Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава VIII Алексей и Боэмунд

Осада Лаодикеи Боэмундом (1099 г.). Алексей не порвал отношений с другими крестоносцами; в 1099 г. он возвращает некоторое количество крестоносцев на родину за свой счет. — Боэмунд попадает в плен к Малику-гази. Власть над княжеством принимает Танкред. — Поездка графа Тулузского в Византий [Константинополь]. — Крестовый поход 1101 г. — Походы графа Неверского, Гильома Аквитанского и Эрика Доброго. — Влияние этих походов на формирование легенды, враждебной по отношению к Алексею. — Борьба Танкреда с греками. Освобождение Боэмунда. Кантакузин в Лаодикее. — Боэмунд в поисках помощи отправляется в Европу. — Внутренние события в империи. — Боэмунд на Западе. Он хочет вернуться к плану Гвискарда, направленному против Алексея. Осада Диррахия. Боэмунд вынужден заключить договор с Комнином. Значение этого договора. — Смерть Боэмунда препятствует выполнению договора. Танкред расширяет Антиохийское княжество за счет турок и греков. Алексей замышляет объединить глав латинских государств Сирии в лигу, которая бы поддержала греков в борьбе с Танкредом. Он терпит неудачу.

Иерусалим крестоносцы захватили 15 июля 1099 г. Во время крестового похода граф Тулузский, союзник Алексея, потерпел несколько неудач, жестоко ранивших его самолюбие. Ни один из его планов не удался, и он при всем желании не смог добиться, чтобы его выбрали королем Иерусалимским; его покинули даже свои[960]. Избран был Готфрид Бульонский, который, как некогда и Боэмунд в Антиохии, потребовал от графа сдать башню, которую тот захватил[961]. Раймунд, очень недовольный, пошел к Аскалону только скрепя сердце[962]. Однако победой, которую крестоносцы одержали под этим городом, они были в немалой мере обязаны ему, и жители Аскалона предложили, что они ему сдадутся. Готфрид Бульонский, сочтя, несомненно, что граф будет слишком опасным соседом, не согласился на эту сделку[963]. Все эти трения, видимо, были для Раймунда тем более болезненны, что он мог надеяться на больший успех. По дороге к Иерусалиму он по существу был вождем всего похода[964] и какое-то время мог рассчитывать, что сохранит это главенство. После того как все его замыслы рухнули, ему не оставалось ничего, кроме как попытаться, при помощи Алексея, выкроить и себе княжество[965].

После битвы при Аскалоне многие сеньоры собрались вернуться по домам; Раймунд, давший обет остаться на Востоке, отправился провожать Роберта Нормандского и графа Фландрского до Лаодикеи[966]. По дороге, в Джебайле, крестоносцы узнали, что Лаодикею осаждает Боэмунд. Эта новость Раймунду очень не понравилась: еще когда он выступил осаждать Арку, Боэмунд изгнал гарнизон, оставленный им в Антиохии. Так мало того — теперь князь Антиохии напал на город, который был отдан Раймунду и который последний вернул своему союзнику Алексею. То есть граф Тулузский видел, что все латиняне, осевшие на Востоке, по очереди становятся его противниками.

Вскоре после того, как возвращавшиеся из Иерусалима крестоносцы миновали Джебайл, они встретили Даимберта, архиепископа Пизанского. Его осыпали резкими упреками за поддержку, которую его флот оказал Боэмунду; в оправдание, если верить Альберту Ахенскому[967], он заявил, что князь Антиохийский обманул его в отношении греков, представив их врагами крестоносцев. Он немедленно лишил Боэмунда содействия своего флота, и тот снял осаду, не дожидаясь возвращения Раймунда.

Эти детали приводит Альберт Ахенский, и они довольно хорошо согласуются с текстом письма, написанного крестоносцами папе 11 сентября 1099 г. Это письмо, автором которого, несомненно, был Раймунд Ажильский, — провансальский документ, из которого ясно видны враждебные отношения между Раймундом и Боэмундом[968]. Так, Боэмунд среди отправителей не числится, и письмо определенно свидетельствует о конфликте между норманнами и провансальцами, коль скоро там сказано, что архиепископ Пизанский примирил тех, кто пребывал в разладе[969]. Несмотря на это примирение, отношения между Раймундом и Боэмундом остались очень натянутыми. Кстати, ни одного упоминания об Алексее в письме нет.

В предыдущей главе я попытался показать, что полного разрыва между крестоносцами и Алексеем не произошло, разрыв был только между Алексеем и Боэмундом. Поведение греков по отношению к крестоносцам, возвращающимся на Запад, дает еще один аргумент в поддержку этого тезиса. Впрочем, возможно, чтобы ничего не преувеличить, мы должны сделать лишь вывод, что Алексей желал остаться в хороших отношениях с крестоносцами, которые возвращались на Запад, чтобы не навлечь на себя обвинения в измене. Как бы то ни было, мы видим, что греческие власти Лаодикеи предлагали латинянам перевезти их обратно по морю в Константинополь, сделав все расходы на дорогу за счет императора. Греческие должностные лица знали, что, поступая так, они доставят удовольствие Комнину, и только просили взамен, чтобы им вернули несколько крепостей, занятых латинянами.

Ордерик Виталий[970], приводящий эти сведения, добавляет, что франки не доверяли императору. Но поскольку они, с одной стороны, видели, что Боэмунд не позволит создавать княжества, которые бы соперничали с его княжеством, а с другой — нуждались в императоре, чтобы вернуться хоть сушей, хоть морем, в конечном счете они принимали предложения греков. То есть они отплывали и встречали очень хороший прием в Константинополе, где Алексей предлагал им остаться у него на службе и делал богатые подарки. Утверждение Ордерика о недоверии франков василевсу, как мне кажется, порождено чувством, аналогичным тому, какое побуждало всех историков той эпохи сопровождать имя Алексея более или менее оскорбительными определениями, — это было нечто вроде клише, которое всякий западный автор считал себя обязанным использовать. Ничто в поведении Алексея до тех пор не оправдывало подобных страхов.

Уже из-за обстоятельств, только что описанных нами, союз между Раймундом и Алексеем стал теснее, а поведение Боэмунда позже поспособствует дальнейшему укреплению этого союза. Боэмунд решился сходить в Иерусалим; он прибыл туда на Рождество[971] и вернулся впервые месяцы 1100 г. Он прошел мимо Лаодикеи, куда Раймунд, сославшись на нехватку продовольствия, его не пустил[972]. Очевидно, что отношения между обоими князьями были непростыми. Завоевательная политика, какую тогда проводил Боэмунд, лишь усложняла ситуацию. Раймунд осадил Триполи, возможно, при поддержке греков[973]. Тем временем Боэмунд принялся расширять свое государство за счет греков и турок. В июне он, сначала напав на Апамею[974] и Алеппо[975], двинулся на Марат[976]. Эта крепость принадлежала тогда грекам, которым крестоносцы вернули ее в первый год крестового похода, и управлял ею князь князей. Этот титул, который Матфей Эдесский дает губернатору, носил греческий правитель Киликии и Малой Армении[977]. Боэмунд разорил окрестность, но не смог захватить город[978]. Вероятно, во время осады он узнал, что Малик-гази Мухаммед[979], которого европейцы обычно называют Гюмюштекин, напал на правителя Мелитены, армянина Гавриила, более или менее зависимого от императора. Эмир Малик-гази основал в восточной части Малой Азии государство, главным городом которого была Севастия (ныне Сивас). Гавриил призвал Боэмунда, пообещав отдать город, если тот защитит его от Малика-гази; Боэмунд примчался, но в июле 1100 г. потерпел поражение и попал в плен к туркам[980].

Куглер[981] ошибается, приводя рассказ о походе Монастры на Киликию и Марат прежде рассказа об этой кампании. Алексей, разорвав отношения с Боэмундом после отправки к нему Вутумита, довольствовался тем, что послал евнуха Евстафия, великого друнгария флота, занять Курик[982] и Селевкию[983] на киликийском побережье[984], а возможно, также Таре, Адану и Мамистру[985]. Судя по тексту Анны Комниной, поход Монастры состоялся после отправки Алексеем письма Боэмунду с требованием вернуть Антиохию и Лаодикею; но ведь последняя была взята Танкредом, когда его дядя был в плену. Судя по роли, какую Танкред играет в рассказе Анны[986], эти события происходили не в 1100 г., потому что этот князь прибыл в Антиохию только после пленения Боэмунда. Алексей ограничился тем, что помешал последнему захватить порт, и в результате греки со своим кипрским флотом могли стать почти что хозяевами моря. То есть пока что ни одного похода греков на Боэмунда не было. Но василевс не мог сразу же воспользоваться пленением врага, потому что в то время, когда оно случилось, графа Тулузского на Востоке уже не было, он плыл в Константинополь — несомненно, чтобы договориться с Алексеем о совместной акции против Антиохии. Мы знаем, что он отбыл в июне, потому что тогда его встретили венецианцы недалеко от побережья Кипра[987]. То есть о пленении Боэмунда он должен был узнать только по прибытии в Константинополь, и приблизительно тогда же — о смерти Готфрида Бульонского (случившейся 8 июля 1100 г.)[988].

Сблизившись на почве общей ненависти, Алексей и Раймунд легко могли договориться[989]. Новый приезд графа Тулузского в Константинополь, конечно, изгладил из памяти Комнина враждебность графа во время первого пребывания; при дворе уже не вспоминали, что, прежде чем стать союзником, Раймунд был врагом; этим и объясняются похвалы, какие Анна расточает графу Тулузскому, по ошибке соединяя их с рассказом о первом визите графа в Византий[990]. В результате событий, произошедших тогда, Алексей и Раймунд, должно быть, обсудили особо важные политические вопросы. Смерть Готфрида, пленение Боэмунда повлекли за собой целый ряд интриг, которые мы знаем плохо. Анна Комнина[991] пишет, что Раймунда прочили на иерусалимский престол. Каффаро[992] говорит о ведущей роли, какую на выборах играли генуэзцы, а Матфей Эдесский[993] обвиняет Балдуина в покупке голосов выборщиков. Балдуин победил и был коронован 25 декабря 1100 г.[994]; вто же время Танкред, которого пригласили горожане, прибыл управлять Антиохией[995].

Иерусалимское королевство интересовало Алексея лишь косвенно — предметом всех его забот была Антиохия. Особо заклятым врагом Боэмунд был и для графа Тулузского. Танкред, едва появившись, дал понять, что намерен проводить по отношению к грекам такую же политику, как дядя, и в качестве одного из первых шагов отнял у них Таре, Адану и Мамистру[996], а потом осадил Лаодикею[997]. Следовательно, заключенное между Алексеем и Раймундом соглашение почти наверняка оговаривало способы борьбы с растущим могуществом князей Антиохийских.

Алексей не мог немедленно приняться за организацию сопротивления атакам норманнов — его отвлекли другие проблемы, поскольку на территории его государства появились новые крестоносцы.

В результате слухов о победах первых крестоносцев на Востоке и в ответ на просьбы о помощи от вождей, поселившихся на Святой земле[998], была организована новая экспедиция. Впрочем, движение с Запада на Восток и прежде нс прерывалось. Вдоль берегов Сирии крейсировали генуэзский и пизанский флоты; мы уже видели авантюры Гинемера и Эдгара Этелинга. Возможно, одним из походов итальянских флотов был и тот, который упоминается в «Житии святого Мелетия»[999]. Этот агиографический источник интересен тем, что, полагаю, он один упоминает Афины и Пирей как порты захода судов, шедших на Святую землю; кроме того, он позволяет живо представить отношения между крестоносцами и греками. В Пирее пристали моряки — несомненно, итальянцы. Губернатор города, видя, что эти паломники враждебны грекам и дурно относятся к василевсу, довольно плохо их принял и не позволял продолжать путь. Тогда крестоносцы попросили о помощи Мелетия, который, убедившись, «что они проникнуты благоодобрительным настроением по отношению к Богу и к царю», рекомендовал их губернатору, а тот добился для них пропуска от Алексея. После этого паломники посещали Мелетия и его монастырь ежегодно и в довольно большом количестве.

Помимо этих морских экспедиций, крупная армия готовилась проследовать по суше. В последние месяцы 1100 г. в поход выступили ломбардцы, пришедшие зимовать в Болгарию. Они попросили у Комнина разрешить им пройти через земли империи. Алексей удовлетворил их просьбу, но попросил не заниматься грабежом. Этот первый отряд зазимовал на византийской территории[1000]; согласно Альберту Ахенскому, латинян поселили в окрестностях Родосто, Дидимотики, Сейимврии[1001], Адрианополя и Филиппополя. Снова беспричинно начались грабежи, какими отметили свой путь и первые банды. Алексею сообщили об этом, и он пригласил крестоносцев в Константинополь, куда они пришли самое раннее в марте 1101 г.; продолжили путь они, видимо, в апреле[1002]. В состоявшихся тогда переговорах большую пользу принес Раймунд де Сен-Жиль[1003]; но европейцы были настолько недисциплинированны, а их грабежи в окрестностях столицы наносили ей такой тяжелый ущерб, что василевс прибегнул к средству, которое принесло ему успех в 1097 г., — в ответ на отказ крестоносцев переправляться в Азию он прекратил им поставки продовольствия. В результате они напали на столицу, и конфликт, перешедший в острую стадию, удалось погасить только благодаря графу Бьяндрате и епископу Миланскому[1004]. В конечном счете крестоносцы переправились через Босфор. Любопытно, что Альберт Ахенский относится к ним откровенно враждебно и при этом выказывает симпатию к императору. Эккехард из Ауры, который входил в состав банды, пришедшей чуть позже, обвиняет Алексея в том, что тот подставил ломбардцев под удар турок. Этот упрек не слишком обоснован, ведь коль скоро Никея и Никомедия принадлежали грекам, паломники могли оставаться на азиатском берегу, не подвергаясь опасности.

К ломбардцам добавились другие банды. Главными их вождями были Стефан Блуаский, вернувшийся на Восток по настоянию жены, которую возмутило его бегство из Антиохии[1005], Балдуин де Гранпре[1006], Гуго де Бруа[1007], Гуго де Пьерфон[1008], епископ Суассонский, и два брата Бьяндрате[1009]. К ним присоединился Конрад, коннетабль императора Генриха IV[1010]; к этим новым бандам Алексей отнесся так же, как и к участникам первого крестового похода; похоже, его поведение теперь было более бескорыстным, поскольку он не мог надеяться извлечь какие-либо выгоды из этой экспедиции. По соглашению со Стефаном Блуаским он хотел направить крестоносцев по пути, каким следовала армия 1097 г.; но они отказались выполнять этот план, упорно желая идти в Хорасан, чтобы освободить Боэмунда. Обвинять Алексея за то, что он внушал им эту идею, нельзя — ведь пленение Боэмунда было ему слишком на руку, чтобы император что-либо делал ради его освобождения. В качестве вождя Комнин дал крестоносцам Раймунда де Сен-Жиля[1011] и придал им корпус туркополов под командованием Циты. Не исключено, что Алексей назначил Раймунда по просьбе крестоносцев, желающих воспользоваться опытом, какой тот приобрел в предыдущей кампании[1012]. Эта экспедиция выступила в начале июня из Никомедии. Она двинулась военной дорогой из Никомедии в Анкиру через горный район Пафлагонии и пришла в Анкиру 23 июня[1013]. Из Анкиры, передав ее грекам, армия направилась к Ганграм[1014]. Оттуда она повернула на север к Кастамону[1015], потом форсировала Галис[1016] и вышла к Амасье, где часть ее войск под командованием Конрада была разбита турками[1017].

Ведь прибытие новых крестоносцев побудило турок объединиться — чего последним прежде сделать не удавалось. Малик-гази, Кылыч-Арслан и Ридван, эмир Алеппо, собрали значительные силы и напали на крестоносцев между Амасьей и Сивасом. Это стало настоящей катастрофой для европейцев[1018]. Большинство их бежало и добралось до Синопа, который принадлежал грекам. Раймунд вышел к Бафре[1019] на черноморском побережье[1020]. Выжившие участники похода вернулись в Константинополь только в конце 1101 г.[1021]

Раймунда обвинили в том, что в сговоре с Алексеем и по приказу последнего он предал армию, которую ему было поручено вести. Ни у одного, ни у другого обвинения серьезных оснований нет, и Альберт Ахенский[1022] упоминает их лишь затем, чтобы опровергнуть[1023]. Исток этого слуха надо искать в пленении Раймунда, которого под этим предлогом захватил Танкред, притом что на самом деле князь Антиохийский действовал совсем из других побуждений, как мы увидим далее. Крестоносцы провели в Константинополе осень и зиму; всем снабжал их Алексей, и ушли они в первые месяцы 1102 г. Это поражение латинян, видимо, получило тем больший резонанс, что за ним последовало уничтожение еще двух крестоносных армий — графа Гильома Неверского и Гильома Аквитанского.

Граф Неверский прошел через Италию, высадился в Авлоне и направился в Фессалоники. Его войска, похоже, были более дисциплинированными и подчинялись приказам командующего, запретившего всякий грабеж[1024]. Алексей принял графа хорошо и придал ему греческий воинский корпус[1025]. Граф Неверский покинул Византий 23 июня[1026], собираясь присоединиться к предыдущей экспедиции. Он дошел до Анкиры, но оттуда, отчаявшись догнать крестоносцев, вернулся обратно в Иконий[1027]. Под Гераклеей[1028] на него напали войска Кылыч-Арслана и Малика-гази (в августе)[1029]. Потерпев поражение, он бежал в Германикополь[1030]; близ замка святого Андрея[1031] его снова атаковали и ограбили, однако ему удалось добраться до Антиохии[1032].

Участником третьей экспедиции[1033] был Эккехард из Ауры. Ею командовали Гильом IX Аквитанский, автор множества легкомысленных стихов, принявший крест, и Вельф IV, герцог Баварский; благодаря Эккехарду об этой экспедиции мы знаем больше подробностей, чем о предыдущих. Алексей принял такие же меры — отправку послов с требованием воздержаться от грабежа греческой территории, надзор, осуществляемый печенегами; со стороны крестоносцев проявилась такая же разнузданность; хоть они и попытались захватить Адрианополь[1034], Алексей их принял, по выражению одного из них, «как сыновей»[1035]. Они принесли клятву, были осыпаны дарами и подаянием для бедных и получили все возможности запастись провизией[1036]; но Алексей обязал их переправиться через пролив. Меж тем разнесся слух, что он предает латинян туркам и что суда, которым предстоит перевезти сколько-то крестоносцев, должны потерпеть крушение. Объявленного крушения не случилось, и Эккехард, который здесь проявляет довольно слабый ум, поскольку готов верить любым слухам, беспрепятственно прибыл в Яффу[1037]. Основные силы крестоносцев во главе с Гильомом и Вельфом пошли по Киликийской дороге. В сентябре под Эрегли на них напали Малик-гази и Караджа, эмир Харрана, крестоносцы потерпели поражение[1038], и Гильом едва добежал до Лонгиниады[1039], откуда достиг Антиохии.

Движение с Запада на Восток по-прежнему продолжалось. Через год, в 1102 г., Алексей должен был дать приют скандинавам Эрика Доброго. Все, что мы знаем об этом сюжете, относится к области легенд. На нескольких страницах, которые Риан[1040] посвятил истории скандинавского монарха, показано, что Алексей поначалу испытывал к Эрику такое же недоверие, как и к другим крестоносцам, и боялся, что тот переманит у него варягов. Но, убедившись, что скандинавским королем движет исключительно благочестие, Комнин отбросил всякие подозрения. Он великолепно принял Эрика, осыпал дарами, предложил ему выбрать игру на ипподроме и даже выделил сумму, необходимую на эту игру, наконец, снарядил флот из четырнадцати кораблей, чтобы перевезти его на Святую землю. Несомненно, авторы саг наверняка многое преувеличили, но не исключено, что Алексей, поскольку его гвардию составляли варяги, хотел почтить скандинавского монарха совершенно особо. С другой стороны, коль скоро василевс здесь ведет себя почти так же, как вел в отношении к другим крестоносцам, можно допустить, что основные реалии этого приема описаны верно.

Различные походы, которые я только что описал, и их плачевные поражения в Малой Азии весьма способствовали формированию дурной репутации Алексея. Восточные историки, Матфей Эдесский и Самуил Анийский, используют ее как повод, чтобы характеризовать василевса в самых резких словах. Если верить им, Алексей вел себя как Иуда[1041], подмешивал известь в хлеб для крестоносцев[1042], он и его мать поклонялись демону[1043]. Эти обвинения, в которых досталось и Раймунду, были опровергнуты Альбертом Ахенским. С другой стороны, судя по поведению крестоносцев, они не возлагали ответственность за свое поражение на графа Тулузского, коль скоро требовали его освобождения и умоляли его вести их в Иерусалим. Надо искать другие причины неудач этих экспедиций, чем измена Комнина.

Алексей хотел добиться расположения европейцев, давая им деньги, продовольствие, подаяние; они отвечали грабежами[1044], насилиями и массовыми убийствами греков-христиан. Поведение Комнина в этой ситуации даже выглядит довольно бескорыстным, поскольку не видно, какую выгоду он мог бы извлечь из союза с крестоносцами. Он не мог всерьез рассчитывать на их помощь в возвращении Антиохии. Возможно, замыслив напасть на Антиохию при поддержке графа Тулузского, он беспокоился исключительно о том, как бы его не обвинили в ненависти к латинянам. Как бы то ни было, не его вина, что экспедиции крестоносцев потерпели провал. Истинную причину их неудач следует искать в объединении главных турецких эмиров, понявших, что станется с ними, если они пропустят в Сирию столь крупные подкрепления своего противника.

Мы видели, что в Константинополь вернулись только немногие участники первого крестового похода. В начале 1102 г. Алексей по-прежнему переправлял крестоносцев через море. Среди тех, кто тогда отплыл, был и граф Тулузский. Его союз с Алексеем должен был стать еще тесней, чем прежде. Анна Комнина[1045] говорит, что он блистал среди латинских князей, как солнце среди звезд, и добавляет, что отец просил у него помощи и поддержки в борьбе с коварством Боэмунда. Какое же соглашение заключили меж собой василевс и Раймунд?

Нам ничто не позволяет этого сказать. Может быть, Алексей тогда пообещал ему помощь греков в осаде Триполи. Если бы Раймунд овладел этим портом, Алексей получил бы оперативную базу к югу от Антиохии. Ничего позитивного на этот счет мы не знаем. Бесспорно одно: союз Раймунда и Алексея создавал угрозу для Антиохийского княжества. Танкред должен был смотреть на него очень косо, и когда ему подвернулась возможность захватить Раймунда в плен, он обрадовался. Альберт Ахенский рассказывает, что граф Тулузский был схвачен Бернаром Иноземцем в порту Святой Симеон и выдан Танкреду[1046], который обвинил его в сговоре с Алексеем, врагом крестоносцев. Но через недолгое время Танкред был вынужден уступить настояниям патриарха Антиохийского, латинского духовенства и, может быть, других вождей, отдававших себе отчет, какой ущерб их делу наносят эти внутренние распри[1047]. И он отпустил Раймунда, взяв клятву, что тот не нападет ни на какой город между Азией и Антиохией[1048]. Едва освободившись, Раймунд осадил Тортосу при помощи крестоносцев и генуэзского флота[1049], и город не замедлил попасть в его руки[1050]. Тортоса должна была стать ядром будущего Триполитанского графства. Победив Кылыч-Арслана, потом Джанаха ад-Даулу и Дукака[1051], Раймунд атаковал и взял Антартас и Замок Курдов до октября 1102 г., а потом начал осаду Триполи и занял территорию Эмесы после смерти Джанаха ад-Даулы, убитого батинитом[1052]. Соглашение с Алексеем сохраняло силу. Раймунд попросил Алексея построить Мон-Пелерен напротив Триполи, и греческий флот Евмафия Кипрского поставлял ему все, что требовалось[1053]. С тех пор это зарождающееся княжество всецело занимало графа Раймунда, отныне игравшего в греческой политике лишь скромную роль.

Теперь завязалась борьба между княжеством Антиохией и Греческой империей. Мы видели, что в 1101 г. Танкред отнял у греков киликийские города и осадил Лаодикею. Город был взят лишь через полтора года[1054]. Он еще держался, когда Раймунд начал осаду Триполи, коль скоро Анна Комнина, говоря о том времени, упоминает обращение Раймунда к Танкреду в пользу своего союзника[1055], которое, впрочем, не возымело действия. Городу предстояло попасть в руки норманнов во второй половине 1102 г. К тому времени княжество Антиохия стало могущественным. От него зависели все земли до Алеппо, и Ридван платил ему дань — семь тысяч золотых монет[1056]. Завоевав Лаодикею, Танкред получил порт, который ему был необходим, чтобы поддерживать постоянную связь с Западом. Поскольку после пленения Боэмунда княжество значительно расширилось и оказалось у самой границы империи, оно стало угрозой для Византии. Кроме того, у Алексея должны были сохраняться тягостные воспоминания о том, как Боэмунд его обманул. Именно в этом надо искать причину тогдашних поступков василевса. Он вступил с Маликом-гази в переговоры о выкупе Боэмунда. Переговоры ни к чему не привели, и Боэмунда выкупил и освободил летом 1103 г.[1057] один армянский князь, союзник крестоносцев, — Васил Гох. Боэмунд поспешил забрать у Танкреда свое княжество вместе с завоеваниями, сделанными племянником, который, похоже, повиновался ему лишь неохотно[1058].

Освобождение Боэмунда, должно быть, почти совпало по времени со взятием Лаодикеи[1059]. Алексей воспользовался этим событием, чтобы снова выйти на сцену. Он мог всецело посвятить себя проблеме Антиохии, потому что других важных забот у него тогда не было. И он написал[1060] Боэмунду письмо, напомнив о клятве и потребовав занятые города. Князь Антиохии ответил категорическим отказом, обвинив в свою очередь василевса в нарушении слова и дойдя даже до упрека, что во время осады Антиохии уехал Татикий. Алексей, который должен был ожидать подобного ответа, подготовил все для похода в Киликию. Командование походом он поручил Вутумиту и Монастре.

Овладеть Киликией было необходимо в ходе любой кампании, целью которой была Сирия, так как единственный путь из Малой Азии в Сирию лежал через эту область. Обосновавшись в Киликии и контролируя проходы через Аман — отрог Тавра, разделяющий обе провинции, греки могли бы помешать любому вторжению из Сирии и выходить на территорию Антиохии, когда заблагорассудится[1061]. Область Икония находилась тогда в руках турок; несомненно, поэтому Вутумит направился прежде всего к Атталии, откуда должен был, следуя берегом, дойти до границ Киликии через область, подчиненную грекам[1062]. Анна Комнина говорит о начале этой экспедиции очень коротко. Она пишет только, что греческий полководец, обнаружив, что армяне заодно с норманнами, не стал останавливаться в этой местности, а дошел до области Мараша[1063], где организовал ряд постов в деревнях и замках. Потом, в 1103 г., Вутумит вернулся в Константинополь.

Следующий год начался для греков с довольно тяжелого поражения: Жослен, сеньор Тель-Башира, отнял у них Марат[1064]. Но через недолгое время фортуна улыбнулась византийцам: в самом начале 1104 г. мусульмане при Харране, к югу от Эдессы, одержали победу над Балдуином де Бургом, Жосленом, Боэмундом и Танкредом — победу, которая едва не погубила все христианские поселения в Сирии[1065]. В результате этого поражения латинян турки продвинулись вперед, и одновременно в Сирии и Киликии вспыхнули восстания против франков. Поднялась вся Киликия[1066], и в Таре, Адану, Мамистру призвали греков, тогда как турки дошли до Артаса и почти до самой Антиохии. Теперь защитниками всей Северной Сирии остались только Боэмунд и Танкред. Власть над Эдессой, сеньор которой, граф Балдуин, попал в плен, была доверена Танкреду[1067]. На последнего вскоре напали турки, и он позвал на помощь Боэмунда. В то время как Боэмунд был, таким образом, занят вдалеке от Антиохии, греки, очень ловко воспользовавшись трудностями, какие для него создала турецкая война, неожиданно привели к Лаодикее флот и начали осаду этой крепости.

Греческому флоту под командованием Кантакузина и Ландульфа было поручено следить за продвижением генуэзского флота вдоль берегов Эллады; в самом деле, Алексей опасался нападения генуэзцев. Греческий флот не нападал на итальянские корабли, которых было слишком много, а ограничивался тем, что следовал за ними. Видимо, они направились к Святой земле. Приближаясь к азиатскому побережью, Кантакузин, должно быть, узнал о поражении Боэмунда и воспользовался им, чтобы нанести внезапный удар по Лаодикее. Быстрота нападения позволила ему захватить порт, но взять цитадель он не смог. Тогда он начал осаду крепости и построил стену, чтобы укрепиться и полностью отделить город от моря; в то же время он занял башни, контролирующие порт.

Блокада города была не единственным занятием греческих войск, и Кантакузин[1068], которому, несомненно, помог Раймунд, захватил крепости на побережье до Триполи. Греки тогда взяли Аргирокастр и Маргат[1069], очень важный стратегический пункт, потому что он контролировал дорогу из Валании в Мараклею[1070]; позже франки там построят одну из своих самых сильных цитаделей[1071]. После Маргата греки заняли Джеблу (Gibel)[1072]. Тем временем в Киликию двинулась организованная Алексеем экспедиция под командованием Монастры, но дошла до места, когда Кантакузин уже сумел блокировать Лаодикею. Боэмунд, которому сообщили о нападении греков, вернулся из Эдессы и сумел наладить снабжение Лаодикеи, которую Кантакузин осаждал только со стороны моря[1073].

Атакуемое одновременно турками и греками, попав меж двух огней, княжество Антиохия оказалось в опасном положении. И Боэмунд решил покинуть свое государство, доверив управление им Танкреду, чтобы отправиться в Европу и вызвать «мощное усилие, пропорциональное сложности предприятия»[1074]. Князь Антиохийский понял, что сделал Алексея непримиримым врагом, готовым воспользоваться всеми затруднениями, какие создавала турецкая война, чтобы вновь закрепиться в Сирии. Он видел, что на Востоке в борьбе с империей у него нет шансов. Превосходство, которое он мог бы получить над греческими войсками, не дало бы ему ничего; чтобы поразить византийскую власть, наносить удары надо было в самом Константинополе, одолеть императора можно было только там. Для этого были нужны значительные силы, и Боэмунд попытался найти их в Европе, вернувшись к планам отца, которые тот не сумел выполнить. Он отплыл в последние дни 1104 г. и в январе 1105 г. прибыл в Апулию[1075].

Алексей узнал об отъезде князя Антиохийского и его прибытии в Италию из дерзкого вызова, который тот, если верить Анне, сам прислал ему с Корфу. Обвинениям, которые Боэмунд выдвигал против Комнина, на Западе должны были легко поверить. Почву для этого уже два года как подготовил Беневентский собор. В 1102 г.[1076], когда вторая экспедиция латинян прибыла в Иерусалим, Балдуин отправил к Алексею посольство, чтобы просить василевса не губить христиан и добиться от него снабжения государств европейцев на Востоке. В ответ Алексей послал Балдуину дары и поручил епископу Барселонскому составить оправдательное послание папе Пасхалию II; но между императором и епископом возникли трения, и на соборе, созванном в Беневенто в 1102 г., последний в отместку пересказал неблагожелательные слухи об Алексее. Так что, в то время как отношения между Византией и латинскими государствами оставались достаточно сердечными, в Европе Алексей уже сделался объектом вражеских нападок.

Василевс попытался принять меры, чтобы европейцы не поверили Боэмунду. Он написал Пизанской, Генуэзской[1077] и Венецианской республикам, чтобы убедить их[1078] не доверять сыну Гвискарда. В то же время, чтобы предоставить латинянам наглядное доказательство благосклонности к ним, он отправил посольство к египетскому султану для переговоров о выкупе пленных крестоносцев[1079]. Султан отказался от выкупа, предложенного императором, и отослал пленников к Алексею, чтобы тот делал с ними, что захочет. Василевс принял их очень хорошо, осыпал дарами и отослал, надеясь найти в них защитников перед латинянами.

В тот же период (28 февраля 1105 г.) смерть союзника василевса, графа Тулузского, вызвала непосредственную реакцию Алексея на Востоке. Раймунд умер в замке, который возвел напротив Триполи[1080]. Его наследство оспаривали его внебрачный сын Бертран и Гильом II Иордан, граф Сердани. Алексей немедленно через Евмафия Филокала отправил посла, поручив передать Гильому многочисленные дары и добиться взамен, чтобы тот принес ему клятву, как отец[1081]. О том, каким был результат этого обращения, Анна не говорит.

Эти разнообразные переговоры не мешали Алексею активно готовиться к обороне. Он рекрутировал войска по всей империи, набирал наемников за границей[1082] — несомненно, венгров[1083] и турок. Он отозвал с Востока войска Кантакузина и Монастры и возложил командование греческими войсками в Киликии и Сирии на Ошина, армянского князя Ламброна, которого в 1085 г. сделал князем Тарса за услуги, оказанные в войне с Робертом Гвискардом[1084]. В сентябре 1105 г.[1085] император сам поехал в Фессалоники, чтобы все организовать и проводить учения. Он взял с собой императрицу и прожил в этом городе до февраля или марта 1106 г.[1086] В то время сербы устроили новое восстание. Это начинание Вукана не увенчалось успехом: хоть он и победил Иоанна Комнина, дуку Диррахия, но приезд императора вынудил его подчиниться и выдать заложников[1087]. Почти весь 1106 г. Комнин посвятил укреплению западных границ империи[1088]. В Диррахии он заменил Иоанна Алексеем, другим сыном севастократора Исаака[1089]. В то же время он объединил три флота — Азии, Европы и Архипелага, с которыми соединились венецианские корабли[1090], и послал их наблюдать за Адриатическим морем. В Константинополь он вернулся только в феврале 1107 г.[1091]

В то время как разворачивались эти события и василевс завершал приготовления к отражению агрессии, ему пришлось подавлять новый заговор. Правлением Комнина недовольны были многие; высокопоставленные сановники империи, знать и даже сенат не прощали ему желания царствовать, не советуясь с ними. Когда Боэмунд готовился вторгнуться в империю, несколько важных лиц решило воспользоваться случаем, чтобы свергнуть Алексея[1092]. Во главе заговорщиков стояли братья Анемады, потомки сына Абд аль-Азиза аль-Куртуби, столь храбро защищавшего Хандак от войск Никифора Фоки во время похода 960 г.[1093] Их поддерживали представители многих знатных семейств — Кастамонит, Куртикий, Василаки, Склир и Ксир, в то время префект Константинополя; к ним примкнул один из вождей сената, Соломон, которого убедили, что переворот будет совершен в его пользу. Заговорщики намеревались проникнуть в священный Коитон, большую императорскую опочивальню, смежную с церковью Богоматери Фаросской, через Фаросский Гелиакон[1094]. Императора предупредили; он арестовал всех заговорщиков и, чтобы дать острастку другим, приговорил их к обриванию головы и к ослеплению на Форуме; в то же время он объявил о конфискации имущества преступников. Экзекуции предшествовала торжественная процессия с участием осужденных. На них надели кишки животных, как головные ленты, потом посадили на быков и провезли по городу, в то время как перед ними пели и плясали ликторы. По настоянию жены и дочерей император помиловал обвиненных. Михаила Анемада, главу заговора, заключили в башню Большой стены, близ Влахернского дворца, которая получила его имя[1095].

В тот же период[1096] Алексей одержал верх над Григорием Таронитом, дукой Трапезунда, два года назад восставшим против Константинополя[1097]. Выше мы видели, что Феодор Гавра, дука Трапезунда, был арестован за неповиновение приказам императора. Его наказание, видимо, длилось недолго, коль скоро в 1098 г. Алексей, вернувшись из Филомелия, послал его в Паиперт[1099] против Исмаила, брата Малика-гази[1100]. Мне представляется вероятным, что Алексей тогда вернул ему пост дуки Трапезунда и доверил командование походом на турок, занявших территорию его бывшего государства. Феодор Гавра умер в последние годы XI в. или в самом начале XII в. Его сын женился на дочери василевса, но этот брак был расторгнут. Значит, вероятно, у василевса сложились довольно плохие отношения с бывшим зятем. Поэтому пост дуки он отдал одному из своих полководцев, Диаватину, который был его сторонником с первого часа и помогал в борьбе с норманнами, сельджуками и половцами. В 1104 г. по приказу императора Диаватин передал пост дуки Григорию Тарониту[1101], потомку Багратидов[1102], дядя которого Михаил Таронит был женат на Марии, сестре Алексея. Вскоре Григорий решил стать независимым. Он арестовал Диаватина и нескольких жителей дуката, сторонников императора[1103], заключив их в тюрьму в Тивенне[1104]. Алексей отправил против него экспедицию под командованием Таронита, сына Михаила[1105]. Тому удалось взять в плен Григория, как раз когда тот собирался запереться в Колонее[1106] и позвать на помощь Малика-гази. Его привезли в Константинополь и бросили в Анемскую башню, узником которой он оставался долго. В конечном счете по настоянию Никифора Вриенния и Анны Комниной император его простил[1107].

Тем временем Боэмунд завершал приготовления к экспедиции. Прибыв в январе 1105 г. в Апулию, он остался там до сентября того же года[1108]. В марте 1106 г. он проповедовал крестовый поход против императора во Франции при поддержке Бруно, папского легата[1109]. Он обещал многочисленные фьефы тем, кто пойдет с ним[1110], то есть призывал уже не к религиозной войне, а именно к политической[1111]. Молва о его подвигах, богатствам, страсть к приключениям, которую подогревали успехи столь необычных походов, как завоевание норманнами Англии и Италии или взятие Иерусалима, — все это влекло к нему многочисленных сторонников из числа французских и английских сеньоров. Король Франции Филипп I отдал за него свою дочь Констанцию[1112]. Наконец, в августе 1106 г. Боэмунд отбыл в Апулию; он остался там еще на год, чтобы окончательно все подготовить, и 9 октября 1107 г. высадился в Авлоне с 34 тысячами бойцов. 13 октября он осадил Диррахий[1113]. Греческий флот оказался не в силах помешать его переправе[1114]. План Боэмунда, очевидно, состоял в том, чтобы еще раз провести такой же поход, как в 1081 г., начало которого было столь блестящим; из Диррахия он рассчитывал пойти на Фессалоники и Константинополь.

Комнин узнал о прибытии и высадке норманнской экспедиции из письма своего племянника Алексея, губернатора Диррахия. Сделанные приготовления вселили в него уверенность в благополучном исходе войны, и в спокойствии, какое он сохранил, по словам дочери, при вести о высадке Боэмунда, нет ничего удивительного. Василевс немедля принял меры, чтобы адриатический флот воспрепятствовал поставкам снабжения захватчикам, перерезав коммуникации между Италией и иллирийским побережьем[1115]. Доверив управление столицей Евстафию Киминиану и Никифору Декану, он покинул Константинополь, чтобы руководить операциями лично[1116]. Анна рассказывает, что на несколько дней он остановился под самым Константинополем, в Герании, чтобы дождаться чуда[1117], какое обычно происходило во Влахернской церкви при отъезде императора на войну. Это случилось 1 ноября 1107 г.[1118] Возможно, его несколько беспокоили настроения в народе, и он опасался какого-нибудь заговора. Действительно, Анна сообщает, что вскоре был раскрыт заговор, во главе которого стоял Аарон, потомок болгарских монархов[1119]. Из Герания император доехал до Фессалоник, где собрал армию, разослал отряды, чтобы занять многие проходы, по которым норманны могли бы ворваться в Эпир, и дождался конца зимы[1120]. Начал кампанию он только весной.

Боэмунд постепенно расширил операционную базу, заняв несколько крепостей вокруг Диррахия. Его самыми передовыми постами были Петрула и Милос за Деволом[1121]. Весной, чтобы у его воинов не возникло и мысли снять осаду, он сжег свои корабли. Анна Комнина приводит много подробностей этой новой осады: Боэмунд, «превосходивший в этом отношении самого Деметрия Полиоркета», построил множество [осадных] машин, которые все были уничтожены греческим огнем[1122]. Наученный горьким опытом, Алексей твердо решил не давать норманнам боя; он хотел просто изнурить армию Боэмунда голодом, плотно блокировав осаждавших. Весной 1108 г. он покинул Фессалоники и перебрался в Диррахий. Василевс, помня, сколько заговоров ему пришлось подавить, не доверял своему окружению и принял меры, чтобы не допустить никаких сношений между своими людьми и Боэмундом[1123]. В то же время он использовал одно весьма малопочтенное средство, чтобы убедить Боэмунда не доверять своим помощникам. Он подстроил перехват князем Антиохийским компрометирующих писем, которые можно было принять за ответы, направленные главным норманнским вождям: Гвидо — брату Боэмунда, графу Конверсано, Ричарду Принципатскому. Должно быть, Боэмунд заподозрил подвох, потому что совершенно не поверил письмам, попавшим в его руки[1124].

Блокада, установленная Алексеем, была очень плотной; если верить Альберту Ахенскому[1125], из-за голода некоторые вожди оказывали на Боэмунда нажим, требуя начать переговоры с Алексеем. Боэмунд предпочитал попытки прорвать блокаду, и его солдаты дали целый ряд боев на аванпостах в Иерихоне, Канине, Арваноне, но он не сумел разорвать кольцо, которым Алексею удалось полностью окружить его[1126]. Положение осаждающих, ставших осажденными, отделенных от Италии Адриатическим морем, попавших под плотный надзор греков[1127], стало опасным, и голод вскоре сделался ощутимым. Боэмунду поневоле пришлось задуматься о мире[1128], так как солдаты начали падать духом, и многие перешли на сторону греков[1129]. Боэмунд написал дуке Диррахия, выдвинув мирные предложения. Алексей, которому сообщили об этом, велел в ответ пригласить его для встречи[1130]. Тот потребовал, чтобы василевс выдал заложников; Алексей согласился. Но в лагере норманнов царила такая нужда, что Боэмунд, не желая показывать страдания своих солдат, велел держать посланцев Комнина вдалеке от лагеря[1131]. Несмотря на отчаянную ситуацию, Боэмунд полностью сохранял прежнюю надменность. Для начала он пожелал, чтобы Алексей принял его как равного, а он не преклонял бы перед императором колен[1132]. Василевс, выступавший с позиции силы, не шел ни на какие уступки и потребовал прежде всего Антиохию. Он натолкнулся на отказ Боэмунда, который уступил только по настоянию Вриенния, как говорит Анна, а также поняв, что больше ему ничего не остается[1133].

Автор «Алексиады» долго распространяется обо всех этих событиях — видно, что она славит победу греков над латинянами. У нас никогда не было такого противника, — восклицает она, и в нарисованном ею портрете Боэмунда чувствуется восхищение этим белокурым гигантом, перед которым столько времени трепетала вся ее семья[1134]. Впрочем, она имела право гордиться, ведь вся эта кампания была делом рук ее отца и плодом долгих и терпеливых трудов василевса[1135]. Договор обсуждали долго, чтобы не осталось места ни для какого сомнительного толкования.

Боэмунд провозглашает пакт, заключенный в Константинополе в 1097 г., расторгнутым. Он приносит тесный оммаж Алексею и его сыну, обязывается не поднимать против них оружия, но служить им, лично или делегируя помощников, в борьбе со всеми врагами[1136], не посягать на жизнь императора и его сына и не позволять посягать на них другим, не предпринимать ничего на землях империи и сохранить только земли, перечень которых следовал далее. Он возвратит Византии все занятые им территории, когда-либо принадлежавшие империи[1137]. Он обещает не брать обязательств в ущерб императору или империи, не принимать подданных Алексея, которые захотели бы перейти на службу к нему, и добиваться от варваров, которых он покорит, присяги Алексею и его сыну[1138]. Земли, которые не принадлежали Византии и которые он отберет у турок или армян, будут считаться уступленными ему императором. Кроме того, Боэмунд обязывается отнестись к Танкреду как к врагу, если тот не пожелает подчиниться Алексею[1139]. Гарантами своих обязательств он назначает жителей уступленных территорий и обязуется заставить их поклясться в верности императору; в случае измены Боэмунда они получат право через сорок дней перейти под власть василевса[1140]. Вассалы, находящиеся в его армии, немедленно принесут присягу Алексею, а те из них, кто остался на Востоке, принесут такую присягу через посредников; точно так же он не приведет из Ломбардии ни одного солдата, который бы не выполнил этой формальности[1141].

Патриарх Антиохийский будет принадлежать к греческому обряду и назначаться василевсом, который будет его выбирать среди духовенства Большой церкви. Алексей уступает Боэмунду Антиохию и ее территорию, Суэтий[1142], замки Дуке[1143], Кавка[1144], Лул[1145] и Удивительную гору[1146], крепости Ферезию[1147], Святой Илия[1148], Ворзе[1149], Шейзар[1150], Артах[1151], Телух[1152], Германикею[1153], Черную гору[1154] и прилежащую равнину, кроме территорий, принадлежащих армянским князьям Льву и Феодору — подданным Византии, а также Баграс[1155] Палацу[1156] и фему Зуме[1157].

Император отделяет от Антиохийского дуката несколько городов, вновь присоединяя их к империи, а именно фему Поданд[1158], Таре, Адану, Мамистру[1159], Анаварз[1160], одним словом — всю Киликию, от Кидна до Гермона[1161], потом Лаодикею, подлежащую возвращению грекам[1162], Джеблу, Валанию, Мараклею, Тортосу. Взамен Алексей уступает в качестве компенсации территории Алеппо и Лапари с несколькими крепостями в Сирии и в области Эдессы[1163]. Алексей обязывается выплачивать Боэмунду [ежегодно] двести талантов в монетах, отчеканенных при Михаиле[1164].

Эти территории отдавались Боэмунду с правом назначать наследника, который должен был вступить во владение ими после того, как станет тесным вассалом Алексея[1165]. Среди тех, кто подписал договор, надо упомянуть жупанов Петра и Симона, посланников венгерского короля, дочь которого вышла за багрянородного Иоанна, сына Алексея[1166]. Если верить Фульхерию Шартрскому[1167], император со своей стороны обязался защищать христиан, проходящих через его государство, но такая статья упоминается всякий раз, когда речь заходит о договорах с Алексеем, и я мало склонен верить, что Алексей принял на этот счет особое обязательство (сентябрь 1108 г.)[1168].

Василевс осыпал Боэмунда подарками и назначил севастом, но князь Антиохийский был сломлен крушением всех надежд; он неожиданно уехал, оставив армию на Алексея, и вернулся в Ломбардию[1169], где вскоре умер[1170].

Этот договор знаменовал окончательную победу Алексея над Боэмундом и полный крах амбициозных планов сына Гвискарда. Успехом кампании Византия была обязана василевсу, который лично командовал армией, и для него это была прекрасная победа. Княжество Антиохийское больше не представляло угрозы для империи, потому что его границей служил Аман, проходы через который переходили в руки византийцев; оно оказывалось полностью отделенным и от Европы, подкрепления из которой могли туда поступать только с позволения греков, становившихся хозяевами всех портов. Но просто заключить договор было недостаточно, следовало, чтобы его статьи исполнялись, а это зависело не столько от Алексея, сколько от Танкреда, властителя княжества с 1104 г.

После отъезда Боэмунда в 1104 г. положение Антиохии полностью изменилось. Существование христианских поселений на Востоке оказалось под сильной угрозой, но вскоре Танкред поправил дела своего княжества. 20 апреля 1105 г. он победил Ридвана, эмира Алеппо, при Тизине[1171] и вновь отнял у него Артах[1172]; 14 сентября 1106 г. он занял Апамею после того, как Калаф ибн Мулаиб 3 февраля был убит батинитом[1173]. Еще прежде он возобновил осаду Лаодикеи, а в 1108 г. с помощью пизанского флота захватил эту крепость[1174]. В том же году он занял Мамистру и еще несколько киликийских городов[1175]. Этим его активность не ограничилась. Франки наконец поняли, что в их интересах объединиться против турок и заключить перемирие, прекратив распри. Они подступили к Триполи, осада которого шла уже не один год; в середине июля 1109 г. город попал к ним в руки[1176]. Потом, 23 июля, Танкред занял Джеблу, тогда как Балдуин I 3 мая 1110 г. захватил Бейрут[1177].

Эти успехи франков побудили мусульман перейти в контрнаступление. В декабре 1109 г. сельджукский султан сумел ненадолго объединить их силы[1178]. Сукман — эмир Хилата и Майафарикина, Шараф ад-Даула Мавдуд — правитель Мосула и Тугтегин — эмир Дамаска вначале 1110 г. подошли к Эдессе и осадили ее. Несколько франкских вождей объединилось, чтобы отбросить врага, но они потерпели поражение при Харране[1179], и Ридван, правитель Алеппо, воспользовался этим, чтобы вторгнуться на территорию Антиохии[1180]. Правда, франки вскоре вновь получили преимущество: 5 декабря 1110 г.[1181] Балдуин при помощи Сигурда I Норвежского взял Сидон[1182]. Танкред победил Ридвана и заставил платить дань[1183].

«1111 год начался при печальных предзнаменованиях для Сирии, этого живого корня мусульманских стран. Крестоносцы и мусульмане все тесней сплетались в схватке, как два атлета перед моментом, когда один из них будет повержен и сражен. Христианская сторона брала верх. Только сплочение всех мусульманских сил могло остановить ее медленное, неуклонное, равномерное продвижение вперед, не знавшее ни перерывов, ни отступлений»[1184]. Из всех франкских государств самым опасным для греков была Антиохия, и Алексей с тревогой следил за ее успехами. Заключенный с Боэмундом договор оставался мертвой буквой, и василевс напрасно ждал, что Боэмунд вернется и выполнит свои обещания. Таким образом, ничуть не исключено, что сообщение ибн аль-Асира[1185] упомянувшего о послании Алексея султану с предостережением об опасности, какую создает растущее могущество франков, соответствовало действительности. Несомненно, с этим посланием надо связывать поход Мавдуда в 1111 г., потерпевший неудачу из-за недобросовестности мусульманских государей[1186].

В том же году Алексей узнал о смерти Боэмунда. Кончина князя Антиохийского лишала его всех выгод, какие он надеялся извлечь из своей победы 1108 г. Надо было начинать все сначала, поскольку не приходилось надеяться, что Танкред, если только его не принудить силой, признает договор, подписанный дядей. Алексей потребовал от нового князя Антиохийского вернуть Антиохию. Танкред, естественно, ответил отказом и очень дурно обошелся с посланцами василевса[1187]. То есть Комнин видел, что обязан начать новую войну; но все тридцать лет, которые он царствовал, империя непрерывно находилась в состоянии войны. В Византии устали от постоянной борьбы, и общественное мнение было против нового похода. И Алексей, не желая начинать столь значимое дело под свою ответственность, обратился за советом к собранию, состоявшему из сенаторов и ведущих полководцев. По их единодушному мнению, снова предпринимать дальний поход не стоило, разве что при поддержке других франкских вождей[1188]. После этого василевс попытался привлечь на свою сторону, против Танкреда, Балдуина I и других латинских монархов. Для этого он отправил Евмафию Филокалу, дуке Кипра, приказ подготовить корабли и золото, потому что, как говорит его дочь, хорошо знал, что без денег от латинян ничего не добиться. В качестве посла был выбран Вутумит. С флотом из двенадцати кораблей он сначала прибыл в Триполи, единственным властителем которого после смерти Гильома Иордана остался Бертран[1189]. Первые переговоры завершились успешно. Бертран проявил склонность войти в положение Алексея и заявил, что готов пойти на Антиохию по первому сигналу. Вутумит оставил деньги, предназначавшиеся для покупки союзников, на хранение епископу Триполитанскому и поехал к Балдуину, занятому тогда осадой Тира. Он провел у короля Иерусалимского весь великий пост 1112 г. (который закончился 21 апреля)[1190]. Он присутствовал при нескольких боях, случившихся вокруг крепости, и Анна, очень хорошо осведомленная об этой поездке, рассказывает, что он видел вылазку осажденных, о которой говорит Фульхерий Шартрский[1191]. После этой вылазки, в результате которой осаждающие потерпели частичное поражение, Вутумит со своим флотом прибыл в Акру и возобновил переговоры с Балдуином. Чтобы уговорить короля Иерусалима, внушив ему надежду, что он скоро получит обещанную сумму, он сказал, что Алексей уже в Селевкии. Но Балдуин от экипажа пизанского судна узнал, что это неправда; не доверяя больше греческому посланцу, он прервал переговоры, и Вутумит, не сумев с ним договориться, вернулся в Триполи, где приложил чрезвычайные усилия, чтобы вернуть себе деньги, оставленные там. Бертран уже умер, и ему наследовал его сын Понс[1192]; Вутумиту пришлось пригрозить Понсу и епископу Триполитанскому, что их прекратят снабжать провизией с Кипра, если они не вернут ему деньги, оставленные на хранение, он также был вынужден оставить Понсу сумму, обещанную его отцу. Остаток денег он передал Евмафию Филокалу, и они в конечном счете пошли на ремонтировку греческой конницы[1193].

Танкред вскоре умер[1194], но Алексей не воспользовался этим, чтобы попытаться отбить Антиохию.