Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава II Происхождение Комнинов. Юность Алексея и его пришествие к власти

Комнины — выходцы из деревни Комни под Адрианополем. — Старейшие представители этой фамилии участвуют в византийской истории при Василии II (976–1025). — Мануил Комнин; его сыновья. Рождение Алексея. — Отречение Исаака Комнина. Политическая линия Анны Далассины, матери Алексея. — Опала Комнинов после падения Романа Диогена; их возвращение в милость. Женитьба Исаака Комнина на кузине василиссы Марии, жены Михаила VII. Фавор Комнинов следует связывать с удалением Дук. — Боевое крещение Алексея при брате Исааке. Его поход на Русселя де Байоля. — Состояние империи. Недовольство, вызываемое управлением евнуха Никифорицы, фаворита Михаила VII. Влияние Комнинов. Женитьба Алексея на Ирине Дукине. Политическое значение этого брака. — Мятеж Вотаниата и отречение Михаила VII. Фавор Алексея Комнина при новом василевсе. Комнин подавляет мятежи Вриенния и Василаки; он сделан великим доместиком и севастом. — Непопулярность Вотаниата, ее причины. — Популярность Комнинов, их борьба с фаворитами Вотаниата. Усыновление Алексея императрицей Марией; значение этой меры. — Приготовления к мятежу Комнинов; сбор войск в Чорлу. Бегство Комнинов. Алексея провозглашают императором в Схизах, он идет на Константинополь. Взятие и разграбление столицы.

Среди больших семейств, фамилии которых упоминаются на каждой странице византийской истории в XI в., семейство Комнинов — одно из самых знаменитых. Думаю, надо отказаться от выдвинутой Дюканжем гипотезы, которая связывает с ним старинный римский род, последовавший в Византию за Константином[104]. Если предание об этом древнем и славном происхождении сохранилось, то как объяснить, что мы не находим упоминаний о нем ни у Анны Комниной, ни у Никифора Вриенния, притом что оба с такой готовностью распространяются о более или менее мифическом происхождении Дук и о их брачных союзах с болгарским царским домом[105]? К этому столь решающему соображению надо добавить свидетельство современника — Пселла[106], который сообщает, что Комнины были родом из деревни Комни в долине Тунджи, под самым Адрианополем[107]. Позже они приобрели большие владения в Малой Азии близ Кастамона[108], на реке Гёкырмак, притоке Кызылырмака.

Впервые под пером византийских историков фамилия Комнин появляется при Василии II[109]. Хронисты упоминают двух персонажей с такой фамилией: Никифора[110], правителя Васпуракана, и Мануила, но ничего не говорят о родственных отношениях между ними. Слуга[111] и друг Василия II Мануил Комнин, часто упоминаемый в истории под именем Эротик, был родоначальником семьи. Он оставил двух сыновей, Исаака и Иоанна.

Восхождение своего дома к высотам начал Исаак[112]. Он прославился в войне с турками, и когда, устав от владычества Михаила Стратиотика, полководцы азиатской армии восстали, василевсом они в 1057 г. провозгласили его[113]. После двух лет царствования Исаак по малоизвестным причинам отошел от власти[114]. Он предложил корону своему брату Иоанну, который был куропалатом и великим доместиком[115]. Тот был женат на Анне Далассине, дочери одного из высших чиновников Италии, которая родила ему восемь детей: Мануила, Исаака, Алексея, Адриана, Никифора, а также Марию, Евдокию и Феодору. Анна Далассина тщетно пыталась убедить мужа принять власть, которую ему предлагают. Она напоминала ему об опасностях, какие в Византии грозили членам любой семьи, когда-либо обладавшей властью: как потенциальные претенденты на престол они всегда вызывали подозрение у царствующего василевса. Все старания оказались напрасны, и куропалат отказался наследовать брату[116], притом что нет никаких объяснений этого бескорыстия, необычного во времена, когда верховной власти вожделели все. Тогда Исаак Комнин выбрал преемником Константина Дуку. Некоторое время существовала причудливая ситуация, которую мы знаем очень плохо. Исаак как будто передумал отрекаться от власти, и только когда Пселл добился провозглашения Константина, василевс решился удалиться в Студийский монастырь, где вскоре умер[117].

У нас нет никаких сведений об истории Иоанна Дуки и его семьи в царствование Константина. Вриенний указывает только, что новый василевс неизменно выказывал величайшее уважение предшественнику и его брату[118]. Иоанн Комнин умер вскоре после Константина, несомненно, во второй половине 1067 г.

Анна Далассина осталась одна с восемью детьми на руках. Мы точно не знаем, сколько лет тогда было Алексею. Зонара[119] говорит, что в 1118 г. ему было семьдесят, откуда следует, что в 1067 г. ему было девятнадцать. Но Анна[120], рассказывая о походе византийцев на турок в 1070 г., пишет, что к тому времени ее отцу было четырнадцать лет. Думаю, надо исходить из возраста, указанного к моменту смерти, — такая гипотеза более правдоподобна и к тому же делает другие события более вероятными. В таком случае не придется допускать, что главнокомандующим греческими войсками Алексей стал в двадцать два года. Какими бы ни были его таланты, мне это представляется маловероятным[121].

Смерть Иоанна Комнина вынудила Анну Далассину играть решающую роль в воспитании детей. Эта женщина, которой предстояло оказать очень сильное влияние на судьбу сыновей, была любопытной личностью. У нас мало сведений о ней, но все данные, какие мы можем собрать, говорят о том, что большой ум и перворазрядные политические способности она ставила на службу громадному честолюбию. Она так никогда и не утешилась после утраты императорской короны, возложить которую ей на голову следовало бы только мужу, и навсегда сохранила глубокую ненависть к Дукам, которые эту корону у нее похитили[122]. Всю жизнь Анна Далассина пыталась вновь обрести утраченную возможность; наконец одному из сыновей удалось достичь той самой власти, которая была предметом всех ее мечтаний.

О воспитании и школах в Византии мы не знаем почти ничего. Несомненно, Алексей должен был получить образование, аналогичное тому, какое через несколько лет дали Константину, сыну Михаила VII. Феофилакт, который был учителем юного принца, сообщает, что физические упражнения, верховая езда, охота, тренировки с копьем и луком чередовались с обучением истории и с умственными упражнениями, пригодными для того, чтобы облагораживать речь и развивать ум[123]. Но это очень неопределенные данные. Среднее образование в Византии должны были давать довольно хорошее, коль скоро «Пселл, когда учился в школе, знал наизусть всю "Илиаду" и мог объяснить в ней просодию, тропы и все образные выражения»[124]. Позже Алексей, видимо, прошел курс той высшей школы в Константинополе, которая сверкала тогда ярким блеском и привлекала отовсюду в столицу империи молодых людей, жаждущих знания. Пселл, который в те времена был одним из самых просвещенных и знаменитых преподавателей, хвалился, что среди его учеников есть арабы, кельты и даже один вавилонянин[125]. Несомненно, именно там Алексей вместе с необходимыми философскими и богословскими познаниями усвоил столь выраженное пристрастие к религиозным дискуссиям, которое позже побуждало его лично дискутировать с еретиками.

Но это только гипотезы; однако что бесспорно, так это результат, которого добилась мать Комнинов. Ей удалось сделать из своих сыновей Исаака и Алексея — я говорю лишь о тех, за чьей политической карьерой мы можем проследить, — людей, которые неизменно выказывали умение выполнить задачу, продиктованную тем высоким положением, какого они сумели достичь. Это наглядно показывает, какое влияние на их формирование оказала мать, какой авторитет Анна сумела сохранить у них впоследствии. В первые годы царствования Алексей предоставил ей просто неограниченные полномочия.

Анна Комнина сохранила для нас текст хрисовула, каким новый василевс жаловал Анне Далассине регентство. Вся преамбула этого акта — не более чем длинное изъявление благодарности сына матери, и всемогущий василевс, Изапостолос[126], в конце восклицает, что он и мать — прямо-таки одна и та же душа в двух телах[127]. В то время империя попала под власть женщины, и, чего в Святом дворце очень давно не видели, эта женщина совершила при дворе реформы и ввела почти монастырские обычаи[128] вместо распущенности, какая были в чести уже много лет. В то время Анна Далассина осуществила мечту, какую лелеяла очень давно, и смогла несколько лет наслаждаться властью и считать себя всемогущей василиссой; как и у императора, у нее была печать, на которой вырезали слова: «Боже, защити Анну I Далассину, мать василевса»[129]. Но ее триумф был лишь скоротечным, сохраняться ее влиянию довелось недолго, и она сама печально завершила жизнь в большом Пантепоптском монастыре.

После смерти мужа Анна Далассина примкнула к партии василиссы Евдокии Макремволитиссы, своей родственницы[130], и Романа Диогена[131]. Ее поведение, несомненно, объяснялось ненавистью к Дукам, которых Роман как раз отстранил от опеки над юными василевсами. Мать Комнинов оказалась тогда в большом фаворе и выдала дочь Феодору за одного из сыновей Романа Диогена — Константина. Должно быть, это был политический брак с целью закрепить положение семьи Комнинов, ведь Константин как будто имел очень дурную репутацию, на что намекает Вриенний[132].

Комнины пользовались тогда при дворе большим доверием; старший, Мануил, был поочередно назначен протостратором[133], потом командующим Восточной армией[134] и за успехи в войне с турками получил титулы протопроедра и куропалата[135]. Если верить Зонаре, Мануил своими успехами якобы внушил подозрения василевсу[136]. Проверить это утверждение очень трудно — как его согласовать с поведением Алексея, который вскоре после смерти Мануила попросил императора принять его на службу[137]?

Переворот, который совершил кесарь Иоанн Дука в пользу Михаила VII, разрушил всё строение, возведенное Анной Далассиной. Падение Романа Диогена на время лишило Комнинов фавора. Мать Алексея сохранила верность свергнутому василевсу. Вопреки опровержению Вриенния она, должно быть, продолжала переписываться с низложенным императором[138]. Подвергшись за это преследованиям[139], она была изгнана с детьми на один из Принцевых островов[140]. Изгнание Анны Далассины продлилось недолго — вскоре ее призвали обратно и вернули в милость. Тогда Михаил VII женил Исаака Комнина, ставшего старшим после смерти брата, на Ирине, дочери одного из аланских князей и двоюродной сестре василиссы Марии — дочери Баграта IV, царя Армении[141].

Как объяснить этот внезапный перелом событий? Известно, что Роман Диоген, освободившись из турецкого плена, обосновался в Малой Азии и начал гражданскую войну с партией, которую возглавляли Михаил VII и кесарь Иоанн Дука[142]. А ведь у Комнинов в Пафлагонии были значительные владения[143]; их сторонники могли предоставить Диогену существенную поддержку. Значит, одной из причин возвращения Комнинов в фавор был страх[144].

Кроме того, это повторное обретение милости произошло тогда же, когда стало расти влияние евнуха Никифорицы. Кесарь Иоанн Дука приблизил его к Михаилу VII как доверенного человека, Никифорица же обратился против собственного господина и сумел вытеснить его из фаворитов императора. После этого Дука удалился в Малую Азию[145]. А ведь Исаак Комнин был назначен командующим восточными схолами[146] как раз по удалении кесаря[147]. Между разными событиями не могло не быть тесной связи; к несчастью, об интригах, ареной которых тогда был Священный дворец, мы не знаем ничего[148].

До тех пор Алексей играл неприметную роль, и его биография сливалась с историей его семьи. Отныне будущий василевс сам примет активное участие в политических интригах. Боевое крещение Алексей получил под командованием брата[149]. Вриенний долго распространяется о возникших в то время всевозможных трудностях[150]. К войне с турками добавился мятеж Русселя де Байоля, одного из многочисленных норманнских вождей на византийской службе, попытавшегося стать независимым правителем в феме[151] Армениак[152]. Поход, предпринятый против мятежника, сложился для императорской армии неудачно, и Алексею, поскольку его брат Исаак попал в плен, пришлось сыграть некую роль. Если верить его дочери и зятю, он якобы сумел не допустить полного разгрома византийских войск, вызволил брата и даже одержал некоторые успехи в борьбе с турками. Молва об этих подвигах якобы обогнала обоих братьев на пути в Константинополь, и они, вернувшись в столицу, оказались в атмосфере энтузиазма и услышали восторженные возгласы населения[153].

Атталиат[154] и Скилица[155], списывавший с него, изображают события далеко не столь славными. Вилькен напрочь отвергает свидетельства Никифора Вриенния и Анны Комниной[156]. Однако я думаю, что часть рассказа обоих хронистов следует признать истиной, сделав большую скидку на преувеличение. Алексей в своем первом походе должен был показать военные таланты и обратить на себя внимание, ведь в противном случае было бы очень трудно объяснить, почему ему доверили столь важную командную должность, на которую, как мы скоро увидим, его назначили. Кроме того, в связи с этим назначением Атталиат[157] и Скилица[158] говорят об Алексее в таких выражениях, которые побуждают предположить, что он уже зарекомендовал себя.

В результате событий, о которых мы только что говорили, ситуация в империи лишь ухудшилась, и Руссель де Байоль только что провозгласил василевсом родного дядю Михаила VII — опального кесаря Иоанна Дуку. Евнух Никифорица, в то время всесильный, благодаря помощи турок сумел взять верх над мятежниками, и кесарь, чтобы избежать наказания, добровольно облачился в монашескую рясу[159]. Остался самый опасный противник, Руссель: жена выкупила его у турок, и он еще держался в феме Армениак[160]. Один из самых знаменитых византийских полководцев того времени, Никифор Вриенний, отец историка, потерпел от мятежника тяжелое поражение[161]. Именно тогда Алексею было поручено возглавить новый поход на Русселя де Байоля[162]. Михаил VII назначил Комнина стратопедархом[163], но из-за скудости императорских финансов войско ему предоставили лишь очень малочисленное[164].

Таким образом, Комнин выступил в поход в худших условиях. Возможно, в поведении императора нужно видеть следствие интриг Никифорицы. Избавившись от Иоанна Дуки, логофет мог видеть угрозу своему влиянию только в популярности Комнинов. Союзные императору, оба брата обладали значительным авторитетом. А ведь Атталиат говорит, что как раз в момент, когда Алексею было поручено командовать походом на турок, евнух попытался удалить от императора его мать и родственников[165], чтобы, несомненно, не осталось никого, кто мог бы затмить его самого. Кроме того, мы обнаруживаем, что Анна Далассина пыталась помешать Алексею принять командование, предложенное ему[166]; и, наконец, назначение Исаака Комнина на пост δούξ [дуки (греч.)] Антиохии на самом краю азиатских владений[167] совпало с отправкой Алексея в одну самых отдаленных фем восточной границы. Яне стану настаивать, что у логофета был тайный замысел избавиться от обоих братьев, мешавших осуществлению его амбиций, и обвинять его, что он намеренно хотел их сжить со света, не давая им войск, но как минимум могу сказать, что, удаляя Исаака и Алексея Комнинов из Константинополя, Никифорица отсылал подальше двух потенциальных соперников и в то же время обрекал их лишиться популярности после почти заведомого поражения — во всяком случае, одного из них.

Планы евнуха, если таковые были, потерпели провал благодаря ловкости молодого стратопедарха, сумевшего компенсировать малочисленность войск мудрой тактикой. Не давая боя, Алексей смог при помощи нескольких искусных операций отсечь Русселя де Байоля и его сторонников от поставок провизии[168]. «К внезапной развязке привело неожиданное событие: Руссель, узнав о появлении на землях империи сельджука Тутуша, или Тутаха, во главе значительных сил, попросил его о союзе. Тутуш сделал вид, что согласен; но, поскольку его убедили хитрые послания Алексея, он завлек Урселя под предлогом личной встречи к себе в лагерь только затем, чтобы захватить в плен. Когда разоруженные франки, оставшись беззащитными, заняли пиршественные места, их схватили и связали. Урсель в цепях был выдан Алексею. Все франки, рассредоточенные в Романии, сложили оружие»[169].

Подлинным рассказам, впрочем, не очень интересным, какие Анна Комнина и Вриенний оставили о переговорах Алексея с жителями Амасии, можно судить о ловкости, с какой будущий василевс уже тогда вел политические интриги. Лишь преодолев тысячу препятствий, стратопедарх смог завершить поход и доставить своего пленника в Константинополь через Малую Азию, целиком охваченную восстанием. Алексей сумел привнести в свою победу умеренность и не побоялся помочь Русселю в тюрьме, куда его заключил император[170].

Успехи, каких в то же время добился Исаак Комнин в управлении Антиохией, лишь укрепили репутацию и популярность обоих братьев.

Только что описанные события пришлись на 1073 и 1074 гг.[171] О роли, какую Алексей играл в следующие годы, мы с уверенностью не знаем ничего. Империя переживала тогда жестокий кризис. Мы только что говорили о событиях в Малой Азии; не спокойней был и запад. Восстали все славяне западных фем[172]; италийские норманны, раззадоренные успехами, с каждым днем делались опасней и уже появились на берегах Далмации. На Дунае волновалось население пограничных городов, а печенеги в ходе одного из вторжений дошли до стен Константинополя[174].

Своей алчностью евнух Никифорица вызвал всеобщее недовольство[175]. Скупка зерна, которую он организовал, привела к страшному голоду[176]. В то же время, поскольку великий логофет исчерпал финансы империи, у василевса больше не было денег, чтобы платить солдатам, и вспомогательные войска Адрианопольской области бунтовали, требуя жалованья[177].

Это общее недовольство скоро проявилось в мятеже войск Запада, провозгласивших василевсом своего полководца Никифора Вриенния[178], тогда как через несколько месяцев[179] солдаты азиатской армии, вожди сената и знати объединились вокруг другого полководца — Никифора Вотаниата, которого приветствовали как императора в Ираклии[180].

Во время этих событий Алексей хранил верность Михаилу VII. Комнин в то время был одной из известнейших фигур в Византии. Его военные таланты и успехи, престиж его дяди Исаака, одного из последних полководцев, чьи победы прославили империю, — все это способствовало его выдвижению на первый план. Его положение было настолько видным, что мы сейчас узнаем, как Дуки и сама императорская семья старались с ним породниться.

Удалившись после своего мятежа в монастырь, кесарь Иоанн Дука вовсе не отошел от политики; сам его уход, не давая активно участвовать в событиях, позволял ему более здраво судить о вещах и людях. Дука угадал, какую роль сыграют Комнины, и с тех пор пытался породниться с этой семьей. Поскольку его старший сын Андроник был на пороге смерти, кесарь хотел обеспечить своему дому сильную поддержку и счел, что лучше всего выбрать для этого Алексея. Несомненно, в уединении политическая ненависть кесаря улеглась; с согласия невестки он задумал связать свою семью с семьей Комнинов путем брака своей внучки Ирины с Алексеем, овдовевшим после смерти первой жены из рода Аргиров[181].

Этот план, предполагавший объединение двух из самых могущественных семейств византийской аристократии и слияние в будущем их интересов и прав, имел в высшей степени политический характер и, естественно, поначалу встретил общее сопротивление. Алексей, похоже, сразу же понял все его преимущества и очень активно поддержал его. Сначала ему надо было преодолеть сопротивление матери, у которой ненависть к фамилии Дук в данном случае мешала осознать политические интересы собственного дома. Против этого брачного плана выступил и василевс Михаил VII. Он, несомненно, действовал под влиянием своего брата Константина, который, сознавая слабость императора и империи, опасался, что союз Комнинов и Дук может создать угрозу для его семьи, и пытался обеспечить поддержку первых своим родичам, женив Алексея на своей сестре Зое[182].

Ловкость кесаря Иоанна Дуки и его невестки в конечном счете преодолели все эти препятствия. Анна Далассина уступила, и сам император был вынужден дать согласие в результате ссоры, которая произошла между его братом и Алексеем во время осады Константинополя сторонниками Вриенния в ноябре 1077 г.[183] Багрянородный Константин не смог простить соратнику, отразившему врага, успеха, к которому не был причастен он[184]. Свадьбу сыграли, должно быть, в последние месяцы 1077 г. или в начале 1078 г.

Во время этих интриг и вспыхнул мятеж Вриенния. Михаил VII поручил Алексею защищать империю от мятежника и дал ему в подкрепление Русселя де Байоля, освобожденного по этому случаю из тюрьмы.

В поддержку Вриенния, семья которого была родом из Адрианополя, поднялась вся Фракия. Он, как мы сказали, потерпел неудачу при наступлении на столицу и после этого отступил к Афире[185]. Алексей преследовал его и одержал близ этого города победу над мятежниками[186]. Но к тому времени измена Азиатской армии осложнила положение василевса, который, оказавшись меж двух врагов, был вынужден ограничиться защитой Константинополя; малонадежной была и сама столица, где Вотаниат насчитывал немало сторонников[187].

Алексей попытался организовать оборону Константинополя, но малодушие Михаила делало всего его усилия напрасными. Тогда Комнин посоветовал императору отречься в пользу его брата Константина. Последний не выказал никакого желания принимать власть в столь опасных обстоятельствах и, отказавшись от пурпура, одним из первых изъявил покорность Вотаниату. Алексей последовал его примеру[188], и Вотаниат без боя овладел столицей[189]. 1 апреля 1078 г. новый василевс на императорском дромоне пересек Босфор и вступил в город Константина.

Тем временем Михаил VII укрылся в Студийском монастыре и, по иронии истории, столько раз проявлявшейся в Византии, был принят там собственным дядей — кесарем Иоанном Дукой, удалившимся туда после своего мятежа[190]. Должно быть, между дядей и племянником состоялась столь же насмешливая беседа, как во время аналогичной встречи между Романом Лакапином и сыновьями, о которой рассказывает Лиутпранд[191].

Подчинение Алексея, который, как мы видели, командовал войсками в Константинополе, особо упростило признание Вотаниата в качестве василевса. Новый император не проявил неблагодарности. Он доверил Комнину пост великого доместика схол[192] (это была одна из важнейших должностей в империи; Бодин ставит ее непосредственно после должностей деспота и севаста[193]) и в то же время пожаловал титул нобилиссима[194]. Кроме того, Вотаниат поручил Алексею командовать походом на своего соперника Вриенния, который, опасаясь козней обоих фаворитов нового императора, славян Борила[195] и Германа, отказался вступать в переговоры[196].

На стороне Вриенния была большая часть западных войск. Императорская армия включала части с Крита[197], турок[198], хоматинцев[199], франков и «бессмертных» — корпус, недавно созданный Михаилом VII[200]. Вриенний обосновался во Фракии. Алексей встретил армию мятежников на берегах Халонгиоса [Хальмироса], совсем рядом с Каловарией; он одержал полную победу и захватил Вриенния в плен[201].

После победы великий доместик направился к Константинополю во главе победоносных войск. Но Священный дворец встревожило появление столь близко к столице, где Вотаниат еще прочно не утвердился, полководца, со стороны которого можно было ожидать каких-нибудь внезапных акций, и победителю запретили вступать в город. Алексей получил приказ немедленно возвращаться на театр военных действий и идти на союзника Вриенния, Василаки, занявшим Фессалоники во главе частей из Иллирии и Болгарии, к которым примкнули варяги[202]. Историк Вриенний не скрывает, что Алексей был недоволен, увидев, что его встретили так холодно и что ни он, ни войска не получили наград, на которые, по его мнению, имели право. Тем не менее он подчинился и, простояв несколько дней под Константинополем, удалился вместе с армией.

Сначала великий доместик направился к Адрианополю, потом он должен был подняться вверх по долине Арды и пересечь склоны Родоп. Форсировав Вардар, он встал лагерем между Веррией[203] и Фессалониками. Армия двинулась этой горной и трудной дорогой, несомненно, потому, что область, по которой шла более прямая и простая дорога из Константинополя в Фессалоники через Серры, была охвачена восстанием. Может быть, Алексей также надеялся застать врага врасплох, произведя переход скрытно. Обе армии встретились на берегах реки Галлико, впадающей в Салоникский залив. Алексей и в этот раз одержал победу. Василаки бежал в Фессалоники, за ним погнались императорские войска, и он в этом городе был захвачен в плен[204]. После этого Комнин направился обратно в Константинополь, следуя берегом. Близ Филипп[205] он встретил посланцев Вотаниата, которые и нанесли Василаки то же увечье, что и Вриеннию.

Подойдя к Константинополю, Комнин смог пройти в город и получил от василевса в награду за услуги титул севаста[206]. В столице он пробыл недолго, так как Вотаниат вскоре возложил на него миссию замирить Фракию, которую он только что подчинил и куда постоянно вторгались печенеги. Комнин сумел снискать популярность во всей области, которой ему было поручено управлять[207].

Теперь я должен описать целый ряд дворцовых интриг, в которых были замешаны Комнины и которые оказали принципиальное влияние на судьбу Алексея. К несчастью, сведения о них дают только Анна Комнина и Вриенний, так как Зонара этих фактов почти не касается, а в словах зятя и дочери Алексея отделить правду от лжи очень трудно.

Как и правление Михаила VII, правление Вотаниата вызывало общее недовольство. Никифор был человеком пожилым и дал возможность властвовать двум фаворитам — Борилу и Герману. Чтобы приобрести сторонников, император в первые дни царствования пошел на такие щедроты, что опустошил казну; тем самым он утратил самое надежное Средство воздействия, какое бывает в распоряжении государя[208]. Несомненно, именно из-за этой скудости государственных финансов Вриенний отмечает как важную заслугу Алексея тот факт, что тот покорил провинции, на которые были наложены подати[209].

Нехватка денег вызвала сначала мятеж варягов, о котором говорит Атталиат[210]. Оба фаворита вскоре стали непопулярными, после того как перестали раздавать деньги. Скилица сообщает, что они сделались ненавистны вождям сената[211]; а ведь сенат, как мы видели, во многом способствовал успеху мятежа Вотаниата. Кроме того, чувства народа должны были оскорбить два поступка императора — отстранение сына Михаила VII от власти и третий брак василевса.

При вступлении на престол Вотаниат не сделал сына предшественника соправителем. Г-н Рамбо показал, как прогрессировала с IX в. у византийцев идея легитимности[212]. Последние узурпаторы — Никифор Фока, Иоанн Цимисхий, Роман Диоген — по меньшей мере делали вид, что уважают маленьких василевсов и выступают просто как их опекуны. А Вотаниат порвал с этой традицией и, не удаляя от себя Константина, сына Михаила VII, соправителем его не сделал[213]. Такой образ действий должен был, конечно, возмутить общественное мнение, для которого Вотаниат был не более чем узурпатором[214].

К этому недовольству добавилась враждебность духовенства, которое Вотаниат оттолкнул своим поведением. Василевс при восшествии на престол короновался вместе с женой Верденой, на которой был женат вторым браком. После ее смерти он решил жениться еще раз. Он долго колебался, выбирая между матерью и женой предшественника, и, наконец, женился на Марии, жене Михаила VII[215]. Этот брак должен был вызвать в Византии, особенно среди духовенства, настоящий скандал. Никифор женился на женщине, муж которой был еще жив, — значит, этот брак был явным прелюбодеянием.

К тому же Вотаниат заключил третий брак, а ведь известно, как враждебно греческая церковь относилась к союзам такого рода. Вот в каких выражениях говорит об этом в одной из новелл Константин VII Багрянородный: «Несомненно, отцы церкви их терпели, но как скверну, ώς ρύπασμα; в их времена еще не отринули всякую стыдливость. Зло не было всеобщим. Но теперь, когда бесстыдство не стеснено ничем, теперь, когда воображают, что в этих браках нет ни неприличия, ни позора, эту мерзость следует исторгнуть, как выметают мусор, если вместо того, чтобы быть брошенным в угол, он оказывается разбросан по всему дому»[216]. После этого легко понять, какое впечатление брак Вотаниата произвел не только на духовенство, но и на византийский народ, столь живо воспринимавший все, что касалось религии.

К этим разным причинам недовольства надо добавить и раздражение армии. Его проявлениями были мятеж варягов, о котором мы недавно говорили, и ропот в азиатских легионах, когда командовать ими назначили евнуха Иоанна[217]. Вотаниат, как ясно видно из фактов, подпал под влияние гражданской партии. Неумелость его советников, которые презирали полководцев и инициировали целый ряд мер, оскорбительных для последних, лишь усилила враждебный настрой армии. Мы видели, что Алексею после победы над Вриеннием запретили вступать в Константинополь. Через недолгое время одного из самых знаменитых мужей Византии, славного происхождением и занимавшего высокое положение, Георгия Палеолога, не пустили в императорский дворец[218].

Еще одним признаком общего недовольства стал мятеж Никифора Мелиссина, поддержанный войсками в Малой Азии.

Алексей очень искусно сумел извлечь выгоду из этой ситуации. Он был на хорошем счету у Вотаниата, но его боялись министры, страшась, что его влияние перевесит их влияние, и опасаясь за свой престиж в армии. Солдаты любили этого молодого полководца, который, победоносный с самого первого похода, так часто с успехом водил их в бой с турками и лишь недавно еще раз одержал победу в походе против претендента на престол. Эту популярность наглядно выразили возгласы, какими приветствовали Комнина, когда он привел войска в Азию, чтобы передать командование ими евнуху Иоанну, которому было поручено подавить мятеж Никифора Мелиссина. Все солдаты просили молодого великого доместика быть их командиром и вести их в бой[219].

В то время как на стороне Комнина была армия, его брак обеспечил ему благосклонность Дук и немалой части знати. А Дук поддерживало духовенство, которому их дом недавно дал знаменитого патриарха — Иоанна Ксифилина[220]. Таким образом, Алексей Комнин возглавлял очень сильную партию, и хорошо понятно, что он внушал недоверие обоим министрам[221], видевшим в нем потенциального соперника: ведь, как хорошо сказано, «в Византии любой хорошо заметный человек немедленно вызывал подозрение, что зарится на пурпур, даже если он не помышлял об этом»[222]. Чтобы противостоять этой неприязни со стороны фаворитов, которая могла стать опасной, Алексей искал покровительства. События, о которых у нас теперь пойдет речь, должно быть, произошли после возвращения Исаака Комнина из дуката Антиохии[223].

Породнившись благодаря браку с императрицей, Исаак сумел привлечь ее на свою сторону и на сторону брата. В глазах василиссы Марии оба Комнина были поборниками легитимности и выступали как защитники прав сына Михаила VII; они ей напомнили о правах Дук на корону и показали, что вслед за последними легитимные притязания на трон могут иметь только Комнины[224]. Анна Далассина не осталась в стороне от маневров сына, но ясно понять, какую роль играла она, мы не можем[225]. В то время был организован целый ряд интриг, в которых важную роль сыграли женщины, чиновники императрицы, евнухи гинекея, привлеченные на сторону Алексея[226]. Результатом их ухищрений стало усыновление Алексея императрицей[227].

Это был очень ловкий ход, потому что отныне права сына Михаила VII оказывались воедино связаны с правами Комнинов. В то же время Алексей обеспечил себе сильную поддержку и благодаря этому усыновлению некоторым образом вошел в императорское семейство, единственными законными представителями которого в глазах византийцев были Мария и Константин. То есть отныне существовала партия легитимности, противостоявшая партии узурпации, которую представляли Вотаниат и его фавориты. Кроме того, Алексей, вхожий во дворец, мог через Марию узнавать обо всем, что там замышлялось.

Что в этих обстоятельствах двигало императрицей? Было ли для нее главным сохранить права сына? Или же та, которую Анна[228] описывает как прекраснейшую женщину своего времени, более прекрасную, чем статуи Фидия, красота которой внушила Вотаниату старческую страсть, не устояла и прониклась более нежным чувством к великому доместику схол? Не хотела ли она сыграть при нем роль Феофано при Цимисхии? Дать ответ невозможно; но роль, какую, как мы увидим, сыграли служащие гинекея, описанного Анной как вместилище порока[229], колебания, какие позже испытает Алексей в связи с коронацией жены, слухи, ходившие тогда в Константинополе о его связях с Марией и упомянутые Анной затем, чтобы их опровергнуть, — всё это позволяет строить гипотезы, хоть и не доказывает их правильность.

Ускорил события один шаг, предпринятый Вотаниатом. Немолодой и бездетный василевс задумал выбрать наследника. Общественное мнение склонялось к тому, чтобы выбор пал на одного из Комнинов[230]; но, несомненно, по наущению министров, Никифор как будто решил усыновить одного из родственников — уроженца Малой Азии Сина дина[231]. Императрица не скрыла раздражения этим замыслом, ущемлявшим права и её и сына, и ее союз с Комнинами стал еще тесней.

В дальнейшем Вотаниат не проявлял интереса к интригам, которые плелись вокруг него. Борьба шла между обоими фаворитами с одной стороны, и Комнинами — с другой. Министры пытались очернить Алексея в глазах императора, толкуя поступки великого доместика в невыгодном свете. Опасаясь в случае неудачи быть обвиненным в измене и, несомненно, не желая воевать с собственным зятем, Алексей отказался командовать походом на Никифора Мелиссина[232]. Попав с того дня под подозрение, Комнины знали, что им не доверяют. С тех пор они старались никогда не появляться во дворце вместе. Когда их обоих пригласили к столу василевса, они решили, что настал их последний день. Разговор зашел всего лишь о взятии Кизика турками и о том, как вернуть эту крепость. Вотаниат, проявив крайнюю слепоту, возложил заботу об этом на Алексея. Теперь великий доместик мог дать войскам, которыми командовал, приказ сосредоточиться совсем рядом со столицей. Он воспользовался случаем, чтобы развеять тревоги, которые министры возбудили у василевса[233]. Видя, что их влияние, с которым, несомненно, боролось влияние императрицы, неспособно погубить Комнинов в глазах Вотаниата, фавориты последнего задумали захватить обоих врагов врасплох и выколоть им глаза[234]. В Византии это был эффективный и надежный способ срывать планы претендентов на престол.

Императрица предупредила Алексея и его брата о намерениях министров. При этой вести Комнины решили поторопить события. Получив предостережение о грозящих им опасностях среди ночи, они немедленно бросились в бегство, хотя сосредоточение военных сил должно было завершиться только через три дня, в Чорлу на Адрианопольской дороге[235]. Дело было ночью в воскресенье на сыропустной неделе (14 февраля 1081 г.)[236]. Комнины сразу же предупредили своих главных сторонников — норманнского вождя Умбертопула и Бакуриани, одного из византийских полководцев, которому Алексей обещал должность великого доместика, пока занимаемую им самим. Заговорщики достигли квартала Влахерны, где поднялись в один из императорских дворцов; там же находились императорские конюшни. Беглецы взяли лошадей, в которых нуждались, а остальным перерубили скакательные суставы, чтобы не допустить погони[237].

Судя по рассказу Анны, Комнины ничего не готовили заранее. Думаю, повествование «Алексиады» тут надо воспринимать критично. Анна хотела доказать, что отец восстал только из необходимости; весь ее рассказ тенденциозен. Конечно, Комнины давно решили свергнуть Вотаниата; в крайнем случае можно допустить, что они были вынуждены бежать несколько раньше (на три дня по отношению к дате сбора войск). Но как поверить, что им хватило ночи, чтобы привлечь на свою сторону таких людей, как Бакуриани и Умбертопул?

Мне это кажется неправдоподобным. Самые меры, которые, как мы увидим, были приняты, показывают, что заговорщики действовали сообща с кесарем Иоанном Дукой, который покинул монастырь и удалился в свои земли.

Сначала беглецы достигли монастыря Космидион[238], куда удалилась жена кесаря[239]; это они, несомненно, сделали затем, чтобы через нее предупредить мужа. Если верить Анне Комниной, Алексей встретил в монастыре Георгия Палеолога, пришедшего туда случайно, и убедил его присоединиться к ним. Эту версию невозможно принять, если учесть то, что автор «Алексиады» говорит несколько далее. В самом деле, Анна описывает дело так: у Палеолога, опять же случайно, была при себе большая часть его богатств[240]. Я очень склонен полагать, что Палеологу было поручено подготовить все для бегства Комнинов: само его присутствие в монастыре Космидион рядом с женой кесаря, похоже, говорит о том, что во всем этом деле он был агентом Дук[241].

Заговорщики добрались до Чорлу, назначенного местом сбора войск. Именно туда приходили их сторонники. Одним из первых был кесарь Иоанн Дука; он привел с собой турецкий отряд, который встретил по дороге и взял на жалованье. Привел он также, что было еще более ценной помощью, конвой одного императорского сборщика налогов, который вез в Константинополь сумму, собранную в его округе[242].

К войскам, которые Алексей собирал якобы ради возвращения Кизика, вскоре стали присоединяться местные жители — во время пребывания в этой провинции, о котором мы говорили, он сумел обрести там сторонников. Только жители Адрианополя, не простившие ему участи Вриенния, сохранили верность Вотаниату.

Собравшись, мятежники, видимо, не сразу смогли решить, что делать. Возможно, возникло соперничество между их вождями. Во всяком случае, они не провозгласили немедленно одного из них василевсом. Анна Комнина, единственная, кто приводит подробный рассказ о происходивших тогда событиях, на этот счет не сообщает ничего. Из ее рассказа мы только узнаем, что из Чорлу заговорщики двинулись к Афире и Схизам в направлении Константинополя. Они стали лагерем в Схизах.

Судя по недомолвкам, какими полон рассказ Анны, очень похоже, что на какой-то момент возникло соперничество между сторонниками Алексея и сторонниками его брата Исаака. Автор «Алексиады» описывает бескорыстие отца и дяди, отказ обоих принимать корону. Думаю, и здесь ее рассказ нельзя воспринимать иначе чем с оговорками. Дуки вели активную кампанию в пользу своего союзника; в конечном счете разные партии пришли к соглашению, и их выбор пал на Алексея. Согласно штатному церемониалу «его облачили в знаменитые пурпурные сандалии, красные campagia с вышитыми золотыми орлами, инсигнии верховной власти». Потом Дуки подали толпе знак скандировать: «Долгую жизнь Алексею Августу, долгую жизнь непобедимому императору, хранимому Богом»[243].

В то время как во Фракии происходили эти события, Вотаниат не предпринимал ничего, чтобы защититься. Бегство Комнинов, о котором он узнал той же ночью, когда они покинули столицу, как будто повергло его в ступор и лишило всякой смелости. Мать и жены мятежников укрылись в Просфугионе[244], убежище при святой Софии. Анна Далассина и ее невестки согласились покинуть свое укрытие только взамен данного на кресте обещания, что им не сделают никакого зла[245]. Никифор, желая сохранить их в качестве заложниц, велел заключить их в Петрийский монастырь[246], где вскоре к ним присоединилась и жена кесаря[247].

Положение василевса особенно осложнилось из-за мятежа азиатских войск под руководством Мелиссина, оставившего в его распоряжении только столичные войска — варягов, англичан и немцев[248]. Анатолийский претендент приблизился к Константинополю и в тот самый момент, когда Алексея провозгласили императором, стоял лагерем в Дамалисе[249], напротив столицы. Узнав о мятеже шурина, Мелиссин предложил ему поделить империю: один возьмет Восток, другой — Запад[250]. Комнин не намеревался делить империю; но поскольку категоричный отказ был бы опасен и мог привести к сближению между Вотаниатом и Мелиссином, Алексей постарался затянуть переговоры до тех пор, пока не станет хозяином Константинополя[251]. Поэтому он немедля двинул войска на столицу. Армия Комнина появилась под Константинополем в последние дни марта 1081 г.

Василевс еще был вправе надеяться, что стены Константинополя позволят ему долго оказывать сопротивление; однако его сопернику помогла случайность. Алексей хорошо знал, что укрепления Константинополя взять приступом трудно, потому что в свое время защищал их; он не рассчитывал захватить город при помощи регулярной осады. Но он сумел вступить в переговоры с командиром немцев, охранявших Харисийские ворота[252].

«Рано утром в назначенный час Комнины атаковали назначенную точку напротив башни, охраняемой немцами. Сначала защитники наружной стены обстреливали осаждающих и успешно не подпускали их к стене; но поскольку немцы из башни в свою очередь стреляли по защитникам, тем пришлось отступить, так как они не могли одновременно противостоять осаждающим и выдерживать обстрел со стороны тех, кто находился за ними и над ними. Тогда осаждающие по лестницам взобрались на стену и разбили запоры ворот (наружной стены), чтобы впустить остальных сторонников Комнина. При виде этого защитники наружной стены обратились в бегство. И сторонники Комнина заняли наружную ограду и открыли ворота»[253]. Харисийские ворота дали Алексею выход «на главную улицу города и вывели его непосредственно на площадь Шести холмов, на командные высоты — к церкви Святых Апостолов, Филадельфиону и форуму Тавра»[254]. Ворвавшись в город, войска узурпатора встретили мало сопротивления; но поскольку они состояли из разношерстных элементов, сплоченности и дисциплины им недоставало[255], то они едва не упустили успех. Пройдя через ворота, они сразу рассыпались по главным улицам[256]. С Константинополем обошлись как с завоеванным городом. Богатые конторы купцов, где складировались товары со всего света, шелк, доставленный из Китая, пряности и слоновая кость, присланные из Индии, драгоценные камни с персидских гор, жемчуг, ткани, богатое шитье, ковры — все было разграблено. Повсюду убивали, грабили, резали. К солдатам присоединились подонки из местного населения[257]; весь день на улицах Константинополя происходили отвратительные сцены, сопровождая взятие города[258].

Однако Комнины, войдя в город, прежде всего направились к Филадельфиону; но прежде чем вступить туда, на поле святого Георгия Сикеота[259], они остановились, не зная, продолжать ли путь к Священному дворцу или сначала найти мать и жен в монастыре, куда тех заперли. Пока они медлили, расстройство их войск усугублялось, так что горстка солдат, сохранивших верность Вотаниату, легко могла бы покончить с солдатами Алексея, рассеянными по городу. Борил, чтобы защитить дворец, уже расставил от форума Константина[260] до Золотой мили[261] варягов и хоматинцев[262]. Безучастность Вотаниата сделала все эти меры бесполезными. Прежде чем Комнины проникли в столицу, Никифор решил просить о помощи Мелиссина, предложив ему разделить между ними империю. Осуществиться этому плану помешал, заняв пролив, императорский флот, который Георгий Палеолог только что привлек на сторону Алексея[263]. После этого Вотаниат послал Палеолога, отца Георгия, предложить Алексею усыновление[264]. Сначала Комнины колебались, принимать или отвергать такое предложение; но, пока их решение еще не было принято, подоспел кесарь Иоанн Дука, который, уяснив ход событий, уверился в победе и отверг всякое соглашение. Армия Комнина была хозяйкой города, оставалось захватить только императорский дворец, «нечто вроде византийского Кремля, скопище церквей и дворцов и в то же время крепость»[265]. Меры, принятые Борилом, могли сделать решение этой задачи сложным и кровопролитным. Последнего боя избежали благодаря вмешательству патриарха, который по побуждению кесаря пришел к василевсу, чтобы убедить его отречься. Послушавшись этих советов, Никифор снял с себя императорское облачение и удалился в святую Софию[266], откуда вскоре его препроводили в Перивлептский монастырь, чтобы сделать монахом[267].

В Византии еще раз произошел переворот, но ему предстояло иметь для империи благие последствия и обеспечить на целый век стабильность императорской власти: «Все способы были хороши, — сказал Монтескье, — чтобы прийти к власти: императорами становились при помощи солдат, духовенства, сената, крестьян, населения Константинополя и других городов»[268]. Алексей Комнин пришел к власти потому, что он сумел или ему повезло объединить вокруг себя большинство представителей этих групп. Это и объясняет, почему он преуспел в том, в чем многие другие терпели неудачи.