Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава I Византийская империя после смерти Василия II (1025–1108)

Упадок империи. Слабость правительства. — Соседи Византии. Продвижение печенегов в область между Балканами и Дунаем. — Неудачные попытки эллинизировать Болгарию. Враждебные отношения между греками и болгарами. — Сербы. Константин Бодин. — Далмация, ее отношения с Венецией. — Италийские норманны. — Турки в Малой Азии. Завоевания Тогрул-бека, Алп-Арслана и Малик-шаха. — Владения греков в Малой Азии. — Партии в империи. Аристократия и сенаторское сословие. — Военная партия. — Духовенство. — Империя утратила всякую способность к ассимиляции.

С момента смерти Василия II до восшествия на престол Алексея Комнина Византийская империя переживала одну из самых тяжелых стадий своего существования. Болгаробойца был последним представителем династии сильных и энергичных императоров, таких как Фоки и Цимисхии, которые могли временно возродить переменчивую фортуну Византии. Преемники Василия были либо фаворитами, которым императорскую власть принес каприз какой-нибудь Зои, либо удачливыми полководцами, чаще всего неумелыми. На троне побывал ряд любовников Багрянородной, которая даже поселила у себя во дворце любовницу мужа и разделила с ней императорские почести[2]. Все императоры были бездарны и занимались только жалкими придворными интригами либо, как Михаил VII, богословскими и философскими спорами. Василевсов, которые оказывались способными, быстро свергали. Исаак Комнин по малоизвестным причинам отрекся после двух лет царствования, а против Романа Диогена после его возвращения из плена поднялось все государство.

Зато по границам империи в этот период упадка росли и укреплялись более молодые и сильные государства, использовавшие любой удобный случай, чтобы отхватить часть от ее большого тела. Большую часть XI в. Византия вела борьбу в Европе с печенегами и норманнами, в Азии — с турками-сельджуками. Каждому шагу вперед кого-либо из этих противников соответствовал шаг назад греческой державы.

С печенегами империя была знакома давно. Этот варварский народ, из того же племени, что и турки[3], уже долго поддерживал отношения с Византией. Обосновавшись в IX в. в современной Валахии и на равнинах Южной Руси, печенеги расселились от Дуная до берегов Дона[4]. Они обступили Херсонесскую фему — самое дальнее из византийских владений на Черном море. Их связи с греками были постоянными. Печенеги «были посредниками богатой византийской фактории Херсонес на всех внутренних землях материка, на Руси, в Хазарии, в Зихии и т. д.»[5] Поэтому Константин Багрянородный советовал сыну сохранять с ними дружеские связи[6]. Значительную перемену в их положение по отношению к империи внесло завоевание Болгарии. Последствия этого события были настолько значимыми, что можно сказать: покорение Болгарии, нарушив политическое равновесие на севере, оказалось вредным для Византии. Печенеги, вынуждавшие соседние народы, русских[7] и венгров, оставаться в мире, служили центром этого равновесия, не соседствуя с империей непосредственно[8]. В результате успехов Цимисхия в Восточной Болгарии[9] греческие войска вышли на берега Дуная. Печенеги оказались в прямом соприкосновении с византийскими провинциями, и их орды, пользуясь ослаблением центральной власти, не замедлили пересечь Дунай, чтобы поселиться на греческой территории. Первое переселение, упоминание которого мы находим в хрониках, произошло при Константине Мономахе. В результате внутренних распрей часть печенегов попросила убежища у василевса, который сделал неосторожный шаг, доверив им три крепости на берегах Дуная и поручив обеспечивать безопасность на границах[10].

Постоянные войны между варварами, поселившимися на греческой территории, и варварами левобережного Подунавья вскоре повлекли за собой частые вторжения в византийские провинции, и территория, занятая печенегами, понемногу начала расширяться. Обосновавшееся там население было еще очень диким и еще долго оставалось в варварском состоянии; свидетельств чему множество[11]. Византийское правительство исчерпало все средства, чтобы цивилизовать печенегов. Обращение некоторых из них в христианство при Константине Мономахе[12], их включение в греческую армию[13] не дали ничего. Постоянное проникновение орд из Южной Руси мешало довести до конца цивилизаторскую миссию, взятую на себя Византией. Постепенно осознав свою силу, печенеги осмелели и начали проникать все дальше вглубь земель, так что настал момент, когда они заняли всю страну между Балканами и Дунаем. С тех пор их дерзкие набеги достигали самого сердца империи; в 1064 г. они вторглись во Фракию и Македонию и дошли до ворот столицы. Ситуация тогда выглядела столь отчаянной, что при дворе одно время подумывали, как некогда во времена Ираклия[14], покинуть Европу[15].

Византия трепетала перед этими опасными союзниками; чтобы добиться некоторого спокойствия, она должна была платить печенегам дань и ежегодно приносить им богатые дары[16]. В 1074 г., при Михаиле VII, подумали было сократить выплаты — едва не вспыхнуло общее восстание[17], и пришлось вернуться к прежнему порядку вещей. Даже во время мира с варварами империя не могла рассчитывать на их верность. Атталиат[18] сообщает, что во время похода на турок, которому предстояло закончиться плачевным поражением Романа Диогена, корпус печенегов перешел на сторону врага за несколько мгновений до битвы. Еще очень повезло тем василевсам, чьи полководцы, посланные сражаться с печенегами, не становились во главе последних, чтобы нападать на империю и разорять ее, как бывало не раз[19].

Период смут и гражданских войн, продолжавшийся с 1078 по 1081 гг., особо способствовал усилению могущества печенегов. Разные претенденты на императорский трон, желая опереться на них, едва ли не приглашали их грабить империю. Печенеги переходили из лагеря в лагерь и, присоединяясь к тому, кто больше платил, могли сначала напасть на Вриенния, а потом соединиться с ним против Вотаниата. В царствование последнего они не раз пересекали Балканы и вступали в бой с императорскими войсками, которыми командовал Алексей Комнин.

Короче, можно сказать, что к моменту, когда власть захватил Комнин, империя потеряла все плоды завоеваний Цимисхия в Восточной Болгарии[21]: от склонов Балканских гор к северу до Дуная расселились печенеги.

Результаты политики Болгаробойцы в Западной Болгарии тоже в большой мере сошли на нет. Условия, на каких произошло присоединение Болгарии к империи, точно не известны. Вероятно, Василий обещал соблюдать часть привилегий духовенства и знати[22]. Но греческое правительство не выполняло взятых тогда обязательств. Так, акт Василия[23], сохранявший за болгарской церковью привилегии и независимость, конечно, был нарушен, коль скоро у этой церкви больше не было патриарха, а был греческий архиепископ[24]. По тем немногим документам, которые дошли до нас, ясно видно, что византийцы попытались провести эллинизацию. Бывшее Болгарское царство разделили на фемы, и в письмах Феофилакта мы встречаем целый ряд упоминаний штатных чиновников фем — дук, стратигов, сборщиков налогов и т. д.[25] Но ассимиляцию, предпринятую Византией, завершить не удалось — болгарский дух, очень живучий, противился греческому, и эллинизм восторжествовать не смог. У всего населения, принадлежавшего к болгарскому племени, любовь к независимости была еще очень жива. В 1040 г. на призыв Петра Деляна поднялась вся страна[26], и Маниак[27] во время своего мятежа рассчитывал на поддержку со стороны болгар[28].

В конце XI в. общее настроение там было еще очень неприязненным к византийцам. Разительные свидетельства такой враждебности в отношениях между греками и болгарами мы находим в письмах Феофилакта. Вся переписка архиепископа Охридского наполнена руганью по адресу его славянской паствы: «Я чувствую запах плесени, — писал он, — когда они (болгары) чувствуют запах овечьей шкуры»[29]. В другом месте, вспоминая учение Эмпедокла[30], он восклицает: «Ненависть порождает головы без туловищ, а здесь неустройство породило множество туловищ без голов, ибо не является ли каждый охридец существом без головы, не умеющим почитать ни Бога, ни человека? С подобными чудищами я вынужден общаться». И добавляет: «Какими бы созидательными силами ты ни обладал, от надежды присоединить голову к этим туловищам надо отказаться». В том же письме Феофилакт сравнивает себя с орлом Зевса, которого осаждают квакающие лягушки[31]. В письме, адресованном Никифору Вриеннию, зятю Алексея Комнина, архиепископ Охридский говорит о натуре болгар как о матери всех зол[32].

Цитаты, говорящие об этом озлоблении, можно было бы приводить долго — все письма Феофилакта изобличают враждебное отношение епископов, духовенства, крестьян к грекам. Архиепископ жалуется всем своим адресатам на печаль и скуку, какие он чувствует, живя среди этих дикарей. Отсюда соответственно легко сделать выводы о чувствах, какие должны были испытывать болгары к своим угнетателям. Именно в этом плане очень интересна переписка Феофилакта, в которой мы находим отзвук национального протеста Болгарии против иноземного ига. Знание о состоянии духа населения всей западной части империи позволит нам понять описанный далее быстрый успех похода Роберта Гвискарда, к которому из ненависти к византийцам примкнуло много болгар.

На западной границе упадком империи воспользовались хорваты и сербы, чтобы разорвать все узы, связывавшие их с Византией. С восшествием на престол Звонимира Хорватское королевство достигло наивысшего могущества, и в 1076 г. в Сплите два легата Григория VII короновали Звонимира королевской короной Хорватии[33].

Южная Сербия, частично завоеванная Василием Болгаробойцей, не была подчинена. Ею управлял Константин Бодин, один из вождей восстания 1071 г. В результате энергичного подавления восстания Бодин, попав в плен, был заключен в монастырь святого Сергия в Константинополе, а потом через недолгое время передан Исааку Комнину, которого тогда назначили дукой Антиохии. Вскоре он был освобожден венецианцами, которым заплатил отец; вернувшись на родину, он воспользовался внутренними распрями в империи и добился, чтобы его признали королем. Во время восшествия Алексея на престол он спокойно правил. Он был союзником империи, но при первых же ее неудачах он ее предаст[34].

Теперь мы переходим к византийским владениям на берегах Адриатики. Вопрос отношений фемы Далмация с Византией в XI в. очень запутан. Еще «Василий I разрешил далматинским городам платить славянам, чтобы жить в мире, то, что они прежде платили империи. Они должны были отдавать стратигу только некую малость, βραχύ τί δίδοσθαν τώ στρατήγώ, выражая покорность василевсу или его представителю»[35]. В 998 г. император, признав, несомненно, свершившийся факт, пожаловал дожу Венеции титул Dux Dalmatiae [дуки Далмации (лат.)] и поручил ему управлять в качестве патрикия и проконсула[36]. В последующие годы случился целый ряд нападений хорватов на города Адриатики. В 1018 г. Венеции при доже Оттоне Орсеоло пришлось сразиться с хорватским князем Крешимиром II, атаковавшим Зару и другие далматинские города[37]. Рачки[38] и Васильевский[39], исходя из актов дарения хорватских государей Заре, полагают, что с 1010 г. Венеция потеряла далматинские города, а в 1018 г. боролась за то, чтобы вернуть их под свою власть. После побед Василия II в Болгарии хорваты добровольно покорились[40]. В 1057 г. Византия еще обладала правами, коль скоро за этот год мы находим упоминание об экспедиции византийского стратига из Бари, который взял в плен жену Крешимира II и отправил ее в Константинополь[41]. Васильевский считает, что Крешимир в то время управлял в качестве стратига и патрикия[42]. За несколько лет до этого, в 1050 г., Венеция якобы вернула себе Зару и еще некоторые города[43].

До 1075 г. нам больше ничего не известно. В этом году Венеция запретила далматинским городам принимать на своей территории норманнов[44]. Мне кажется вероятным, что к тому времени она вернула себе прибрежные города. Впрочем, должно быть, ее власть была не очень сильной, коль скоро мы увидим, что Рагуза примет сторону Роберта Гвискарда против республики.

Об отношениях Италии с империей в период, который занимает нас, и о завоеваниях норманнов я еще буду говорить дальше. Здесь достаточно сказать, что к моменту восшествия Алексея Комнина на престол у Византии в Италии не осталось больше ничего и что норманны уже готовились к высадке на берегах Иллирии.

На всех своих европейских границах византийцы отходили назад. Ситуация в империи, в Малой Азии, была не лучше, и греки повсюду отступали перед сельджуками. Создавать свою державу потомки Сельджука принялись в начале XI в. Они лишили монархов Буидов их государств, а через недолгое время стали независимыми от халифов, перестав признавать их религиозный авторитет[45]. Благодаря быстрому расширению своих завоеваний они скоро подошли к границам Византийской империи. Византия с давних пор пыталась захватить Армению. В результате вторжения Тогрул-бека в 1018–1019 г.[46] Сенекерим, царь Васпуракана[47], в 1021 г. уступил свое государство Василию в обмен на Севастию[48], Лариссу[49] и еще несколько городов[50]. После этого греки решили завоевать все мелкие армянские государства. Завоевание шло медленно, и лишь в 1046 г. Константин Мономах наконец, прибегнув к хитрости, взял верх над последним царем Ани из династии Багратидов, Гагиком II[51], добившись от него уступки государства в обмен на несколько городов[52]. Теперь вся Армения была в руках греков, но с того дня Армянское государство перестало играть роль буфера, и произошло столкновение между греками и турками.

За несколько лет могущество турок-сельджуков значительно выросло: они завоевали Азербайджан, Месопотамию и Мосул[53]. В 1049 г. Тогрул-бек продвинулся до Трапезунда, и Исааку Комнину пришлось отражать вторжение[54]. В том же году турецкий флот появился перед Константинополем[55]. Воспользовавшись волнениями, которые возникли после смерти Константина Мономаха в 1054 г., турки достигли Евфрата, через который вскоре переправились. С тех пор они почти непрерывно добивались успехов. Они потерпели неудачу под Манцикертом, но в 1057–1058 гг. оказались под Мелитеной[56], в 1059 г. разорили Васпуракан, Галатию, Фригию[57] и осадили Севастию.

Алп-Арслан, преемник Тогрул-бека, продолжил его завоевания с неменьшим успехом[58]: в 1062 г. он занял Ани, столицу Армении и последний оплот независимости[59]. В царствование Евдокии Макремволитиссы турки взяли Мелитену, подступили к Кесарии и разорили область Антиохии[60].

Под управлением женщины империя сражаться не могла; поэтому василисса Евдокия повторно вышла замуж и привела к власти Романа Диогена, одного из самых блестящих полководцев империи. Первые походы нового василевса замедлили, не остановив, продвижение турок, которые дошли до Неокесарии[61]. Тогда ситуация осложнилась из-за мятежа франкского командира Роберта Криспина, попытавшегося стать независимым[62]. Однако греческая армия подошла к Кесарии и Лариссе; но между тем турки достигли Икония, который станет центром их владений в Малой Азии. Через недолгое время Роман Диоген был разбит и попал в плен при Манцикерте; ему пришлось платить за себя выкуп, а также выплачивать дань султану.

Гражданская война, вспыхнувшая в то время, облегчила туркам завоевание. В Византии воцарилась анархия, и каждый пытался урвать для себя частицу империи. Руссель де Байоль, один из франкских командиров на византийской службе, мечтал создать себе независимое государство в Малой Азии[63]. Вотаниат, которого восставшие в Азии войска провозгласили императором, обратился к сельджукам за помощью, чтобы идти на Константинополь. Вероятно, этими событиями воспользовались и другие греческие вожди, чтобы стать независимыми, и я вместе с Фишером склонен допустить существование мелких греческих государств в Пафлагонии и Трапезунде[64].

Общая дезорганизация империи сильно упростила туркам продвижение; надо добавить, что им посчастливилось оказаться под властью трех выдающихся людей подряд — Тогрул-бека, Алп-Арслана и Малик-шаха. Даже не исключено, что население империи, задавленное налогами, не слишком враждебно воспринимало завоевания турок[65]. Последних всегда изображают безжалостными и жестокими по отношению к побежденным, однако надо принять в расчет мнение Самуила Анийского, изобразившего Малик-шаха идеальным образцом государя[66].

Итого к моменту восшествия Алексея Комнина на престол турки владели в Малой Азии Кесарией Каппадокийской, Иконием, Филадельфией, Смирной, Себастией, Неокесарией. Греки еще были хозяевами северных провинций — Ираклии Понтийской, части Каппадокии[67], Пафлагонии, Трапезунда[68].

Таким образом, с внешней стороны упадок был полным; ему значительно способствовали внутренние раздоры византийцев. Весь период, о котором я только что говорил, был заполнен борьбой партий за власть. Прежде всего мы встречаем очень сильную аристократию: «Все памятники правовой документации из провинций наряду с præsides [председателями (лат.)] или стратигами, чиновниками фиска, епископами и игуменами монастырей сообщают о могущественных местных домах, которые злоупотребляют старинными правами патронажа, посягая на свободу подданных империи»[69]. Было выдвинуто утверждение, что эта аристократия состояла из городских семейств, которые, как в Италии, образовали особую касту[70]. Но такая трактовка неточна. Лев Мудрый отменил всякую городскую автономию, потому что «эти учреждения, — пишет он в своей новелле, — более не соответствуют существующему порядку вещей, при котором один только император должен заботиться обо всем»[71]. Эта новелла уничтожила влияние старинных семейств. Однако есть несколько примеров его сохранения, прежде всего, должно быть, в отдаленных провинциях; так, у Никифора Вриенния мы читаем, что в конце XI в. в далеких провинциях Азии еще некоторое влияние имели архонты[72]. Тем не менее это были лишь исключения. Чаще всего старая аристократия трансформировалась и приспосабливалась к новым условиям, в которых оказалась.

При Льве Мудром окончательно восторжествовала бюрократия. И старинная аристократия поняла: чтобы по-прежнему играть некую роль, нужно войти в состав всемогущей администрации. Ей легко было проникнуть в новую иерархию. Действительно, в Византии все должности, за исключением высших правительственных, если и не были совсем продажными, тем не менее требовали от тех, кто их получал, выплатить некую денежную сумму по тарифу, очень высокому[73]. Тем самым аристократия получала преимущество и могла за деньги приобретать должности или почести. В самом деле, продавались не только реальные должности, но и почетные титулы, что существенно упрощало провинциальным землевладельцам доступ в ряды новой чиновничьей и титулованной аристократии. При Романе Лакапине некоторое количество архонтов с Пелопоннеса получило от правительства разные почетные титулы и заняло места в иерархии[74].

Таким образом, потомки старинных семейств архонтов, крупных землевладельцев вступали в иерархию, и тем самым старинная знать сливалась с сенаторским сословием, которое составляли высшие чиновники на действительной службе или в отставке и их потомки[75]. Это сословие административной знати отнюдь не было замкнутой кастой. Доступ в него имел любой чиновник, получавший место в иерархии; после этого он пытался окончательно упрочить свое положение, приобретя особую земельную собственность, то есть отдельно записанную в податной книге[76]. То есть любой чиновник был склонен злоупотреблять своим служебным положением, дабы во что бы то ни стало сделаться землевладельцем. Этим объясняется, почему центральная власть запрещала правителям провинций покупать и приобретать движимое и недвижимое имущество в тех областях, которыми они управляли[77].

Этот класс чиновничьей аристократии стал с X в. врагом мелкой собственности. «Сильные» были тяжким бременем для народного класса. «Оно [сословие властелей] не только вымучивало от имени государства, в звании воевод (стратигов), писцов и дозорщиков, протонотариев — государственные подати и повинности, но и действовало в свою собственную пользу, прикрываясь покупными титулами, цену которых все-таки следовало воротить в продолжение как можно более краткого срока. Государственное жалование, получаемое по должности, представляло только проценты на внесенную при получении должности сумму; оплачиваемая жалованьем должность была своего рода помещением капитала с целью получения ренты. Но проценты были недостаточно высоки; а притом многие ограничивались покупкой одних чинов и титулов без жалованья. Ловкий и оборотливый грек редко руководился при этом одним честолюбием; он надеялся воротить свое другим путем; он полагал, что взносом двенадцати литр[78], чего стоил титул протоспафария, он вместе с тем приобретал некоторые полномочия в отношении к "убогим" и к их крестьянским участкам. Жадность к стяжанию, своекорыстие, бессовестная готовность на всякий обман и беззаконную проделку составляли общую и характеристическую принадлежность сословия властелей, по свидетельству самих византийских государей X столетия»[79].

Злоупотребления, порождаемые таким порядком вещей, побуждали государство в X и XI вв. вести борьбу с крупной собственностью. Эта борьба, следить за ходом которой довольно наглядно позволяют новеллы императоров, в течение всего этого периода происходила с переменным успехом. Но после смерти Василия Болгаробойцы в ней побеждала знать, и центральная власть больше не могла давать отпор торжествующей аристократии.

В то время существовали очень могущественные семейства: в Адрианополе — Вриеннии, в Малой Азии — Фоки, Склиры, Маниаки, Вурцы, Вотаниаты, Комнины[80].

Именно эта азиатская знать была самой многочисленной и сильной. Поэтому в Малой Азии чаще всего и вспыхивали мятежи — Варды Фоки, Склира и Исаака Комнина, если упоминать лишь самые известные. Именно эта знать брала верх вместе с Исааком Комнином, Романом Диогеном, Вотаниатом. Особо ее заботила турецкая война, поскольку от нашествий сельджуков больше всех доставалось ей, и поэтому, выбирая императора, она всегда передавала власть знаменитому полководцу.

Влияние аристократии опиралось на настоящую военную силу. Уже в V в. в империи были частные воины[81]; в XI в. у частных лиц имелись уже настоящие армии. «Василий II, возвращаясь в 995 г. из похода в Сирию против сарацин, остановился дорогой у богатого магната, принадлежавшего к фамилии Малеинов […] Евстафий Малеин принадлежал к тем богачам, которые в состоянии были, вооружив своих рабов и крестьян (париков), выставить военный отряд в несколько тысяч человек. […] Он [василевс] подумал, — говорят историки, — что человек, располагающий 3.000 вооруженных рабов и пользующийся большим влиянием на соседей, может поднять бунт не менее опасный, чем восстания Фоки и Варды Склира. Малеин приглашен был сопровождать императора в столицу и затем более не возвращался из Константинополя на свою родину»[82].

Между европейской и азиатской знатью отношения были не просто соперническими, а даже откровенно враждебными. Можно сказать, что в конце XI в существовала едва ли не тенденция к разрыву между Европой и Азией. Атталиат пишет о презрении, какое жители Адрианополя питали к азиату, а Никифор Мелиссин предложит Алексею Комнину разделить с ним империю — Запад одному, Восток другому.

Рядом с аристократией мы видим сенат, который, очень вероятно, пополнялся за счет ее представителей. Какими возможностями в те времена располагал византийский сенат, наследник римского? Г-н Лекривен[83] полагает, что он играл роль законодательной власти, но определить эту роль очень трудно. Действительно, мы знаем, что законодательную власть у сената отняли[84], и тем не менее Вотаниат читает новеллу именно перед ним[85]. Во всяком случае, в делах о ереси сенат, конечно, играл роль — мы увидим, как он участвовал в процессе Итала и проводил предварительное следствие вместе с представителями патриарха[86]. Принял он участие и в дебатах церковного собора, созванного для осуждения Льва Халкидонского. Главное, у сената был престиж, связанный с его названием. «Его власть далеко не слабела, она росла до самого падения Константинополя. Несмотря на деспотизм правительства, сенат выгадывал от врожденного порока империи — отсутствия наследования власти, отсутствия императорской фамилии. Эта аристократия штатских и военных чиновников образовала, при недолговечных династиях, постоянную корпорацию, значение которой было тем больше, что империя представляла собой не более чем администрацию, а резиденция сената находилась в ее административном центре — Константинополе. Это был один из главных органов власти Византийской империи — в той же степени, что император, Святой дворец и народ Константинополя»[88]. Права избирать императора у него больше не было, но он всегда это избрание утверждал[89].

Наряду с аристократией и сенатом существенную роль играла армия. Ее надо представлять себе скорей как римские легионы, чем как западноевропейские армии, в которых в ту эпоху важнейшую роль играла личная храбрость[90]. Военная экспансия Византии началась со вступлением на престол Македонской династии. Ее первым важным успехом было завоевание Крита в 961 г. С тех пор, в славные царствования Фоки, Цимисхия, Василия Болгаробойцы, завоевания следовали одно за другим, укрепляя боевой дух и значимость армии. Отныне войска уже имели традиции, уставы; для них писали трактаты по тактике[91]. Воины были важным фактором в империи. Константин VII Багрянородный в одной из новелл говорит, что армия для государства все равно что голова для тела[92]. Пселл, которому любой милитаризм был противен, писал, что армия — это нерв государства[93]. После смерти Болгаробойцы армия обнаружила, что эпоха больших и выгодных походов на болгар и нечестивых агарян для нее закончилась. Начиная с мятежа Маниака центральная власть ощущала непреодолимое недоверие к себе со стороны военного элемента. С тех пор армия проявляла открытую враждебность в отношении власти, опасавшейся мятежа в любой момент[94]. Как раз этот дух неповиновения и проявился в провозглашении Исаака Комнина василевсом, так что в восшествии Комнина на престол надо видеть победу военной партии. Исаак сам постарался заверить, что намерен придать своему царствованию военный характер, и велел изображать себя на монетах с мечом в руке. Но отречение Комнина быстро лишило военную партию превосходящей позиции, которую та, как ей казалось, закрепила за собой. Новое значение армии придали нашествия турок; но после поражения Романа Диогена большие походы временно прекратились. С тех пор ни один император не вставал во главе своих войск, и, совершенно естественно, армия привязывалась к своим полководцам, Вриенниям, Вотаниатам, Комнинам, стараясь делать их императорами[95].

Политические инициативы военной партии провалились в результате усилий партии, которую мы знаем плохо. Царствование Зои было чрезмерно благоприятным для расширения влияния дворцовых служащих и, в частности, евнухов императорского гинекея[96]. Они использовали доверие к себе, чтобы раздавать должности и почести своим ставленникам. Так сформировалась партия, которую можно было бы назвать гражданской в противоположность военной. Вся политика этой партии сводилась к тому, чтобы сохранять свое влияние всеми возможными средствами и прежде всего — отстраняя от дел тех, кто мог бы свергнуть их власть. При императрице Феодоре эта партия была всемогущей, она добивалась удаления способных полководцев, как Исаак Комнин или Вриенний, и поддерживала бездарного воина Никиту[97]. Именно вожди этой партии выбрали в преемники Феодоре патрикия Михаила Стратиотика, которого заставили поклясться, что он всегда будет с ними советоваться[98]. Недоверие, которое Стратиотик по наущению гражданской партии выказывал армии, привело к мятежу Исаака Комнина[99]. Побежденная им, эта партия возродилась при слабых преемниках этого василевса. В царствование Евдокии она вернула себе все влияние, и мы увидим, что в событиях, предшествовавших восшествию на престол Алексея Комнина, она сыграла важную роль.

Сильную партию представляло собой духовенство. Политическая и религиозная роль, какую сыграл Михаил Керуларий, принесла патриарху громадную популярность[100]. Керуларий «остался в глазах соотечественников поборником православия в борьбе с заблуждениями латинян»[101]. Народ Византии испытывал к нему настоящее почтение. После его смерти в тюрьме, куда его заключили, Исаак Комнин был вынужден, чтобы успокоить народ, устроить патриарху торжественные похороны[102]. Отблеск славы Керулария падал на его преемников, и между византийским народом и духовенством, которое, на взгляд большинства, хранило настоящее православие от нападок латинян, установилось более тесное единство, чем когда-либо.

Таковы были главные партии, непрерывная борьба между которыми заполняла историю империи в течение всего XI в. Было высказано утверждение[103], что, несмотря на эти раздоры, Византия все еще сохраняла большую способность к ассимиляции. Не думаю, что с этой теорией можно согласиться. Валахи Афона и Фессалии, турки из долины Вардара, печенеги с берегов Дуная, павликиане из Филиппополя — все они сохраняли индивидуальность. В Болгарии эллинизация, несмотря на усилия Византии, не продвинулась со времен Василия II. Империя все еще манила к себе армян или турок, занимавших высокое положение в своих странах, но это были единичные случаи. У Византии в XI в. больше не было умения ассимилировать народы, которые она подчинила. В разных элементах, из которых состояла империя, мы замечаем «зародыш раздробленности и будущих конфедераций». Этот зародыш, который весь XI в. рос, казалось, должен был привести к скорому распаду империи; но развитие в этом направлении остановилось благодаря тому усилию, какое к управлению Византией приложил Алексей Комнин.