Знахарь II

Глава 15

Утром я проснулся из-за непривычной тишины.

Пульс — шестьдесят восемь. Я сосчитал дважды, прижав пальцы к сонной артерии. Шестьдесят восемь. Без экстрасистол, без провалов, без той мерзкой паузы между ударами, когда кажется, что следующего не будет.

Лёгкая фракция от вчерашней варки ещё держала.

Я сел на кровати, спустил ноги на пол. Холодные доски привычно обожгли ступни. Глаза нашли горшок на полке раньше, чем успел подумать о нём.

Кристалл светил ровно, без мерцания, голубое пятно на потолке не сдвинулось за ночь ни на палец. Кора под минералом влажная, тёплая. Аккумулятор работал.

Подошёл, наклонился.

Два побега стояли прямо — не поникшие, не скрученные от стресса. Листья развёрнуты к свету плоскостью, как ладони, подставленные солнцу. Цвет плотный, насыщенный, без желтизны по краям. Если не считать того, что ещё вчера куст пережил пересадку, выглядел он лучше, чем на Камнях.

И тогда я увидел это.

Правый побег. Пазуха между вторым и третьим листом. Там, где стебель утолщался в узел, из которого росла пара листьев, что-то торчало — крохотное, бледно-зелёное, свёрнутое в плотную спираль, не крупнее ногтя мизинца.

Зачаток листа.

Я выдохнул медленно, через сжатые зубы, чтобы не сорвать ритм дыхания. Не потому что боялся спугнуть, а потому что понимал, что именно это означает.

Растение не просто выжило — оно росло. Четыре процента фотосинтеза — четверть от того, что давали кристаллы на скале. Этого хватило. Корни зацепились за новый грунт, начали тянуть воду и минералы, и куст ответил единственным доступным ему способом — дал новый лист.

Через неделю, может, десять дней, этот зачаток развернётся — превратится в полноценный лист — плотный, зрелый, пригодный для варки. А за ним пойдёт следующий, и следующий.

Конвейер.

Я выпрямился и посмотрел на левый побег. Нижний лист самый старый, самый крупный слегка пожелтел по краю — тонкая полоска, полмиллиметра, но заметная. Хлорофилл уходил, и лист умирал естественной смертью, забирая у растения ресурсы, которые оно могло бы пустить на рост.

Нож лежал на столе. Я взял его, протёр лезвие золой, подержал над углями — не стерилизация в автоклаве, но лучше, чем ничего.

Подвёл лезвие под черешок под углом в сорок пять градусов, косой срез, чтобы не оставлять пенька, в который заберётся гниль. Одно движение. Лист отделился с тихим щелчком и упал мне в ладонь, лёгкий и тёплый.

Я положил его на тряпку. Промокнул срез на стебле каплей смолы, которую оставил на полке ещё вчера, на случай, если понадобится. Смола впиталась в рану, затвердела. Чисто.

Один лист — одна доза. Может, последняя перед тем, как куст даст новый прирост, а может и первая из многих.

Угли в очаге ещё тлели от ночного жара. Я подбросил щепу, раздул, поставил горшок с водой. Пока грелась, размял в пальцах щепотку Мха, последнюю из мешочка, который хранил у кровати — сухой, бурый, крошился легко.

Вода пошла мелкими пузырьками — ещё не кипела, но уже за шестьдесят. Я бросил Мох первым. Привычная последовательность: стабилизатор, потом актив. Десять вдохов. Вода потемнела на полтона, запах у неё кисловатый, землистый.

Лист порвал на три части, чтобы увеличить площадь экстракции. Опустил в горшок. Снял с огня. Накрыл черепком, оставив щель для пара.

Ждал.

Раньше я процеживал через тряпку и пил сразу, залпом, пока горячее. Торопился, потому что каждая минута без лекарства казалась шагом к краю, но сегодня спешить некуда. Пульс держался, голова была ясной, и впервые за две недели мог позволить себе просто смотреть на то, что делаю.

Через пять минут снял черепок и увидел, что жидкость расслоилась. Верхний слой — тонкий, прозрачный, цвета молодого мёда. Нижний же мутный, тяжёлый, с бурым осадком, который медленно оседал на дно. Граница между ними шла ровной линией, как масло на воде.

Раньше этого не замечал. Раньше было два побега на варку, концентрация выше, слои перемешивались при фильтрации, и я получал однородную жижу, в которой всё было вперемешку. Сейчас сырья мало, отвар жидкий, и разница видна невооружённым глазом.

Две фракции — лёгкая и тяжёлая.

Я достал вторую плошку. Осторожно, деревянной ложкой, снял верхний слой. Перелил. Золотистый, почти прозрачный, с запахом цветочного чая. Нижний остался в горшке — бурый, густой, с оседающими хлопьями.

Попробовал верхний первым.

Мягкая горечь легла на язык, и за ней тёплое послевкусие, растекающееся по нёбу. Не удар, не рывок — волна, медленная и ровная. Через минуту пульс подтвердил: шестьдесят шесть, стабильный, как часы.

Лёгкая фракция работала как подушка. Не запускала сердце, а поддерживала то, что уже работало.

Через час я зачерпнул нижний слой — густой, терпкий, ударил по нёбу, как неразбавленный спирт. Сердце откликнулось мгновенно — мощный толчок изнутри, будто мотор завели ключом. Кровь хлынула к вискам, пальцы закололо. Двадцать секунд, и тело звенело от притока энергии.

Через двадцать минут эффект ослаб. Пульс полез вверх — семьдесят шесть, семьдесят восемь. Не аритмия, но разгон. Тяжёлая фракция работала быстро и коротко, как болюсная доза адреналина. Для экстренных случаев — для тех моментов, когда ритм срывается и нужно его вернуть прямо сейчас.

Я взял черепок, на котором вёл записи. Палочкой, обмакнутой в сажу, вывел:

«Разделять. Не смешивать. Верхняя — поддержание. Нижняя — экстренно. Разные задачи.»

Система мигнула голубым на краю зрения.

[АНАЛИЗ ФРАКЦИЙ: Лёгкая — концентрация кардиоактивных гликозидов 18 %. Период действия: 10–14 часов. Тяжёлая — концентрация 41 %. Период действия: 20–40 минут. Суммарная эффективность при раздельном применении: +12 % к смешанному протоколу]

Плюс двенадцать процентов не потому что сырья больше, а потому что каждая часть работает по назначению. Как пролонгированный и быстрый инсулин — две формы одного вещества, два инструмента для двух задач.

Я допил лёгкую фракцию до дна. Тяжёлую перелил во флягу и заткнул пробкой — аварийный запас.

На полке, за горшком с кустом, лежали четыре сухих корня, бесполезные без свежего катализатора, но теперь, когда куст давал прирост, а фракционирование удваивало отдачу, я мог начинать считать.

Один свежий лист раз в семь-десять дней. Один лист — одна варка, две фракции. Лёгкой хватает на полтора дня поддержания. Тяжёлая не более, чем резерв.

Не изобилие, но и не нуль.

Горт пришёл к полудню. Я сидел на крыльце, подставив лицо медному свету кристаллов, которые тускло горели в кронах наверху, и рассматривал свои руки — чистые, розовые. Тремора нет уже второй день.

— Лекарь, — он запыхался, и по тому, как дёргался уголок его рта, я понял: что-то случилось. — Кирена зовёт. У неё в доме мальчонка тот рыжий, что вечно по кустам шастает. Плохо ему.

— Что именно?

— Живот, говорит. Лежит, не встаёт. Ревёт. С утра ещё, а сейчас перестал реветь, и это, Кирена говорит, хуже.

Перестал кричать от боли — либо стало легче, либо силы кончились. Второе вероятнее.

Я встал, заткнул флягу с тяжёлой фракцией за пояс — привычка. Аварийный запас должен быть при себе.

До дома Кирены две минуты быстрым шагом. Она встретила у порога, руки сложены на груди, лицо каменное, но в глазах беспокойство, которое она прятала за привычной невозмутимостью.

— Заходи, Лекарь. Сама не знаю, чем помочь, а Наро учил от живота только полынный настой, да он не берёт.

Внутри было жарко, печь топили с утра. На лавке у стены лежал мальчишка — лет шесть, может семь. Рыжий, конопатый, босой. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают живот. Губы синеватые, на лбу испарина. Глаза полузакрыты, но не спит, время от времени тихо постанывает на выдохе.

Рядом на табурете сидела женщина — молодая, худая, с тёмными кругами под глазами. Держала мальчишку за руку и смотрела на меня так, как смотрят на человека, от которого ждут чуда.

— Как давно? — спросил я, присаживаясь на край лавки.

— С ночи, — женщина говорила тихо, сипло. — Проснулся, стал жаловаться. Думала, объелся, само пройдёт. А к утру хуже стало, живот раздуло.

— Рвота была?

— Нет. Я думала, может, надо бы… но он не хочет.

— Что ел?

Женщина открыла рот и закрыла. Посмотрела на Кирену. Та вздохнула.

— Грибы сырые. Со старого пня у южной стены, за частоколом. Я ему сколь раз говорила, не лезь туда, на тех пнях одна дрянь растёт. Разве ж послушает.

— Какие грибы? Цвет, форма?

Кирена нахмурилась.

— Буренькие такие, шляпка плоская, снизу пластинки рыжие. Склизкие. Мы их не берём никогда — от них скотина дохнет.

Не бледная поганка — при ней картина другая, и сроки. Скорее всего, местный аналог строчка или сатанинского гриба. Гемолитические токсины, раздражение ЖКТ, возможно, гепатотоксический компонент. Но если с ночи прошло шесть-семь часов и мальчишка всё ещё в сознании, печень держит, вот только это временно.

Я положил руку на живот. Ребёнок дёрнулся, застонал.

— Тихо, парень. Полежи спокойно.

Левая половина твёрдая, напряжённая — защитная реакция брюшины. Правая чуть мягче. Я надавил под рёбрами справа, где печень. Ребёнок не вскрикнул, не согнулся — не увеличена, край ровный. Симптомов перитонита нет — ни доскообразного напряжения, ни рвоты с желчью.

Гастроэнтерит токсический. Яд всосался частично, основная масса сидит в желудке и верхних отделах кишечника. То, что рвоты не было, очень плохо — значит, яд продолжает проникать в кровь.

— Его вырвать нужно, — сказала женщина, будто прочитав мои мысли. — Я пыталась, воду давала, палец в рот совала — не идёт.

— Вода не поможет. Нужен адсорбент.

Три пары глаз уставились на меня — Кирена, женщина, Горт. Одинаковое выражение: «Ад-что?»

— Вещество, которое свяжет яд внутри и не даст ему пройти дальше в кровь. Вытянет на себя.

— Трава какая?

— Нет. Уголь.

Кирена моргнула.

— Уголь? Из печки?

— Из печки. Два куска остывших, прогоревших дотла. Чёрных, лёгких, без головешек. Есть?

Кирена молча повернулась к печи, открыла заслонку, порылась кочергой. Достала два куска — пористых, невесомых, рассыпающихся в пальцах. То, что надо.

Я положил их на стол. Взял нож, обухом раздробил оба на мелкие фрагменты. Потом ладонью перетёр в пыль на доске — чёрная, мелкая, как сажа, но зернистая. Активированного угля из неё не получится, но пористая структура древесного угля и без того работает как губка. Площадь поверхности у этих кусков достаточная, чтобы связать часть токсинов.

Ссыпал в плошку. Залил тёплой водой из чайника, что стоял на краю печи. Размешал пальцем. Вышла чёрная взвесь, отвратительная на вид.

Женщина смотрела на плошку, потом на меня.

— Он это не выпьет.

— Выпьет, иначе к утру встать не сможет. И не факт, что проснётся. Держи ему голову.

Её лицо дрогнуло и побелело, но она не заплакала, и за это я её уважал. Подсела к сыну, осторожно приподняла, подложив руку под затылок. Мальчишка застонал, открыл глаза — мутные, красные.

— Мам…

— Тихо, Рыжик. Лекарь поможет. Надо выпить.

Я поднёс плошку к его губам. Ребёнок увидел чёрную жижу и отвернул голову.

— Не буду…

— Будешь, — сказал это ровно, без нажима. — Три глотка. Как воду. Она невкусная, но не ядовитая. Я сам такую пил.

Вранье, но мальчишке было не до проверки фактов. Он посмотрел на мать, на меня, снова на мать. Она кивнула.

Первый глоток. Скривился, дёрнулся. Второй. Третий, четвёртый, я наклонял плошку медленно, давая ему время глотать. Чёрные ручейки потекли по подбородку, запачкали рубашку.

На пятом глотке его согнуло пополам.

Я едва успел убрать плошку и подставить миску, которую Горт уже держал наготове. Мальчишку вывернуло. Чёрная каша хлынула в миску, и вместе с ней куски непереваренных грибов — склизких, буроватых, в слизи и желчи. Запах ударил по комнате — кислый, тошнотворный.

Женщина отшатнулась, зажала рот рукой. Кирена не шелохнулась.

— Нормально, — сказал я. — Так и нужно. Ещё пусть.

Через минуту наступил второй приступ. Рвота жёлтая, без угля. Желудок выбросил то, что держал. Грибов больше не было. Хорошо.

Мальчишка обмяк, дрожал. Я положил руку на живот — мягче. Напряжение уходило, как воздух из проколотого мяча.

— Воду, — сказал я Кирене. — Тёплую, не горячую. И мёд, если есть. Нет, оставь… Просто воду.

Кирена кивнула, сняла с печи чайник.

Я дал мальчишке пить по глотку, с паузами. Он пил послушно, без сопротивления. После третьего глотка закрыл глаза и расслабился в руках матери. Дыхание выровнялось. Губы порозовели не сразу, медленно, будто краска возвращалась.

— До утра не кормить, — вытер руки о тряпку, поданную Гортом. — Только вода тёплая, каждый час по три-четыре глотка — не больше, желудок сейчас раздражён, и большой объём спровоцирует новый спазм. Если к вечеру боль вернётся, или начнёт желтеть кожа, или белки глаз, зовите сразу.

Женщина кивала на каждом слове, прижимая сына к себе.

— Что это за грибы? — спросил я у Кирены. — Ты говоришь, скотина от них дохнет. Как быстро?

— К следующему утру обычно. Телок Варгана в позатом году слопал два и к рассвету лежал. Пузо раздуло, пена изо рта.

— Телок крупнее мальчишки. Значит, концентрация токсина у ребёнка выше. Ему повезло, что желудок не принял всё целиком, а часть — видимо, он прожевать не смог и выплюнул.

Кирена стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Скрестила руки. Смотрела на меня тем взглядом, который я уже научился читать за эти недели.

— Наро, — начала она, и на секунду запнулась, подбирая слова, — Наро от живота полынный настой давал. Горький до слёз, но помогал потихоньку. А ты — золу.

— Не золу, а уголь.

— Уголь — та же зола, только недопалённая. Его в печке полно. Его коза жуёт, когда пузо прихватит. А ты из него лекарство сделал. Как?

— Уголь пористый. Внутри у него тысячи маленьких дырок, которые глазом не видно. Яд попадает в эти дырки и застревает — не проходит дальше, в кровь. Потом организм выбрасывает уголь вместе с ядом через рвоту или… — я замялся, подбирая деревенский аналог слова «дефекация», — … ну, через задний ход. Трава лечит после отравления, а уголь ловит до.

Кирена молчала долго, секунд десять. Потом покачала головой.

— Коза, стало быть, умнее нас — жрёт уголь, когда плохо. А мы настой пьём и молимся.

— Коза не умнее, она делает это инстинктивно. Вы просто не знали, почему она это делает.

— А ты знал?

— Знал.

— Откуда?

Я выдержал её взгляд.

— Из другой жизни, Кирена.

Она хмыкнула. Не усмехнулась, а именно хмыкнула — коротко, без улыбки. Так делают люди, которые слышат неправдоподобный ответ, но решают его принять, потому что спорить бессмысленно.

— Мальчишка тебе должен жизнь, — сказала она.

— Мальчишка должен не жрать грибы с пня, — ответил я. — Скажи ему, когда очухается. И всем остальным детям скажи. Те пни — не кладовая. Это ловушка.

Кирена кивнула и отступила от косяка, пропуская меня к выходу.

На пороге я обернулся. Женщина сидела на лавке, гладила мальчишку по рыжей голове. Он уже дремал, свернувшись калачиком, и дышал ровно. Живот больше не был вздут.

Горт ждал снаружи. Молчал, но по тому, как он переминался с ноги на ногу, я понимал — хочет спросить.

— Говори.

— Это правда так просто? Уголь из печки?

— Просто, если знаешь, зачем. Сложно, если не знаешь.

— Наро тоже знал?

— Узнаем, — я кивнул в сторону дома. — У него оставались таблички, которые ещё не разобрал.

Вечер лёг на деревню медным покрывалом. Кристаллы в кронах набирали яркость, заливая частокол и крыши тёплым, рыжеватым сиянием. Где-то на другом конце деревни стучал топор — Кирена вернулась к работе, стоило ей убедиться, что мальчишка дышит ровно.

Я сидел на корточках у грядки, у южной стены дома — привычная поза, привычное время. Вечер — когда земля ещё хранит дневное тепло и отдаёт его медленно, по капле.

Три фрагмента Мха. Я проверял каждый отдельно.

Первый — тёмно-бурый, плотный, вросший в грунт, как старая мозоль. Я приподнял край ногтем. Ризоиды — четыре нити, белёсые, уходящие в землю на три-четыре миллиметра. Вчера было три. Четвёртая — тоньше остальных, слабая, но живая. Кончик едва заметно потемнел от контакта с гумусом.

Положил обратно.

Пятый фрагмент — бурый, сухой по краям, но снизу слизистая плёнка, влажная, с перламутровым отливом. Пред-ризоиды. Ещё два-три дня и потянутся нити.

Шестой зеленее, чем вчера. Определённо зеленее. Хлорофилл возвращался, Мох переходил из спячки в активную фазу.

Полил каждый отдельно из фляги, точно и скупо. Струйка по периметру, чтобы не размыть ризоиды. Потом ковшик в центр грядки, между фрагментами, туда, где грунт подсыхал быстрее.

Отодвинулся на полметра. Стянул рукава и опустил ладони в землю рядом с грядкой, в рыхлую полосу у фундамента.

Пальцы вошли до вторых фаланг. Грунт тёплый, влажный, слегка зернистый — знакомая текстура.

Покалывание пришло за три секунды — быстрее, чем когда-либо, будто тело ждало этого контакта и готовилось к нему заранее, как хирург, который моет руки ещё до того, как пациента привезут в операционную.

Тепло поднялось от кончиков пальцев к запястьям. Миновало их, не задерживаясь. Неделю назад здесь стояла стена — плотная, глухая, как заваренный шов. Сегодня пустота, открытый канал.

У предплечья знакомый маршрут. Тепло шло по тыльной стороне, вдоль вен, от запястий к локтям. Ровно, размеренно.

Поток прошёл через локти, как вода через дренажное отверстие. Плечи — здесь раньше стояла вторая стена, я ощущал её как сгущение, точку сопротивления. Сегодня сопротивления не было — поток шёл дальше.

И повернул вниз.

Через ключицы, по грудине, мимо сердца. Мотор откликнулся одиночным толчком.

Солнечное сплетение. Ощущение стало гуще, плотнее. Не боль, не давление, а некое присутствие, как будто внутри меня, в точке между грудиной и пупком, образовался узел, через который проходило нечто, чему я не знал названия.

Оттуда и обратно по рёбрам, к лопаткам, по позвоночнику, к плечам, к рукам, к ладоням, в землю.

Петля.

Я замер, не дыша. Считал.

Раз. Два. Три. Толчок. Раз. Два. Три. Толчок.

Чужой ритм — тот самый, который я впервые почувствовал вчера в точке над локтевой артерией. Но теперь он шёл не по одной линии, он замыкался. Из земли в руки, из рук в тело, из тела обратно в землю. Круг. Контур.

Не идеальный — в двух местах ощущение пропадало — на правом плече, где тепло гасло на секунду и вспыхивало снова, и под левой лопаткой, где поток становился настолько тонким, что я едва его различал. Как радиосигнал, проходящий через два тоннеля. Но общее направление было очевидным.

Одиннадцать минут.

Потом ощущение начало слабеть. Ритм стал реже, толчки мельче. Тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам, от рёбер к плечам, от плеч к рукам, и растворилось в земле, из которой пришло.

Руки снова были просто руками — грязными, с чёрной землёй под ногтями.

Я вытащил ладони из грунта. Сел на землю, спиной к стене дома. Вытер пальцы о штаны. Смотрел на грядку, на три бурых фрагмента Мха, на тёмный грунт, в котором ризоиды тянулись вглубь миллиметр за миллиметром.

Поток больше не упирался в стену — он искал путь вниз и находил его. Из рук, через грудь, обратно в руки и в землю. Замкнутый контур, как ток по проводу. Как кровь по малому кругу кровообращения. Лёгочная артерия, капилляры, лёгочные вены, левое предсердие. Та же логика. Другая субстанция.

В доме было тихо. Горт ушёл к матери — я его отпустил после случая с мальчишкой. Кристалл на полке светил ровно, побеги Тысячелистника стояли прямо. На столе, среди склянок и черепков, лежала стопка глиняных табличек — тех, до которых ещё не дошли руки.

Я взял двадцать восьмую. Тяжёлая, с отколотым углом. Графемы мелкие, но чёткие, ведь у Наро была твёрдая рука. Палочка и плошка с сажей стояли рядом. Привычный инструментарий: табличка, транслитерация, контекст, догадка, проверка.

Первые три строки — это агро-календарь, продолжение двадцать седьмой. Полив, температура, циклы роста. Я пробежал их быстро, фиксируя ключевые слова, но не задерживаясь. Знакомый материал, вариации того, что уже знал.

Четвёртая строка. Новый символ — составной, из трёх графем. Первая — «камень». Вторая — «чёрный» или «тёмный». Третья — «чистый» или «очищающий». Контекст: «…положить [чёрный камень] в воду, которая мутна от [болезни/яда]. Вода станет [чистой/прозрачной].»

Я перечитал дважды. Трижды.

Чёрный камень, очищающий воду. Наро знал про уголь.

Отложил палочку.

Наро шёл к этому годами. Пробы, ошибки, наблюдения. Разные породы древесины, разная зольность, разная пористость. Он экспериментировал, как алхимик, подбирая оптимальный материал методом перебора. В итоге, пришёл к тому же выводу, к которому я пришёл сегодня днём за десять минут у постели мальчишки.

Два человека, разделённые десятилетиями, разными мирами, разными жизнями. Один — старый травник, проживший всю жизнь в деревне на краю бесконечного леса. Другой — хирург из мира, где фармакология преподаётся на первом курсе, а активированный уголь продаётся в аптеке за копейки.

Одна формула.

Знание не привязано к миру, в котором оно родилось. Уголь связывает токсины здесь точно так же, как связывал бы в университетской лаборатории. Структура вещества не меняется оттого, что над головой вместо неба сплетение ветвей, а вместо электрического света кристаллы, вросшие в кору живых деревьев.

Вернулся к табличке. Седьмая строка была повреждена — скол на углу уничтожил часть текста. Но то, что осталось, читалось: «…также [чёрный камень] [помогает/работает], если смешать с [мёдом/сладким] и давать [малым/детям]. Горечь [уходит/скрывается].»

Мёд как маскирующий агент. Вкус угля невыносим для ребёнка, и Наро решал эту проблему тем же способом, каким решали её педиатры в моём мире — подсластитель.

Я сегодня не догадался — просто влил мальчишке чёрную кашу в рот и держал голову. Грубо, эффективно, но можно было мягче.

Записал. Пометил. Отложил.

Подошёл к горшку. Два побега, подсвеченные синим. Зачаток на правом побеге чуть развернулся или мне показалось? Трудно сказать. Прирост идёт медленно, по долям миллиметра в сутки, но он идёт.

Лёг на кровать, не раздеваясь, в сапогах. Руки за голову. Потолок в голубых бликах.

Мальчишка в доме Кирены дышал ровно. Алли в доме Брана сидела без опоры и ела ложкой. Три фрагмента Мха пускали корни в тёмный грунт. Куст Тысячелистника разворачивал листья к синему свету и гнал новый побег из пазухи.

Петля. Поток из земли в тело и обратно в землю — незамкнутая, с разрывами, с провалами, но, петля. Первый контур. Начало чего-то, чему я пока не знал цены.