Предисловие к немецкому изданию

Немногие главы немецкой истории взывают столь бурные дискуссии, как 14 лет между Германской империей и «Третьим рейхом». Веймарская республика стала грандиозной лабораторией классического модерна, эпохой культурного пробуждения, освобождения от пустых условностей, великим триумфом художественного и культурного авангарда, обращенного к миру. Однако с первой немецкой республикой связаны и другие воспоминания: о попытках насильственного свержения власти, галопирующей инфляции, массовой безработице и политическом радикализме, кризисе и падении демократии, которая в глазах многих немцев с самого начала была опорочена несмываемым пятном национального позора, став детищем поражения Германии в Первой мировой войне.

То, что последовало вслед за Веймаром, было столь ужасно, что мы должны причислить падение первой немецкой республики к величайшим катастрофам XX века. Именно поэтому за любыми рассуждениями о Веймарской республике неизбежно стоит вопрос о том, как могли произойти события 1933 года? В итоге изучение истории Веймарской республики неизбежно вызывает весьма печальные чувства.

Исходить из факта поражения Веймарской республики еще не значит смириться с его неизбежностью. Напротив, вопрос о причинах крушения неразрывно связан с проблемой свободы действий и альтернатив: насколько открытыми были в прошлом ситуации выбора? Ответ можно найти, если только мы подойдем к изучению нашей темы, максимально опираясь на источники, — настолько, насколько это вообще возможно. Одновременно такая постановка вопроса вынуждает нас сконцентрироваться лишь на том, что существенно при ответе на него. По этой причине данная книга не может и не должна выступать в роли «всеобщей истории» Веймарской республики, она задумана не в качестве энциклопедии, а как история определенной проблемы. На первом плане в ней находится политика.

Веймар был не только предысторией «Третьего рейха», но и продолжением истории Германской империи. Они неотделимы друг от друга, но Веймар не растворяется в них. Веймар для немцев был также первым большим шансом учиться парламентской демократии, и в этом отношении он стал предысторией для «старой» Федеративной Республики Германии — второго периода ученичества немцев в делах демократии. Критическое отношение к Веймару было определяющим не только для немецкого государства со столицей в Бонне, но и для второго наследника Германского рейха — для Германской Демократической Республики, хотя здесь оно было совершенно иного рода. Единая Германия с 1990 г. вновь стала тем, чем раньше была только Веймарская республика, или по меньшей мере, чем она должна была стать по мысли ее отцов-основателей: демократическим немецким национальным государством.

Голоса сомневающихся в том, что Германия сможет сочетать в себе оба признака и стать одновременно и национальным государством, и демократией, продолжают раздаваться как внутри страны, так и за ее пределами. Не потому ли, спрашивают некоторые, Боннская республика стала такой успешной демократией, что она все больше и больше воспринимала себя как «постнациональное», ориентированное на универсальные ценности сообщество, патриотичное лишь по отношению к своей конституции? Действительно, объединенная Германия не может больше считать себя «постнациональным» государством. Однако она больше не является и классическим национальным государством, поскольку с самого начала своего существования была интегрирована в наднациональное сообщество, следовательно, речь идет о постклассическом национальном государстве. Конфликт между демократией и нацией, отягощавший Веймарскую республику, не обязательно должен повториться. Он и не повторится при условии постоянного обращения к опыту первой республики, если вся Германия усвоит то, что Юрген Хабермас входе «спора историков» в 1986 г. назвал великим интеллектуальным достижением послевоенного времени: «безоговорочная открытость Федеративной республики по отношению к политической культуре Запада».

Задача этой книги — вписать Веймарскую демократию в контекст истории немецкого национального государства, этому подчинено все ниженаписанное. 14 лет первой германской республики были драматическим временем. Историк не должен пытаться лишить их этого драматизма. Точно также историк не должен отказываться от признания того, что в истории могут быть трагические ситуации, когда действующие лица, при всех их лучших побуждениях, например убежденные сторонники демократии и правового государства, больше не могут выбирать между «верными» и «неверными» решениями, а только лишь между тем, что кажется им большим или меньшим злом. Последствия выбора могут быть фатальными, но говорить об этом — не фатализм. Тот, кто ретроспективно задается вопросом об открытости исторических ситуаций, не может честно исключать того, что в конкретном случае они могут оказаться куда менее открытыми, чем это хотелось бы наблюдателю.

Некоторым читателям может показаться старомодной книга, в которой больше повествуется о событиях, чем о структурах. Однако структуры можно до определенной степени разглядеть внутри событий, а повествование может также обернуться анализом. Правда, в обоих случаях следует предполагать, что все изложенное в книге направляется стремлением найти ответ на заданный вопрос: как могли случиться события 1933 г.? Попытка ответить на него предпринимается только в конце книги. Насколько она убедительна — решать читателю.

Загрузка...