Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Анна Комнина прежде всего старалась пролить свет на политические дела и на военные события в царствование отца. Я в этой последней главе попытался сгруппировать сведения, какие смог собрать о внутреннем управлении Алексея.

Комнин был одновременно организатором и администратором. Он создал армию и флот, и эта военная организация обошлась очень дорого. Расходы, каких она потребовала, побудят нас говорить о способах, которые использовал Алексей, чтобы добывать деньги, и о его поведении по отношению к привилегированным классам, то есть к белому и черному духовенству и к знати.

Почти все работы о византийских императорах должны включать рассмотрение религиозных проблем, возникавших в каждое царствование; таким рассмотрением и завершится эта глава.

I

Военный характер, какой империи придал Алексей. Реорганизация флота и армии. — Средства, использовавшиеся басилевсом для добывания денег. Конфискация монастырских владений. Чрезмерное территориальное расширение монастырей. Алексей задумывает реформы. Упадок института греческого монашества. Дело влахов на Афоне. Святой Христодул.

Вспомним, при каких обстоятельствах Алексей захватил власть. Империю атаковали на всех границах, и отпор всем врагам надо было давать с помощью очень малочисленных войск. Алексей, который был прежде всего воином, с тех пор занялся созданием настоящей армии.

В состав византийской армии входили греческие контингенты и вспомогательные войска. Греческие контингенты формировались за счет набора воинов по фемам. Каждая фема была обязана поставить определенное количество людей, как ясно следует из одного письма Феофилакта Болгарского[1271]. Вероятно, каждый богатый собственник или каждая группа собственников должны были поставлять одного бойца и финансировать его содержание[1272]. Именно эти контингенты в текстах и называют θέματα[1273].

Помимо формировавшихся таким образом контингентов существовали военные семьи, каждая из которых пользовалась феодом при условии несения военной службы. Вопрос этих военных феодов для X в. был очень детально изучен г-ном Рамбо[1274]; мы к нему возвращаться не будем и только отметим, что во времена Алексея такие военные феоды еще существовали[1275]. Действительно, мы видим, что василевс роздал земли манихеев, виновных в измене, своим солдатам[1276]. Поскольку манихеи были обязаны военной службой, мне представляется вероятным, что Алексей, предоставляя такие земли солдатам, тоже обязывал их служить. На военные феоды зарились сильные мира сего, то есть крупные землевладельцы, заставлявшие держателей таких феодов уступать им земли и становиться их колонами[1277]. Должно быть, такие злоупотребления еще встречались, коль скоро в тексте Зонары[1278] Алексей проверяет военные учетные списки.

Кроме этих национальных войск, армия включала и многочисленные иностранные формирования. В одном акте Алексея, составленном в пользу св. Христодула[1279], упоминаются служащие в греческой армии русские, колбяги[1280], турки, аланы, англичане, франки, немцы и болгары. Новым было только присутствие англичан в греческих войсках[1281].

Наконец, в состав армии входила и императорская гвардия, где служили варяги[1282], «бессмертные»[1283], иканаты[1284], вестиариты[1285] и архонтопулы — корпус, созданный Алексеем и формировавшийся из сыновей погибших знатных воинов[1286].

Василевс, не только обладая практическим опытом войны, но ставя себе в заслугу и теоретические познания[1287], занимался тем, что сплавлял эти разнородные элементы воедино. Анна несколько раз описывает, как он тренирует войска, прежде чем начать кампанию, и не нападает на противника, пока обучение не завершено[1288]. В начале его царствования кавалерии в греческой армии почти не было; Алексей приложил все силы для восстановления конницы и покупал коней в разных местах до самой Сирии[1289].

Результатом этой терпеливой организационной работы и стали большие военные успехи, достигнутые им во второй половине царствования.

Реорганизован был и флот. В начале царствования Алексея греческого флота уже практически не существовало, и мы видели, что василевс был вынужден обращаться за помощью к венецианцам, чтобы бороться на море с норманнами. Анна несколько раз упоминает строительство кораблей по приказу отца[1290]. Вскоре греческий флот стал довольно сильным: в 1087 г. он принял участие в походе на печенегов, потом, в последующие годы, следил за порядком в Архипелаге, позже надзирал за крестоносцами и т. д. То есть можно сказать, что Алексей полностью реорганизовал греческую армию и военный флот и сумел создать два мощных инструмента. Но именно потому, что он создал довольно могучую армию, Алексей хотел располагать абсолютной властью. Оттеснив на второй план сенат[1291], он точно так же не желал, чтобы его офицеры могли обратить созданный им инструмент против него. Он имел абсолютную власть над армией и во всех важных походах принимал командование лично. Все его непосредственные предшественники были довольно равнодушны к военным делам и оставляли заботу о проведении кампаний полководцам. Алексей же всегда сам стоял во главе войск, а почти все важные командные посты предоставлялись только членам императорского семейства. Полководцы играли лишь второстепенную роль, и этим объясняется их недовольство, доказательство которому мы находим в их участии в многочисленных заговорах[1292].

II

Финансовая политика Алексея. Бремя, лежащее на податных. Поведение по отношению к духовенству.

Вся эта военная реорганизация стоила очень дорого и вовлекла империю в значительные расходы. Чтобы выдержать их тяжелейшее бремя, Алексею пришлось принять очень суровые меры, которые я сейчас опишу. Результаты, которые мы получим при этом исследовании, подтверждают, что Зонара был прав в своих упреках; но надо вспомнить, что Алексей наносил удары прежде всего по сильным и богатым и проявлял определенную справедливость в отношении народа. Он старался назначать в провинции хороших чиновников[1293], и в документе о способе сбора налогов, упоминаемом далее, мы увидим, что Алексей пытался восстановить порядок в налоговом ведомстве и в некоторых случаях сгладить чудовищное неравенство, от которого страдали простые люди.

Анна Комнина описывает крайнюю скудость государственных финансов к моменту, когда отец пришел к власти. Многочисленные войны, которые Алексею приходилось почти непрерывно вести, и причины, которые я только что перечислил, лишь ухудшали финансовое положение империи. Надо добавить, что Алексей был обязан вознаграждать сторонников и одаривать членов семьи. Мы уже видели, что, оказавшись в стесненных обстоятельствах, Алексей, чтобы добыть деньги, посягнул на движимое имущество церквей; но эта мера принесла средства лишь ненадолго. Чтобы наполнять государственную казну, Алексей с неумолимой суровостью преследовал все злоупотребления и конфисковал имущество привилегированных особ, независимо от того, принадлежали ли они к знати или к белому и черному духовенству. Похоже, он намеревался следовать примеру дяди Исаака, который ради приращения государственных земель присвоил владения многих частных лиц и монастырей, не считаясь с дарственными записями[1294].

О мерах, принятых Алексеем против знати, мы знаем весьма немного. Зонара[1295] упрекает его в том, что он щедро одаривал сторонников и проявлял мало благосклонности к остальной знати. По одному письму Феофилакта мы видим, что василевс отнимал владения у архонтов[1296]. Наконец, мы замечаем, что после каждого заговора виновные приговаривались уже не к смерти, а к конфискации имущества, и это позволяло пробрести для государства новые земли, часто очень ценные. Этих нескольких фактов достаточно, чтобы мы имели право сказать: поведение Алексея по отношению к знати было аналогичным образу действий, который он, как мы скоро увидим, усвоил в отношении белого и черного духовенства.

Придя к власти, Алексей должен был прежде всего вознаградить сторонников и наделить богатыми бенефициями членов собственной семьи. Не имея денег, он использовал владения монастырей, раздав их в качестве бенефициев. Греческие бенефициарии назывались харистикариями.

Справедливости ради надо признать, что не Алексей изобрел этот прием, к которому прибегали еще императоры-иконоборцы и который был в ходу в XI в., судя по постановлению собора, созванного в 1027 г. патриархом Алексием[1297] и осудившего недавно возродившийся обычай — поручать управление монастырями мирянам под предлогом обучения, улучшения или расширения. В январе 1028 г.[1298] собор одобрил целый ряд мер против злоупотреблений, совершаемых в ущерб монастырским владениям. Эти меры оказались неэффективными, и мы уже видели, что Исаак Комнин с этими предписаниями не считался. Константин Дука, его преемник, выступил против методов Исаака. Но в 1073 г. Константин, архиепископ Кизика, заявил, что его предшественники роздали разным лицам монастыри, прежде зависевшие непосредственно от митрополии, и что харистикарии получают от них огромные доходы, тогда как митрополичья церковь находится в очень стесненном положении и даже испытывает трудности с выплатой налогов[1299].

Упомянем еще пример логофета Никифорицы, который при Михаиле VII добился, чтобы ему пожаловали большой монастырь в Гебдомоне, и сделал его центром своих владений[1300]. Но в большинстве случаев дары, о которых мы только что говорили, делались епископами, а василевсы чаще всего были ни при чем. При Алексее Комнине все переменилось: теперь монастырские имущества раздавал сам василевс. Это ясно видно из одного любопытного документа, который долго датировали другими временами, но который определенно относится к царствованию Алексея[1301]. Я имею в виду рассуждение Иоанна, патриарха Антиохийского, о монашеской жизни. Автора возмущают сам император и слабость патриарха. Он напоминает, что истоки этих злоупотреблений надо искать во временах Льва Исавра и прежде всего Константина Копронима, который хотел полностью уничтожить монашество[1302]. Картина, которую он рисует, — интересна; вот ее основные черты: «Враг изобрел снова средство вредить богоугодной монашеской жизни, и на этот раз хитрое и обманчивое. Он стал внушать, чтобы пожертвования, принесенные благочестивыми царями, архиереями, архонтами, монахами, мирянами, отдавались в дар другим людям; чтобы порабощались монастыри, богадельни и странноприимные дома». Этот обычай ввели иконоборцы, а потом его сохраняли под предлогом заботы о монастырях[1303]. Сначала мирским чиновникам якобы ради восстановления отдавали разрушенные монастыри. «Последующие цари и патриархи начали уже дарить в виде полного дара даже состоятельные монастыри и богадельни, а потом с течением времени и те из них, которые были наиболее обширны и доходны»[1304]. Зло продолжало разрастаться и в эпоху, когда писал автор, стало настоящим бедствием, поскольку таким образом передали не один-два монастыря, а все, большие и малые, богатые и бедные, как мужские, так и женские; свободными остаются монастыри старинные и недавно построенные, которые вскоре постигнет похожая судьба. Уступки делаются мирянам, женщинам, чужеземцам; иногда переданные таким образом имения наследуются[1305]. Виноват в этом император[1306]; это ясно следует из дарственной записи, которую цитирует Иоанн Антиохийский: «Царство мое […] дарит тебе такому-то такой-то монастырь».

Слова Иоанна Антиохийского подтверждает один дошедший до нас акт Алексея[1307]. Среди членов семьи, среди которых василевс таким образом распределял имения, принадлежавшие монашеским общинам, был его брат Адриан, которому он передал полуостров Кассандра[1308] с правом пользования доходами. Самый значительный доход давала поземельная подать, которую духовенству было разрешено взимать на своих землях; эта подать называлась канон (κανών).

Императорская уступка предоставила Адриану право поручать сбор этой подати своим людям. А ведь имениями на полуострове Кассандра владела лавра св. Афанасия. Монахи испугались, как бы, платя подать частному лицу, они не стали простыми париками, то есть уже не собственниками, а только колонами, живущими в чужом имении и тем самым обязанными нести некие повинности. Поэтому они обратились с запросом к Алексею. Тот, всегда выказывавший величайшее благоволение обитателям Афона, Agion Oros, в силу рассматриваемого акта вынес решение, что монахи, платя подать его брату, остаются собственниками.

Такие дары, которые василевс делал частным лицам, вызывали сильнейшие потрясения в монастырской жизни. Эта мера, — говорит Иоанн Антиохийский, — «изменяет и спутывает порядок церковного благоустройства. В церкви существует три степени, или чина: за священническим сейчас же следует чин монашеский, а за сим уже на третьем месте стоят миряне. Но обычай отдачи монастырей мирянам поставил над монахами мирян и подчинил мирянам монахов»[1309]. В самом деле, харистикарии селились в монастырях, устраивая там личные резиденции[1310]. Содержанием обителей они пренебрегали. Чаще всего они имели право бесконтрольно использовать доходы монастыря, оплатив его расходы, и нередко злоупотребляли этой привилегией: «Получив в свою власть монастыри, он [харистикарий] тотчас распускает ненасытную утробу и кладет туда все, принадлежащее монастырю: не только дома, поместья, скот и всякие доходы, но и самые храмы, игумена и монахов он почитает своими рабами и всех и вся рассматривает как свою благоприобретенную собственность, всем пользуется как своим наследством. Большим храмам и церквам он уделяет какую-нибудь самую маленькую часть из всего дохода […] прекращаются установленная ктиторами благоговейная служба, возжигание свечей, псалмопение, раздача милостыни […] прекращается отпуск самого необходимого пропитания для монахов». Игумен[1311] более не имел власти и получал приказы от харистикария; дисциплина переставала существовать, поскольку монахи старались угодить тому, кто распределяет блага. «В одинаковом числе с монахами в них [монастырях] находятся помещенные царями и харистикариями светские братья, живущие внутри и вне обители. И внутри святой ограды мирские люди убивают [скот], едят мясо, поют песни и творят невозбранно всякие мирские дела»[1312]. С женскими монастырями, если верить Иоанну Антиохийскому, дело обстояло и того хуже[1313]: «Какими словами, — восклицает он, — можно описать ужасы, там происходящие!»

Такие монастыри уступались харистикариям на имя жен; концессионеров часто бывало двое-трое. Важные лица в соответствии со своим рангом получали более или менее богатые монастыри. Желая закрепить за своей семьей эту уступку навсегда, они внутри самой монастырской ограды возводили здания, где вели самую что ни на есть мирскую жизнь. Их многочисленные слуги, мужчины и женщины, постоянно жили вместе с монахинями, с которыми вели нескончаемые разговоры. Монахини старались снискать милость жены бенефициария, вместо того чтобы подчиняться настоятельнице монастыря. Это порождало постоянные споры между настоятельницей и женой бенефициария, тем более долгие и жаркие, если монастырь был уступлен нескольким женатым концессионерам[1314].

Доверившись исключительно свидетельству Иоанна Антиохийского, мы усвоили бы совершенно превратное представление о поведении Алексея. Монахи сами делали то, в чем упрекали могущественных архонтов как своих притеснителей[1315]. Они использовали свое положение, чтобы любыми путями, в том числе и самыми недостойными, приобретать большие владения.

Атталиат[1316] превозносит меры, аналогичные мерам Алексея, какие в отношении монастырей принимал Исаак Комнин. «Монахов, — говорит он, — тем самым освобождали от забот, не соответствовавших их образу жизни, у тех же, кто был алчен, отнимали возможность приобретений, не лишая жизненно необходимого; одновременно от тяжелого бремени избавляли соседних крестьян, ведь монахи, пользуясь многочисленностью своих владений и богатств, вынуждали их покидать свои земли». Стремление к богатствам было их страстью и болезнью, и Атталиат добавляет, что в судах они всегда выигрывали дела благодаря своим деньгам. Хотя автор труда, который я буду цитировать, жил несколько позже алексеевских времен, но я буду опираться на его свидетельство, так как оно показывает, каким способом монахи расширяли свои имения, и дополняет данные, которые привел Атталиат. «Когда монастырь узнает, — рассказывает Евстафий Солунский[1317], — что в окрестностях живет человек, который разбогател и у которого есть поля, дом, скот, монахи быстро пытаются завлечь его при помощи даров. Они приглашают его, устраивают ему баню, когда он приходит, угощают его изысканными блюдами, лакомствами, приятными напитками, стараются угодить ему всеми возможными способами. Потом монахи расхваливают перед ним преимущества монастырской жизни, славят благотворное действие воздержания на здоровье — это они-то, которые никогда не постятся. Они добиваются, чтобы у жертвы заблестели глаза от духовных преимуществ их жизни; они дают ему понять, что только при монашеском образе жизни можно обрести спасение. Они говорят о своих сверхъестественных видениях, и едва бедняга поверит их словам и отдаст монастырю, вступив в него, все свои владения и деньги, им начинают пренебрегать, говоря, что никаких склонностей к добродетели у него нет. Если он в ответ упрекнет их, ему пригрозят отнять то немногое, что ему оставили». Евстафий с юмором рассказывает о разочарованиях новичка, который принял постриг и вынужден, чтобы выжить, остаться в монастыре. Его вновь обращают к прежним трудам; только теперь он работает на монахов. Евстафий находит, что вследствие всего этого хорошо, когда монастырями управляют миряне.

Таким образом, можно сказать, что монастыри чрезмерно расширили свои владения. Алексей не хотел допускать, чтобы они росли дальше. В этом отношении его политика продолжала политику Никифора Фоки[1318]. Но он также ссылался на эти соображения как на благовидный предлог, чтобы наделить владениями своих сторонников. Чтобы понять, какую роль он играл, надо вспомнить о мерах совсем иного рода, принимавшихся им в пользу монахов, и о его усилиях возродить моральный дух в некоторых монастырях.

Сколь бы нелестной ни была картина жизни монастырей, описанная Иоанном Антиохийским, она еще приукрашивает реальность. В конце XI в. монастыри находились в глубоком упадке со всех точек зрения и особенно с нравственной. Вот какие факты можно привести в подтверждение этого. На афонских землях поселились влахи[1319]. Их главным занятием была поставка в монастыри продуктов скотоводства, но этим их услуги монахам не ограничивались. Они одевали своих женщин в мужское платье и поручали им охранять стада и доставлять в обители сыр, молоко и шерсть. «Тем самым, — пишет афонский хронист, оставивший рассказ об этих фактах, — их женщины стали желанными для монахов». Дело зашло настолько далеко, насколько это было возможно, и наш автор только присовокупляет: «Рассказывать о том, что они делали, было бы стыдно». Тем временем на Святой горе сложилась партия, желавшая реформ, которая сообщила о распутстве монахов синоду и патриарху[1320], и те решили провести расследование[1321]. Реформаторы, сочтя решение патриарха недостаточно строгим, подменили его и составили акт, в силу которого патриарх изгонял влахов с территории Афона[1322]. При этой вести вспыхнуло настоящее восстание, и масса монахов, сожалевших о влахах и их женщинах, покинула свои монастыри[1323]. Позже в тех же афонских монастырях разразился новый скандал, вызванный присутствием мальчиков и безбородых молодых людей[1324]. Даже если не заострять внимание на этих безобразиях, можно увидеть, что монахи, скучая в монастырях, то и дело уходили в города, а некоторые даже селились в Константинополе. Известно, что монахи из Келлии и Загоры отказались подчиняться решениям Христодула, великого реформатора XI в., о котором я сейчас буду говорить. «Общинная жизнь, рефекторий и его однообразная кухня, признаки бедности и особенно запрет ходить в города их страшили. Привыкшие уходить после каждой службы, обедать где заблагорассудится, у родственников или друзей, они не пожелали признавать Христодула настоятелем»[1325]. Афонские монахи не могли жить вдалеке от Константинополя[1326]. Привычку бродить по улицам монахи усвоили настолько прочно, что пришлось вмешаться Алексею: в одной из новелл[1327] он требует от патриарха принять меры в этом плане, а в другой раз мы видим, что он грозил монахам, приходившим в Византий без разрешения настоятеля, отрезать носы.

Все эти распри между монахами и их игуменами, скандалы, к которым они приводили, Алексею были ненавистны.

В одном из хрисовулов он хвалит монахов, любящих спокойствие, и добавляет: «Таких наша властность почитает и внемлет их просьбам»[1328]. Одним из желаний василевса было реформировать институт монашества. Он особо благоволил к святому Христодулу, который, гонимый турецкими вторжениями из монастыря в монастырь, в конечном счете обосновался на острове Патмос, где основал монастырь святого Иоанна Богослова. В 1088 г. Алексей уступил ему этот остров и пожаловал широчайшие иммунитеты. Золотая булла василевса[1329] включает любопытный перечень различных повинностей, лежавших на византийцах. «Остров Патмос стал почти независимой маленькой монашеской республикой: там могли жить только монахи. Миряне, даже купцы или колонисты, там селиться не могли; допускались только холостые наемные работники, необходимые для обслуживания островного населения».

Императорские чиновники не должны были приезжать на остров; поскольку монастырь был освобожден от выплаты поземельной подати, агентам фиска было незачем появляться там и проводить кадастровые операции. «Император это категорически запрещает; он запрещает также облагать обитель экстраординарными налогами»[1330]. Он жаловал монастырю также право содержать несколько кораблей, с которых таможенники не могли взимать никакой пошлины[1331]. Алексей дал монастырю и другие доказательства своей заботливости. Он освободил от военной службы военнообязанных колонов обители св. Иоанна Богослова[1332].

Василевс попытался также сформулировать права патриарха и епископов в отношении монастырей. Этому целиком посвящена одна из его новелл[1333]. Кроме патриарших монастырей[1334], в отношении остальных патриарх обладал только правом визитации и исправления, которые предпринимал сам или в лице одного из своих представителей, называвшихся экзархами. Впрочем, приезжать на земли Афона епископам император запрещал, кроме как для рукоположения священников и диаконов или по личному приглашению прота[1335].

То есть Алексей не проявлял систематической враждебности к монахам. Если он был вынужден применять насилие к монастырям, которые пользовались своим положением, чтобы богатеть за счет соседей, если он конфисковал, часто по политическим соображениям, имущество многих из них, то он также поощрял реформы Христодула, пытался поднять моральный уровень черного духовенства и отстаивал привилегии этого духовенства перед церковными властями. Поэтому монахи, которых он защищал, испытывали к нему признательность, и Алексей стал для них «великим императором среди всех императоров».

Ту же озабоченность возрождением нравственности можно усмотреть в том, как Комнин вел себя по отношению к белому духовенству, которое, как и монашество, пришло в полный упадок: «Опасность, грозящая Церкви, поразила меня в сердце, ведь под угрозой оказались… души православных… Церковное сословие с каждым днем опускается, вызывая гнев Божий»[1336]. Эти фразы из преамбулы к новелле, где Алексей вводил некоторые реформы для греческого духовенства, показывают, сколь мало иллюзий питал василевс насчет морального уровня византийского клира. Комнин упрекал духовенство за вялость, а невежественным оно было настолько, что в догматах уже никто ничего не понимал. Чтобы устранить беды, выявленные им, Алексей предложил несколько мер. Сначала он ограничил численность клириков Большой церкви, потом организовал целую систему экзаменов для проверки как нравственности, так и образованности. Отныне клирики, разделенные на классы, приобретали право на переход из одного класса в другой и на получение императорских премий, только доказав, что удовлетворяют требованиям василевса. Мы не знаем, к какому результату привели эти меры, но дошедшей до нас новеллы достаточно, чтобы стало ясно, какой интерес питал Алексей ко всему, что было связано с религией.

III

Способ взимания налогов. Дополнительные налоги. Изменения курса монет. Счет для податного, задолжавшего за два года.

Для жителей империи царствование Алексея было эпохой больших бедствий. Не говоря уже о несчастьях, постигавших провинции Малой Азии, где турки не раз угоняли население целых местностей, даже материальное положение западных провинций империи совсем нельзя назвать блестящим. Феофилакт в письме Иоанну, дуке Диррахия, описывает, не называя места, злосчастья одного из своих викарных епископств[1337]. Из этого письма следует, что постоянное прохождение через эту землю войск, несомненно — норманнов, греков и крестоносцев, разорило ее. Архиепископ рассказывает, что побывал в этом городе и не мог сдержать слез. В церкви уже не поют, свеч не возжигают, епископам пришлось удалиться, а городской люд покинул жилища, чтобы укрыться в лесах. В дополнение к этим бедствиям, вызванным войной, крупные светские или церковные землевладельцы отбирают земли у крестьян, а военная служба и налоги стали для сельских жителей тяжким бременем. Поэтому крестьяне покидают поля и ищут убежища в городах.

Такому переселению очень способствовали рекрутские наборы, потому что сокращавшееся население переносило их тяжело. Мы видим, что фема Пелагония[1338] в 1091 г. так страдала от частых наборов, что архиепископ Охридский в письме сыну севастократора, очень вероятно — Иоанну, дуке Диррахия, попросил сократить количество пехотинцев, которых должна была поставлять фема. Численность населения, — писал он, — в этой феме уменьшилась настолько, что ее следовало бы назвать «Миконос», как один из самых маленьких Кикладских островов. Архиепископ в объяснение милости, о которой просил, ссылался и на другую причину: опасение, что солдаты, покинув свой край, найдут его слишком диким и не захотят возвращаться. С этой тенденцией провинциалов боролся еще Юстиниан: в новелле[1339], частично воспроизведенной в Василиках[1340], он рекомендовал квестору «требовать от провинциалов, прибывающих в Константинополь, чтобы они как можно скорей улаживали свои дела, и отсылать всех по домам»[1341]. Бремя военной службы было основной причиной такого переселения в города, и для противодействия последнему Феофилакт предлагал сократить количество солдат, которое должна была поставлять данная фема, что должно было привлечь туда жителей соседних фем, желавших избежать рекрутского набора[1342].

К этой причине добавлялась другая — налоги. Не вникая здесь в деталях в византийскую налоговую систему, перечислим лишь основные сборы, обременявшие податных. Прежде всего поземельную подать, зевгаратикий (ζευγαρατίκιον)[1343]. Г-н Васильевский, особо компетентный в этих материях, поскольку он сумел изучить много неопубликованных актов, говорит, что этот налог носил также названия ситаркия (σιταρκία) и алониатикон (άλωνιατικον)[1344].

Этот налог исчислялся на основе единицы площади, называемой зевгарь (ζευγάρ), которая была равновеликой древнему югу (jugum)[1345]. Размер юга менялся в зависимости от качества почвы[1346]; то же относится и к зевгарю, судя по одному акту Мануила Палеолога за 1407 г.[1347] Был ли юг реальной или идеальной мерой — неизвестно. Г-н Моннье, последний автор, занимавшийся этим вопросом, полагает, что это была идеальная мера[1348].

База обложения этой податью должна была пересматриваться раз в пятнадцать лет, в конце каждого индикта, но, похоже, такой обычай долго не просуществовал. Мы видим, что Василий Македонянин тщетно пытался провести такой пересмотр и был вынужден отказаться от этой идеи, осуществление которой потребовало бы огромной работы и представляло значительные трудности[1349].

Этот налог требовали с того, на чье имя земля была записана в кадастр, коль скоро в купчих документах мы видим, что покупатель обязуется ежегодно его выплачивать продавцу или сборщику налогов[1350]. Эта подать, главный источник дохода для империи, выплачивалась всегда, даже если владелец покидал свою землю. В таком случае в действие вступал принцип «эпиболе» (έπιβολή). Вот как его механизм описывает г-н Моннье: «Владелец А разорен, его земля бесплодна, он ее покидает. Владелец Б, напротив, богат плодородными полями; назначая Б владельцем данной территории, его делают на будущее плательщиком налога, которым обложена брошенная территория, и агенты фиска получают податного, способного платить подать не только за плодородное поле, но еще и за бесплодное поле»[1351].

К этому налогу надо добавить капникон (καπνικών), взимавшийся со всех владений, как возделываемых, так и обитаемых[1352]. Этот налог соответствовал подымной подати. Отмененный Иоанном Цимисхием[1353] при вступлении на престол, при Алексее он был уже восстановлен, коль скоро он фигурирует в списке податей, от которых василевс освободил монастырь Христодула[1354].

Взимали также кефалеон (κεφάλαιον), или аэрикон (άερικόν)[1355], представлявший собой подушную подать.

Наконец, податных облагали целым рядом повинностей или обязанностей, известным нам с некоторыми подробностями из трех важных актов[1356].

В первую очередь это была ангария (άγγαρεία), или парангария (παραγγαρεία), представлявшая собой обязанность поставлять подводы, лошадей, волов или ослов, а также людей, для перевозки сановников, гонцов басилевса, солдат, военных грузов. Это было наследие Римской империи[1357].

Далее, крестьяне были обязаны поддерживать в порядке мосты и дороги и давать постой — по-гречески эта повинность называлась апликтон (άπληκτον)[1358]. Пользоваться ею имели право судьи, войсковые командиры, сборщики налогов, дуки, катапаны, иностранные послы и их свита[1359]. Они могли требовать мулов и мулиц, коней и кобыл, ослов, коз, оленей, охотничьих и пастушьих собак, гусей, уток, фазанов, журавлей, павлинов, голубей и яйца[1360]. Высшие сановники и должностные лица имели право на постой и питание, они могли претендовать на хлеб, мясо, вино, ячмень, овес, овощи, сливочное масло и т. д.[1361]

Податные должны были также принимать на постой и снабжать армию — это называлось митатон (μετάτον)[1362].

Кроме того, ряд податей относился к военной и флотской службе: обязанность поставлять определенное количество моряков, пехотинцев или кавалеристов в полном вооружении[1363]; обязанность валить деревья, транспортировать их и распиливать на доски для строительства галер, поставлять парусину, паклю, пеньку[1364]; обязанность поставлять железо для ковки армейских коней[1365] и фураж для них[1366].

В завершение разговора о византийских налогах следовало бы упомянуть еще массу второстепенных податей: со скота, с пастбищ, с пчел и т. д.[1367] Это простое перечисление показывает, что платить налоги податным было тяжело; изъятия, какими многие пользовались, еще увеличивали податное бремя в ущерб бедноте. Церковные земли, владения монастырей и сильных мира сего чаще всего обладали многочисленными иммунитетами. В противном случае «сильные всегда находили возможность в большей или меньшей степени уклоняться от уплаты налогов; агенты фиска по отношению к ним были исполнены великодушия»[1368] или, точней, удовлетворялись тем, что собирали с них положенное, не вымогая гигантских сумм, которых желали добиться от мелких податных, как мы увидим дальше[1369].

Трудное положение, в котором находилась империя при Алексее, вынуждало Комнина идти на чрезмерные расходы, и вследствие такой нужды в деньгах налоги взимались с чрезвычайной суровостью. Но справедливости ради надо сказать, что Алексей старался, судя по его наставлениям для сборщиков, распределять налоговую нагрузку на всех поровну и делал все что мог, чтобы покончить с послаблениями для высокопоставленных особ и для монастырей.

Прежде чем подробней рассматривать способ сбора, попытаемся показать, как вели себя сборщики по отношению к белому духовенству. Это единственный общественный класс, для которого на основе документов возможно провести такое исследование. Отношения знати и бедняков с финансовой администрацией можно будет себе представить по аналогии.

Как правило, владения церквей и монастырей облагались поземельной податью[1370]. Тем не менее у этого правила были очень многочисленные исключения, и немало церковных земель пользовалось иммунитетом. Часто бывало, что эти земли освобождались от поземельной подати, но в таком случае василевс ограничивал количество париков (πάροικοι) и клириков (κληρικόν)[1371], не облагаемых сборами. Так, Василий II указал, сколько париков дозволялось иметь разным епископствам в Болгарии. Это количество варьировалось в зависимости от количества церквей и не должно было превышать указанного максимума. Вот основные привилегии, предоставлявшиеся таким церковным землям. Люди, живущие на этих землях, освобождались от поземельной подати и должны были платить особую подать — канон (κανών), взимаемую церковью в свою пользу. Гражданские и военные чиновники на эти земли не допускались[1372]. Размер канона регулировался хрисовулом Исаака Комнина[1373], и других податей фиску церковные земли не платили[1374].

Все документы, из которых мы получили эти сведения, относятся к Болгарии, но не исключено, что такая же ситуация была во всей империи, ведь новелла Алексея, посвященная канону, относится ко всей империи[1375], а мы видели, что один афонский монастырь собирал этот налог на полуострове Кассандра[1376]. То есть в принципе церковные земли облагались налогами, но на практике большинство этих земель от податей освобождалось.

Земли, принадлежавшие знати, должно быть, очень часто обладали таким же иммунитетом, как и церковные, коль скоро в одном письме Феофилакта мы читаем, что с некоего имения, долго принадлежавшего церкви, по милости императора налоги в казну не платили, а недавно это имение было конфисковано, как и имения архонтов[1377]. Феофилакт, похоже, объясняет обе этих меры одной и той же причиной.

Из этой ситуации следует, что все тяжелые налоги ложились на народ, давя его, потому что духовенство и архонты, не удовлетворяясь полученными льготами, пользовались привилегированным положением, в какое были поставлены, чтобы попытаться увеличить численность своих париков, сообщая казне ложные сведения об их количестве.

Алексей Комнин, пытаясь пресечь эти злоупотребления, принимал меры, чтобы точно выяснить количество людей на церковных землях и доходы от последних, и проводил тщательные переписи. Эти меры были невыносимы для духовенства, не желавшего, чтобы казна знала о состоянии их дел. Поэтому епископ Софийский писал Феофилакту, что не может присутствовать на соборе, поскольку вынужден остаться дома для надзора за переписчиками, а то агенты фиска нанесут ущерб его интересам[1378]. За каждой переписью следовал некий ряд строгих мер. Так, мы видим, что у Феофилакта несколько раз конфисковали дома и земли[1379]. В одном из писем архиепископ говорит, что не хочет обсуждать вопрос, имеют ли право так поступать, но протестует против того, чтобы это право применяли к церковным владениям[1380]. Однако он не очень уверен в правоте своего дела, коль скоро предлагает заплатить подать, если ему вернут землю.

Мы уже видели, что аналогичные меры применялись и в отношении архонтов — несомненно, по тем же причинам.

Алексей не только вводил такие суровые меры, но и пытался добиться, чтобы налоги приносили больше пользы. Размер налога, называемого «каноном», должен был вырасти до более существенной цифры, чем ввела новелла Исаака; Алексей назначил новый размер, издав новеллу[1381]. Этот налог мог быть больше или меньше в зависимости от количества очагов; он состоял из денежной суммы и ряда натуральных повинностей. Положения новеллы Алексея сокращали сумму, взимавшуюся церковью; но крестьяне, жившие на церковных землях, от этого ничего не выгадали, потому что государство, ссылаясь на то, что они меньше платят церкви, требовало от них больше[1382].

Алексей отменил также иммунитет, которым пользовались священники, переходившие из одной епархии в другую. Феофилакт протестует против этой меры и требует для священников освобождения от всех налоговых обременений, отягощавших мирян[1383].

Фискальные меры, указы о которых издавал Алексей, проводились в жизнь сборщиками неукоснительно, и последние проявляли тем больше рвения в выполнении своих функций, что несли ответственность за поступление налогов. Сбор податей поручали тем, кто обязывался внести более крупные суммы[1384]; встречались сборщики, обещавшие внести в казну налоги в удвоенном размере[1385]. Очевидно, что податные не могли не страдать от такой системы, поскольку суммы, которые они платили, должны были окупить не только сами налоги, но и залог, внесенный сборщиком. Феофилакт постоянно жалуется на их суровость и питает к ним лютую ненависть. «Это разбойники, — говорит он, — презирающие любой закон, божий и человеческий»[1386]. Он упрекает их в том, что они обогащаются за счет церкви[1387]. Он пишет епископу Видинскому, что тот несправедливо жалуется на суровость сборщиков в своих краях, потому что охридские еще хуже[1388].

Факты, которые приводит архиепископ Болгарский, как будто в какой-то мере подтверждают эти жалобы. Чтобы выяснить количество париков и клириков, сборщики раздевали и бичевали людей, живущих на церковных землях[1389]. Размеры иммунитетной земли измеряли чрезвычайно придирчиво[1390]. Несколько писем касаются доносов, которые на Феофилакта делал один из его париков, некий Лазарь, обвиняя его в сокрытии численности людей на своих землях[1391]. Сборщики налогов поносили Феофилакта перед лицом императора[1392]. «[Они утверждали], — говорит Феофилакт, — что мои пути усыпаны сыром, и горы мои текут молоком, и не знаю сколько талантов нажил я взятками, что живу как сатрап, что бедною показалась бы мидийская обстановка в сравнении с тою, какая у архиепископа, дворцы в Сузах и Экбатанах при сопоставлении с моими — простые хижины»[1393].

Сборщики совершенно не считались с иммунитетами[1394]. Так, крестьяне на церковных землях были освобождены от выплаты нового налога со скота. На практике эта мера не действовала, и крестьян заставляли платить то, что они платить были не обязаны[1395]. Кроме того, их произвольно обирали. Так, за мельницы с клириков требовали вдвое больших сумм, чем с мирян; то же относилось к рыбной ловле; Феофилакта заставили платить за мельницы, уже несколько лет как разрушенные. В оценках сборщики выглядят всесильными[1396]: они наводили на деревни настоящий ужас, грозя крестьянам разорить их податями, если они останутся под властью архиепископа, и стараясь отнять у церкви самых богатых держателей, невзирая на протесты иерарха[1397].

Возможно, жалобы Феофилакта отчасти были справедливы, но бесспорно, что сборщики проявляли тем больше суровости, чем больше архиепископ пытался их обмануть. В одном из писем Феофилакт говорит, что отобрать что-нибудь у казны — настоящее чудо. Я сильно подозреваю, что он слишком часто пытался творить подобные чудеса, и это в какой-то мере объясняет ожесточение сборщиков.

Впрочем, организация системы налогообложения в высшей степени упрощала злоупотребления.

Мы только что показали суровость, с какой византийская финансовая администрация собирала в провинциях налоги; теперь мы изложим правила, по каким взимались эти налоги, и покажем, как чрезмерно усложненная бухгалтерия способствовала лихоимству сборщиков, — они могли как угодно составлять налоговые документы, в которых несчастному податному было не разобраться. Но прежде чем изучить финансовый вопрос в царствование Алексея, объясним, каким был способ сбора податей в нормальное время[1398].

Известно[1399], что монетными единицами в Византии были: золотая монета — номисма, которых должно было приходиться 72 на фунт золота и которая весила 4,55 г.; серебряные монеты — милиарисий, которых в номисме было 12, и кератий, которых в номисме было 24; медная монета — фолл, которых со времен Василия II в номисме было 144. Чтобы избежать подделок, монету оценивали по весу, сравнивая с монетным эталоном, который назывался экзагий и имелся в каждом городе[1400].

У нас есть образцовый счет для пользования сборщиков, где взимаемые суммы указаны в соответствии с номиналами, которые мы только что привели[1401]. Указанный способ сбора был в ходу до царствования Алексея. Счета очень усложняло существование дополнительных налогов, пропорциональных поземельной подати.

Вот названия этих дополнительных налогов.

1. Дикерат (δικέρατον)[1402]. Этот налог был введен Львом Исавром после землетрясения 740 г., чтобы оплатить расходы на восстановление константинопольских стен[1403], и по завершении этих работ сохранился. Его взимали из расчета один дикерат, то есть два кератия, с номисмы[1404].

2. Экзафолл (έξάφολλον) взимался с любого налога размером свыше 4/6 номисмы из расчета, как показывает его название, шесть фоллов с номисмы[1405].

Оба этих налога шли в казну, но сборщики усвоили обыкновение добавлять к ним в свою пользу:

1) синифию (συνήφεια), или обычай, из расчета один милиарисий с номисмы[1406], а также, за труды, —

2) элатикон (έλατικόν) из расчета 12 фоллов с номисмы[1407].

Поступления за счет дикерата и экзафолла поступали в казну; они назначались на основе кадастра и вносились в счета, выписываемые центральным ведомством, на основе которых сборщики собирали налоги в своих округах[1408].

Поступления же за счет синифии и элатикона собирались тоже на основе счетов (эктесис, έκθέσεισ), выписываемых центральным ведомством, но последнее ограничивалось тем, что регистрировало сведения, представляемые каждым сборщиком, и в результате эти налоги назначались бесконтрольно. Оба этих налога вносились в счет податного, но не в квитанцию, выписываемую ему налоговым ведомством. Однако какое-то время синифия и элатикон взимались в пользу казны, и полученные суммы вносились в квитанции. Все эти дополнительные налоги ощутимо увеличивали сумму, которую должен был выплачивать податной. Вот, например, что приходилось на налог в 100 номисм.

Налог: 100 номисм.

Дикерат: 100 милиарисиев, то есть 8 ⅓ номисм.

Экзафолл: 25 милиарисиев, то есть 2 1/12 номисмы.

Синифия: 3 номисмы.

Элатикон: 1 номисма.

То есть в сумме 114 5/12 номисм, а значит, увеличение более чем на 14%[1409].

Синифия и элатикон не могли превышать 10 номисм, то есть были пропорциональны налогу, пока он не превосходил 200 номисм; далее они становились фиксированными[1410]. Это определенно следует объяснять влиянием крупных собственников.

Когда дополнительные налоги взимались в пользу казны, казначейство выписывало податные листы, называемые акростихами, куда вписывалась общая сумма, которую надлежало собрать в каждом округе[1411]. За это отвечали сборщики и должны были внести в казну назначенную сумму[1412]. То есть они должны были стараться любыми путями собрать как можно больше денег, чтобы ничего не платить самим. Дополнительные налоги при размере основного от 1/48 номисмы и выше взимались строго пропорционально. Вот что требовалось добавить к налогу в одну номисму. (Надо вспомнить, что элатикон взимался, только когда размер налога достигал 4/6 номисмы).

Налог: 1 номисма.

Дикерат: 1 милиарисий = 1/12 номисмы.

Экзафолл: 1/48 номисмы.

Синифия: 1/12 номисмы.

Элатикон: 1/24 номисмы.

Итого 1 ⅚ номисмы; это почти удваивает налог[1413].

Податной должен был платить золотом; требовали, чтобы он платил номисмами, а не набирал сумму без сдачи мелкой монетой, сдачу же ему давали именно такой монетой — это называлось антистрофа[1414].

Таким было обычное правило; заметно, что уже оно позволяло изрядно усложнить счета. При Алексее все стало намного хуже, потому что к трудностям, порождаемым сбором дополнительных налогов, добавились трудности, возникшие в результате порчи монеты.

Столкнувшись со всевозможными проблемами, пришедшимися на начало царствования, Алексей, чтобы удовлетворить нужды государственной казны, прибегнул к средству, которое в Средние века очень часто использовали главы государств, желавшие наполнить пустую казну. Он стал чеканить фальшивую монету или, точнее, монету из металла более низкой пробы.

Зонара рассказывает, что Алексей, обнаружив, что предшественники испортили номисму, велел выпускать медные номисмы; он пользовался ими, делая расходы, тогда как налоги требовал платить в золотых монетах, иногда принимая, — пишет хронист, — полузолотую номисму, а то и медную монету[1415].

Этот довольно темный пассаж Зонары можно объяснить с помощью данных, которые дает образцовый счет Алексея. Василевс выпустил монету, именовавшуюся τραχύ άσπρον νόμισμα [шероховатая белая номисма], которая имела стоимость менее чем в две трети обычной монеты — всего 5 милиарисиев.

Хождение обеих этих монет, которые обе назывались словом «номисма», привело к величайшей путанице в бухгалтерии, судя по следующим фактам[1416].

В двух важнейших провинциях империи, во Фракии и Македонии, налоги взимались по старому образцу, который я описал выше. В 13-м индикте Димитрий Каматир пообещал выбить из этих провинций вдвое больше обычного. Поскольку он не смог выполнить обязательство, на его дом, стоявший близ Ипподрома, наложили арест. Это показывает, что сборщик отвечал своим имуществом за налог, который брал в откуп[1417].

В 14-м индикте[1418] сбор налогов в этих обеих провинциях был поручен Никифору Артавазду, который его провел и попросил доверить ему сбор также на 15-й индикт.

В рапорте он признал, что, собирая налоги в указанных провинциях, обнаружил большую неразбериху. Так, в некоторых деревнях казна требовала номисму вместо одного милиарисия, в других — номисму вместо двух милиарисиев, в третьих — вместо трех или четырех милиарисиев. Из этого видно, что сборщики могли требовать в шесть или в двенадцать раз больше полагающегося, и эти притеснительные меры применялись только к крестьянам, ведь акт, который мы рассматриваем, добавляет, что видные особы и монастыри платили всего одну номисму вместо двенадцати милиарисиев. Это был не изолированный факт, а обычай: Артавазд говорит, что поступал также, как предшественники[1419]. Похоже, он был менее жесток, чем другие сборщики, поскольку, найдя ситуацию неправильной, сообщил об этом и задал вопрос, как ему действовать в следующем году. Император ответил, что надо брать со всех плату по одним и тем же счетам, и принял решение, что для оплаты дополнительных налогов вместо серебряного милиарисия надо требовать новую номисму, то есть что податным придется платить вчетверо больше, потому что новая номисма стоила четыре милиарисия; что касается основного налога, его вместе с добавлениями следовало взимать в старых номисмах[1420].

Толи из-за роста подати, который тем самым предполагался, то ли из-за лихоимства сборщиков эту меру восприняли очень негативно, и Артавазд представил новый доклад. Тогда Алексей решил, что мелкие выплаты, размером в 1/48 и 1/12 номисмы, которых, естественно, было больше всего, следует взимать в новой медной монете; но как только сумма всех этих дробей достигнет четырех милиарисиев, следует требовать новую номисму, которая стоит именно столько[1421]. Казна от этого ничего не теряла: действительно, дополнительные налоги, сопровождавшие каждую номисму, утроились, так как вместо одной номисмы теперь платили три.

Сборщики, чтобы извлечь выгоду из решения Алексея, придумали следующую уловку. Они сделали вид, что поняли дело так: только полные суммы, кратные новой монетной единице, должны взиматься в новой монете, то есть из расчета четыре милиарисия в номисме, а дробные части надо по-прежнему взыскивать по курсу двенадцать милиарисиев в номисме. Тем самым дело доходило до того, что за часть брали больше, чем за целое, то есть номисма стоила четыре милиарисия, тогда как в качестве полуномисмы, поскольку по-старому номисма стоила двенадцать милиарисиев, платили шесть милиарисиев, то есть, в новой монете, номисму и два милиарисия. На основе таких соображений и составляли счета. Когда эти поистине чудовищные счета проверили в центральном ведомстве, обнаружились вопиющие злоупотребления. Но поскольку император отсутствовал, стали ждать его возвращения, и в результате два года (15-й и 1-й индикты) с податных взимали налоги на основе вышеприведенного счета[1422].

По возвращении Алексей рассмотрел вопрос и остался очень недоволен[1423]: «Мой указ был очень ясным, — сказал он, — и совершенно недвусмысленным; мое величество повелело собирать суммы в целых номисмах в новой серебряной номисме[1424], а дроби рассчитывать по курсу четыре милиарисия в номисме», то есть тот, кто должен половину номисмы, обязан платить два милиарисия; и он составил следующую таблицу:

⅓ номисмы = 1 милл. 8 фоллов

¼ номисмы = 1 милл.

⅙ номисмы = 1 милл. 16 фоллов

⅛ номисмы = 1 милл. 12 фоллов

1/12 номисмы = 1 милл. 8 фоллов и т. д.

Император добавил, что сборщики обманывались сознательно, чтобы больше получить, и приказал взыскать с них самих по той же системе, по какой они взимали налоги, чтобы их нечестность не пошла им на пользу[1425].

На этом решении Алексея споры не закончились, потому что налоговый вопрос порождал трудности во множестве. Некоторые податные сочли очень неправильным, что при росте количества номисм, которое они обязаны платить (три вместо одной), от них еще с каждой номисмы требуют дополнительные налоги, и попросили, коль скоро номисма обесценилась на две трети, точно так же пересчитать и дополнительные налоги, то есть взимать дикерат не по тридцать фоллов с номисмы, а довольствоваться десятью. Алексей решил, что дикерат будет составлять 15 фоллов с номисмы вместо тридцати; он также предписал, чтобы синифию и элатикон взимали в размере 18 фоллов с номисмы[1426].

В конце[1427] образцового счета есть очень любопытная таблица, показывающая, как должен был оплачивать недоимки податной, просрочивший платеж. Вследствие порчи монеты номисма стоила уже не более 12 фоллов. В результате долг чрезвычайно возрастал, так как, поскольку законным платежным средством оставалась только номисма, всякий, кто задолжал 12 фоллов, был обязан платить государству целую номисму, а выплата каждой новой номисмы влекла за собой платеж дополнительных налогов. Вот счет для податного, просрочившего два года, если он поначалу должен был заплатить 1 номисму 9 милиарисиев.

Сумма основного налога за два года = 2 номисмы 18 милиарисиев. 18 милиарисиев составляют 432 фолла.

Дополнительные налоги с 2 номисм = 66 фоллов.

Дополнительные налоги с 18 милиарисиев = 148,5 фоллов.

Итого 2 номисмы 646,5 фоллов.

Таким образом, вместо двух номисм следовало взыскать 56 номисм (из расчета 12 фоллов в номисме).

Из этого видно, что жалобы Феофилакта не были преувеличенными, и этот счет объясняет, почему греки с островов, спасаясь от налогового деспотизма империи, переходили в иностранное подданство[1428].

IV

Роль религии при Алексее. Идейное брожение в его царствование приводит к возникновению многочисленных ересей. Синодик. Иоанн Итал. Его процесс. Его философская система. — Нил. Алексей и филиппопольские манихеи. Евстратий, епископ Никейский. Богомилы. Алексей заказывает Евфимию Зигавину написать «Догматическую паноплию».

Нигде, кроме Византии, религиозные вопросы так не примешивались к политике. Этот факт легко объясним, если вспомнить, что в Константинополе, как некогда в Риме, всякий, кого облекали верховной властью, тем самым приобретал сакральность. Василевс походил одновременно на понтифика и на царя. «Ты одновременно священник и император, победитель на войне и учитель веры», — сказали Маркиану отцы Халкидонского собора[1429]. Позже[1430] император получил место в церковной иерархии; у него была своя роль в религиозных церемониях; в назначенные дни он служил как иподиакон и поднимался на амвон, чтобы зачитывать послание. «Поэтому прославлением, к которому византийский василевс был более всего восприимчив, была религиозная пропаганда. Цирковые партии неустанно восклицали, что он апостол, схожий с древними апостолами, называли его равноапостольным (Ίσάπόστολος). "Твой процветающий город провозглашает тебя вторым Давидом, премудрым вестником веры, апостолом Павлом, панцирь которого — Христос. Тебе надлежит покорять народы оружием веры". С еще большим основанием он мог считать своей миссией обращение собственных подданных. "О государь, веди свой народ во Святом Духе"»[1431].

Алексей воспринимал религиозную сторону своих функций более серьезно, чем любой другой василевс. Мы видели, что в деле Льва Халкидонского он взял на себя роль защитника православия. Эту роль поборника веры он исполнял всякий раз, когда появлялась возможность. Поэтому в глазах его дочери Анны апостольская активность, какую выказывал отец, — один из лучших поводов для гордости, и она требует для Алексея титул тринадцатого апостола или хотя бы четырнадцатого, если ту же честь надо оказать Константину[1432].

Обстоятельства предоставили Комнину немало возможностей проявить свои достоинства диалектика. Может быть, его царствование принадлежало к эпохам, когда интеллектуальная деятельность была в Византии самой оживленной. С его воцарением началось эллинское Возрождение, которое давно готовили такие выдающиеся люди, как Пселл. Но с этой интеллектуальной активностью, вызывавшей развитие мысли, сочеталось распространение ересей. Доказательство этого мы находим в любопытном сборнике, озаглавленном «Синодик на первое воскресенье поста», — тексте, который содержит перечень всех еретических высказываний, осужденных греческой церковью. Мы видим, что в царствование Алексея осужденных мнений оказалось особенно много. Опубликовав этот очень ценный документ, который он вполне справедливо назвал «памятником торжествующего православия», г-н Успенский оказал большую услугу византологии, и, добавив к данным, которые дает «Синодик», сведения, которые мы находим в «Алексиаде», в «Паноплии» Евфимия Зигабена и в документах о процессе Итала, можно получить довольно полную картину ересей в царствование Алексея.

Первое в хронологическом порядке дело, которое мы встречаем, — дело Итала, которым Комнин занимался зимой после поражения при Диррахии. Если бы мы доверились только тому, что говорит об Итале Анна Комнина[1433], то, как Лебо[1434], сочли бы этого человека очень малоинтересным. Но недавно мы получили совсем новые данные об этом философе благодаря последним открытиям г-на Успенского. Благодаря публикации «Синодика»[1435] и документов о процессе Итала, обнаруженных в библиотеке монастыря св. Дионисия на Афоне, мы можем уточнить его портрет и в то же время узнать, что представлял собой процесс о ереси в Византии в конце XI в.

Итал — одна из самых любопытных фигур начала эллинского Возрождения и заслуживает, чтобы его поставили рядом с Пселлом, его учителем, с которым нас познакомили работы г-на Сатаса.

Как показывает его имя, Иоанн Итал по происхождению был итальянцем. Он жил вместе с отцом на Сицилии и во время восстания Маниака укрылся на греческой территории.

После этого он прибыл в Византию и стал учиться у Пселла. В царствование Михаила VII, другого ученика Пселла, Итал жил при дворе и пользовался некоторой милостью. Ему поручили тогда миссию в Италии; но, изменив империи, он укрылся в Риме. Вернувшись через недолгое время в милость, он возвратился в Константинополь. После отставки Пселла он, очень вероятно, сменил его на кафедре философии и получил должность консула [ипата] философов. Анна Комнина, сообщившая все эти детали, подробно описывает учение Итала и набрасывает его портрет, который, будь он верен, побудил бы сделать довольно удручающие выводы о преподавательском составе Византии. Любопытно напомнить, какие приемы дискуссии дочь Алексея приписывает Италу.

Отдав должное его талантам диалектика, она добавляет, что ему было мало привести оппонента в замешательство и заставить его замолчать: он вцеплялся в волосы и бороду тому, кто с ним спорил, осыпая его самыми грубыми оскорблениями, так как этот человек, — говорит она, — не умел сдерживать ни языка, ни рук. Впрочем, когда приступ проходил, Итал, по словам Анны, заливался слезами и горько раскаивался в своем поведении[1436]. Сведения, которые сообщает Никита Акоминат[1437], к данным «Алексиады» добавляют мало: мы узнаем только, что Итал оказывал сильное влияние на современников и что его взгляды разделяли многие особы, занимавшие высокие посты при дворе, и вся молодежь, жаждавшая знаний. Таким был человек, процесс которого живо заинтересует весь Константинополь, заставив на время забыть о несчастьях, терзавших империю.

В начале января 1082 г.[1438] Алексей получил анонимное письмо, автором которого, как стало известно позже, был некий Михаил Каспак. Он обвинял Итала в распространении еретических представлений, противоречащих Священному писанию и традициям церкви[1439]. Еще в 1077 г., при Михаиле VII, Италу пришлось защищаться от подобного обвинения; но поскольку он был в милости, дело продолжения не получило[1440]. Алексей, желая сохранить целостность веры, решил провести расследование. В то же время Итал обратился к патриарху Евстафию Гариде с просьбой разобраться в его деле, дав ему возможность опровергнуть выдвигаемые против него обвинения[1441]. Итал выступил перед церковным собором и изложил исповедание своей веры. Но толпа подняла такой крик, что патриарх был вынужден закрыть заседание. Чтобы избежать новых беспорядков, дело передали на рассмотрение императора. Алексей собрал смешанную комиссию, состоявшую из представителей патриарха и сената, перед которой и предстал Итал. Философ зачитал длинную записку, в которой излагались его взгляды. Выслушав его, комиссия не приняла никакого решения, но составила доклад, который представила императору и в котором сделала вывод о виновности Итала[1442]. Следует отметить, что комиссия не затронула вопроса об учениках Итала, весьма важного, поскольку большинство из них занимало высокое положение. Алексей в результате этого расследования вновь велел Италу предстать перед патриархом и собором[1443] и, не дожидаясь их решения, запретил Иоанну и тем, кто будет признан его учениками, заниматься преподавательской деятельностью[1444]. Этот указ следовало передать в канцелярию Святой Софии, где все смогли бы сделать с него списки[1445].

Из рассмотрения дела следует, что духовенство враждебно отнеслось к этим гонениям, затронувшим многих его представителей[1446]. В самом деле, патриарх как будто хотел остаться непричастным к этому делу. Поначалу он говорил об Итале благосклонно[1447], и Алексей ему написал: «Твое Святейшество более имеет склонности к умственным занятиям и предпочитает спокойствие и тишину шумным тревогам»[1448]. Патриарх появился только на последнем заседании собора, где оправдали учеников Итала. Поэтому мне кажется вероятным, что духовенство сочувствовало обвиняемым, и аргументом в поддержку такого мнения я считаю тот факт, что дело учеников отделили от дела Итала. События, о которых я рассказал, произошли ранее 13 марта[1449]. В этот день Итал был отлучен, а 20[1450] и 21 марта[1451] разбирали дело его учеников. Собор прежде всего отлучил тех представителей клира и, в частности, клира святой Софии, которые тайно обсуждали дело Итала и порицали указ Алексея или анафему, объявленную Италу[1452]. Наконец, 11 апреля состоялось последнее заседание собора, куда явились ученики философа, все принадлежащие к клиру[1453]. Синод объявил им полное оправдание и в постановлении оговорил, что меры, принятые императором, неприменимы к ученикам[1454].

Такими были дебаты на процессе Итала; мы видим, что Алексей сыграл на нем роль защитника православия и что он проявил больше рвения в защите веры, чем духовенство.

В дебатах на процессе, какими они представлены нам, Итал выглядит совсем другим человеком, чем его изображает «Алексиада». Он признает свои ошибки в некоторых пунктах обвинения, оспаривает другие и утверждает с достоинством, что не может отречься от того, что считает здравым и истинным[1455]. Так что же представляло собой учение Итала? Изложение идей этого философа очень важно, потому что все ереси, которые мы рассмотрим, более или менее связаны с ним. Г-н Успенский долго разбирал этот вопрос в статье, которую посвятил богословскому и философскому движению в Византии XI и XII веков. Он встал на довольно специфическую точку зрения, изо всех сил стараясь показать, что истоки философского движения на Западе в XII в. надо связывать с Византией[1456].

Вот статьи «Синодика», посвященные Италу[1457].

Первая статья провозглашает анафему тем, кто пытается проникнуть в «неизреченную тайну» Воплощения и в способы, какими само Слово обрело человеческий облик и обожествило плоть, и тем, кто оспаривает единство обоих начал в Христе.

Вторая статья направлена против тех, кто вводит в православную и католическую церковь нечестивые учения греков о душах людей, о небе, земле и других творениях.

Третья статья осуждает тех, кто верит в метемпсихоз человеческих душ или их полное уничтожение, как у животных.

В четвертой статье анафемствуются те, кто учит, что материя вечна, что идеи совечны Богу и что небо, земля и сотворенный мир вечны и неизменны.

Пятая статья осуждает тех, кто утверждает, что греческие философы и первые ересиархи, осужденные семью вселенскими соборами, лучше многих ортодоксов, грешивших невежеством и уступками человеческим страстям.

Шестая статья обрушивается на тех, кто отрицает чудеса Христа, Богоматери и святых или пытается найти им естественное объяснение.

Седьмая глава направлена против тех, кто принимает эллинские учения и учит им как истинным.

Восьмая глава осуждает тех, кто признает платонические идеи и говорит, что материя существует сама по себе и облекается в формы сообразно идеям, отрицая тем самым верховенство Творца, создавшего все из ничего.

Девятая статья анафемствует тех, кто учит, что люди воскресают в ином теле, чем то, какое они имели при жизни.

Наконец, десятая и последняя статья осуждает теории о предсуществовании душ, невечности кары и новом сотворении мира.

Видно, что философская система Итала имеет отчетливо антицерковный характер и что источник, из которого она почерпнула все представления, — эллинская Античность. Три главных пункта, которые признает Итал, — это метемпсихоз, учение Платона об идеях, рассматриваемых как реальные сущности, предсуществование душ и сотворение мира при помощи вечной материи. Эти данные из «Синодика» подтверждают сведения, которые дала Анна Комнина, указав на Аристотеля, Платона, Прокла и Ямвлиха как на учителей, доктрину которых усвоил Итал. Тем самым видно, что у Итала были те же философские предпочтения, что и у его учителя Пселла, для которого Платон был величайшим из философов, предтечей христианства[1458]. Изучение работ Пселла не оставляет сомнений в наличии платонических тенденций в философской школе Византии XI в. Правда, ни Пселлу, ни Италу нельзя приписывать честь этого философского возрождения. Ведь из работ г-на Безобразова[1459] следует, что изучение трудов Платона в Византии никогда не прерывалось и что уже Иоанн Мавропод, учитель Пселла, был ревностным почитателем Платона, считая его по учениям и делам близким к Христу. Таким образом, воспринимать Итала исключительно как богослова ошибочно. «Он был мыслитель и подвергся церковному отлучению за то, что не согласовал свою философскую систему с церковным учением»[1460]. Кратко охарактеризовать его дело можно, сказав вместе с г-ном Успенским, «что на Итала нужно смотреть как на выразителя философской мысли в конце XI века».

Итал был осужден и через некоторое время покорился, но его влиянию предстояло ощущаться еще долго. Вопросы, которые он поднимал, и его уроки повлекли за собой в царствование Алексея процессы о ереси Нила и епископа Евстратия Никейского. «Синодик» называет Нила в числе еретиков, учение которых было осуждено, но не упоминает никаких его теорий[1461]. Мы располагаем о нем только некоторыми сведениями из «Алексиады», а то, как Анна описывает Итала, делает ее свидетельство сомнительным и не позволяет верить суждению, какое она приводит о Ниле[1462]. Мы знаем, что Нил был монахом[1463], что он занимался изучением священных книг и был незнаком с эллинской наукой[1464]. Это был учитель, широко принятый в высших классах, он пользовался общим уважением. Его преследовали и осудили за высказываемые им идеи о природе таинства ипостасного соединения. Он не мог понять, в чем состоит это соединение и как обожествилась человеческая природа Христа. Вопреки учению церкви он делал вывод, что человечество обожествлено по естеству. Это положение надо сопоставить с первой статьей «Синодика», где Итала осуждают за высказывания в таком духе и запрещают вводить новые учения и предпринимать новые разыскания о Воплощении Слова. Очевидно, что уроки Итала поощряли возврат к обсуждению таинства Воплощения, и надо признать, что в этом плане Итал повлиял на Нила. Рассказ «Алексиады» позволяет связать Нила с другой сектой. Учение Нила, — говорит Анна Комнина, — быстро распространилось среди армян[1465]. Тогда в Константинополе было немало армян, и Нил нашел среди них огромное количество приверженцев. А ведь мы знаем из других источников, что обращение армян было одной из главных забот Алексея. Г-н Пападопуло-Керамевс[1466] опубликовал речь, в которой василевс старается опровергнуть их заблуждения насчет природы Христа. Из одного письма Феофилакта мы знаем, что Комнин, чтобы поощрять отречения, приглашал обращенных армян через посредство их епископа в Византию[1467]. Архиепископ Охридский не раз говорил о пропаганде, какую вело греческое духовенство. Должно быть, эти меры приносили какие-то результаты, коль скоро Феофилакт дает одному из викарных епископов инструкции о том, как вести себя, когда обращается армянская деревня[1468]. Очень много этих еретиков было во всей области Филиппополя, и их союз со сторонниками Нила мог нарушить покой церкви. Алексей созвал собор, осудивший армян и Нила. Не исключено, что учение Нила надо считать близким в некоторых отношениях к учениям восточных сект, очень распространенных в империи в то время, и что Алексей сам боролся с ними в 1114 г. в Филиппополе, когда готовился к походу на половцев[1469]. В течение всего времени, когда Алексей находился в этом городе, он с помощью своего зятя Вриенния и Евстратия, епископа Никейского, дискутировал с павликианами. Чтобы придать больше веса своим богословским аргументам, он заложил для новообращенных деревню, которой дал свое имя, и роздал им земли и придворные должности сообразно рангу. Самых упорных он в конечном счете посадил в заключение в Константинополе[1470]. Учение павликиан мне излагать здесь незачем, так как их история больше связана со всеобщей историей, чем с историей царствования Комнина[1471].

Дискуссии, которые Алексею пришлось тогда вести с еретиками, привели, как часто бывало, к появлению новой ереси, автором которой был один из соратников самого Алексея, епископ Евстратий Никейский. Он когда-то был учеником Итала, во время одного спора с еретиком вспомнил уроки учителя и допустил неправославное высказывание[1472]. Ему выразили порицание, а через недолгое время он был лишен епископского сана как инициатор новой ереси. С его учением можно познакомиться по его трудам; кроме нескольких речей, направленных против Петра Хризолана, архиепископа Миланского, ему принадлежит также ряд посланий о природе Христа и о почитании икон[1473].

Алексею пришлось вести религиозную пропаганду и дальше, до смерти. В последний год жизни он посвятил себя обращению и процессу богомилов — религиозной секты, зародившейся в его царствование, к которой он поначалу весьма благоволил, если верить Зонаре[1474]. Автором нового учения был монах по имени Василий, который проповедовал в окружении двенадцати спутников — в память о двенадцати апостолах. Его учение было смесью манихейства и павликианства. Алексей, увидев, что эта ересь распространяется, долго спорил с Василием, но, признав, что все его красноречие не дало никакого результата, велел сжечь его на Ипподроме и отправил его учеников в тюрьму[1475].

Этой активной борьбы с ересиархами Алексею было недостаточно: в своей усердной защите православия он не довольствовался тем, чтобы действовать во имя настоящего времени, но хотел предупредить возможное возрождение ереси и в будущем. Он прибегнул к богословским познаниям одного монаха, Евфимия Зигавина, чтобы истребить в душах последние ее остатки, и счел торжеством гарантированного православия ситуацию, когда этот монах-резонер сделал свою «Догматическую паноплию» (Πανοπλία δογματική) полным арсеналом научных доказательств, пригодных для опровержения аргументов еретиков и демонстрации их бессодержательности[1476].