прежнему торчала у него за пазухой, он даже не попытался отдать её мне.

Мы двинулись дальше. Тропа знакомая — камни Наро под ногами, запах сырой коры и мха. Свет менялся — кристаллы над головой постепенно приобретали привычный золотистый оттенок.

У Восточного пня нас ждал Варган.

Он стоял, прислонившись к стволу, и выглядел так, будто был здесь всегда. На плече у него палка с освежёванной тушкой Прыгуна. Мясо ещё влажно блестело.

Охотник посмотрел на меня, на Горта, на тряпку у мальчишки за пазухой, и на мои руки, перепачканные грунтом.

— Нашёл?

— Один куст. Еле живой.

Варган кивнул, помолчал. Потом сказал негромко, но отчётливо:

— Наро туда ходил каждые три дня, а последний год — каждый день. Я думал, рехнулся старик, по жаре таскается. А он, видать, знал.

— Знал что?

— Что без цветка не протянет.

Мы так и стояли друг напротив друга, сохраняя небольшую паузу молчания.

— Тварь, — сказал Варган. — Трёхпалая. Сместилась ближе.

— Насколько?

— С юга слышал шум вчера. Следы на мягком грунте двухдневной давности. Не атакует, но держится рядом.

Ручей по-прежнему закрыт. Юг у нас — красная зона. Север был относительно безопасен.

— На восток ходить можно?

— Пока да, но ежели тварь сдвинется ещё… — он не договорил — не нужно было.

Варган снял тушку с плеча. Достал нож, срезал заднюю ногу Прыгуна и протянул мне.

— Ешь нормально, лекарь. Ты мне живой нужен.

Я взял мясо — тяжёлое, ещё тёплое.

— Спасибо.

— Не за что. — Он закинул остаток тушки обратно на плечо. — Бран говорил, Алли шевелится — рукой, ногой. Это ты?

— Антидот.

— Угу.

Он постоял ещё секунду, глядя на меня, потом развернулся и пошёл к деревне. Через несколько шагов бросил через плечо:

— Горт. Матери передай — завтра зайду.

— Ага, — откликнулся мальчишка.

Мы смотрели, как охотник исчезает между стволами. Горт первым нарушил молчание:

— Варган редко кому мясо даёт, только своим.

— Своим?

— Ну, кого полезным считает. Батька говорил, Варган так устроен: ежели от человека польза есть — он его кормит. Ежели нет, то и не замечает вовсе.

Я посмотрел на ногу Прыгуна в своих руках. Мясо, калории, белок — то, чего не хватало последние дни.

— Идём, — сказал я. — Дел ещё много.

Дом встретил тишиной и запахом застоявшегося воздуха.

Положил мясо на стол, разжёг угли в очаге. Пока огонь разгорался, вышел к грядке.

Вечерний полив. Два кувшина, тонкой струйкой, по периметру. Бурые подушки Мха лежали неподвижно, как и вчера, как и позавчера. Но один кусок — третий слева, выглядел иначе — цвет чуть сдвинулся, из матово-бурого в чуть более насыщенный оттенок, с проблеском живого красноватого.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Статус: укоренение началось. Витальность грунта: 5.6 % (+0.2 %)]

Один из двенадцати.

Если выживет, через три-четыре недели можно будет снимать урожай с грядки. Первый собственный урожай, а не дикие запасы.

Я позволил себе секунду удовлетворения, потом вернулся в дом.

Мясо жарилось на углях, и запах заполнял хижину. Непривычный запах — горячий белок, не каша и не черствая лепёшка. В прошлой жизни я не замечал вкуса еды: столовая Первой городской, сэндвичи между операциями, кофе литрами. Здесь каждый кусок — настоящее событие.

Пока мясо готовилось, я разложил на столе тряпку с сухими корнями. Пять комков — серых, ломких.

Я повертел пятый корень в руках. Плотнее остальных, темнее. Запах у него едва уловимый, на грани восприятия.

Если выварить, получится микродоза — не курс лечения. Может быть, одна десятая того, что нужно. Один день без аритмии или два. Или ничего, потому что концентрация слишком мала.

Варить сейчас — значит потратить сырьё без гарантии результата. Ждать, пока живой куст окрепнет — значит рисковать, что сердце откажет раньше.

Я убрал корень в сухое место. Завернул в чистую тряпку и положил на верхнюю полку, подальше от влаги.

Решение: ждать. Если получится собрать хоть один цветок с живого куста, можно скомбинировать свежий материал с этим сухим остатком. Может хватить на рабочую дозу. По отдельности ни один не сработает.

Мясо было готово. Я снял его с углей, дал чуть остыть. Первый кусок обжёг язык, но жевал, не обращая внимания — жёсткое, волокнистое, с привкусом дыма. Вкусное.

Пока ел, считал задачи.

Тысячелистник требует ежедневного ухода. Канавка забивается, нужно чистить. Полчаса в одну сторону, полчаса обратно, час на месте — три часа в день.

Солнечник нуждается в ежедневном поливе. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Горт справится.

Грядка Мха — нужно два полива в день, утром и вечером. Рядом с домом, быстро.

Горт может поливать Солнечник и Мох, однако Тысячелистник за оврагом. Посылать ребёнка одного, когда рядом смещается трёхпалая тварь?

Я доел мясо, убрал кости и вышел на крыльцо.

Кристаллы в потолке медленно тускнели, так как приближалась ночь. Деревня затихала: редкие голоса, стук топора вдалеке, детский смех и тут же окрик матери.

Вернулся в дом. На столе лежала стопка глиняных пластин. Я взял двадцатую — ту, где упоминался Тысячелистник.

Огарок свечи давал слабый свет. Графемы на глине расплывались, приходилось щуриться. Лингвистика 52 % — не все символы знакомы, но большинство читается.

«…Белый цветок требует терпения. Корень глубокий, стебель хрупкий. Поливать через два дня на третий, но если жара…»

Фраза обрывалась. Край пластины отколот, текст уходит в никуда.

Я взял двадцать первую — та же проблема, у неё начало отбито. «…то каждый день по утрам, пока земля не просохнет. Канавку чистить ежедневно, иначе…»

Опять обрыв.

Двадцать вторая — целая, но текст о другом — рецепт какого-то отвара, не связанный с Тысячелистником.

Я перебрал ещё несколько пластин. Часть информации была здесь, разбросанная по кускам. Наро не вёл дневник систематически, а записывал по мере надобности, когда вспоминал или когда случалось что-то новое.

«…Через два дня на третий. Если жара… Каждый день. Канавку чистить ежедневно…»

Режим полива. Не идеальный ответ, но рабочий.

Свеча догорала. Я убрал пластины, лёг на кровать. Тело гудело от усталости, грудина ныла привычной тупой болью.

Завтра: утренняя доза, проверка Алли, чистка канавки на Белых Камнях, полив Мха, полив Солнечника.

И где-то на юге тварь, которая смещается всё ближе и ближе.