Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Приложение Письмо Алексея графу Фландрскому

Долгое время на письмо Алексея графу Роберту Фландрскому ссылались, чтобы утверждать, что причиной первого крестового похода был призыв Востока к Западу. Это письмо распространилось широко и быстро, коль скоро через недолгое время после похода его уже знали Гвиберт Ножанский и Гуго Флерийский[1478], и оно есть в большинстве рукописей Роберта Монаха.

Вопрос подлинности «Эпистолы» стал очень спорным. Ссылки на авторов, рассматривавших этот сюжет раньше, можно найти в недавней статье г-на Хагенмейера[1479]. Мы займемся здесь лишь теориями авторов, писавших об этом в последнее время. Г-н Васильевский в статье «Византия и печенеги» посвятил изучению «Эпистолы» целое приложение. В 1880 г. он вернулся к этому вопросу, чтобы опровергнуть утверждения г-на Риана[1480]. Он сделал вывод, что письмо было подлинным, отправленным, по его мнению, в то время, когда на Алексея напали печенеги, — в 1091 г. Он полагает, что оригинал был написан на греческом языке.

Г-н Риан рассмотрел этот вопрос дважды: сначала — в издании «Подложного письма»[1481], а потом — в «Критическом перечне исторических писем крестоносцев»[1482]. Он считает, что: «1) "Epistola Alexii" — документ, который не был ни написан по-гречески, ни переведен с греческого, ни составлен на греческой земле; 2) что он состоит из нескольких частей, написанных на латыни, при помощи: а) фламандских данных; б) латинского каталога константинопольских реликвий, составленного на Западе, и в) проповедей Урбана II; 3) что он был сфабрикован либо в Северной Франции, в окрестностях Реймса, либо в Сирии, в лагере крестоносцев, и не Гвибертом Ножанским, а, возможно, Робертом Монахом; 4) что его распространяли в качестве excitatorium [ободрительного послания (лат.)], чтобы ускорить отъезд подкреплений, которых крестоносцы ждали в 1098–1099 гг.; 5) что фальсификатор, составивший его, хотел создать впечатление, что письмо датируется 1093 г.».

Г-н Г. Парис в «Ревю критик»[1483] допустил, что письмо было подложным. Он представил его творением монаха, но отверг авторство Роберта из Сен-Реми и отнес его написание к 1090 г. Г-н Папарригопулос тоже рассматривает это письмо как фальшивку[1484].

Наконец, г-н Хагенмейер недавно опубликовал превосходную работу, где постарался доказать, что письмо было сфабриковано по инициативе графа Фландрского, когда к этому князю прибыло посольство от Алексея, в 1088 г., в качестве excitatorium — чтобы упростить набор пятисот всадников, которых он должен был послать василевсу[1485].

Таково сегодня состояние вопроса, который мы намерены рассмотреть.

Мог ли Алексей просить помощи на Западе и, в частности, у графа Фландрского?

Г-н Риан[1486] на этот вопрос отвечает отрицательно. В этом мы не разделяем его точку зрения. Гвиберт Ножанский, который был связан с фландрским двором и получал сведения от приближенных графа[1487], сообщает, что к графу Роберту прибыло посольство от Алексея и что это посольство привезло письмо от василевса[1488]. Вместе с гг. Зибелем[1489] и Хагенмейером[1490] мы рассматриваем свидетельство Гвиберта как абсолютно достоверное. Он указывает свои источники, давая понять, что имеет отношение к делам Фландрии и ничуть не заинтересован придумывать факт, о котором говорит. Наконец, как отметил г-н Риан[1491], он находился в великолепном положении, дававшем возможность быть хорошо осведомленным, ведь Реймс в те времена был центром, куда стекались все сведения, поступавшие с Востока, прежде чем распространиться по Бельгии и по всей Германии.

Позволяют ли известные нам факты назвать тему этого письма и датировать его?

Похоже, это посольство от василевса стало следствием поездки графа Фландрского в Святую землю и его проезда через Греческую империю. Дата встречи Роберта и Алексея очень спорна. Г-н Васильевский предложил в качестве ее даты выбрать зиму 1088–1089 г.[1492] и предположил, что посольство приехало в 1091 г.[1493] Граф Риан счел, что посольства не было, а свидание обоих государей отнес к 1084 г.[1494] Коль скоро встреча Алексея и графа Фландрского состоялась в Эски-Загра после поражения при Дристре, если верить рассказу «Алексиады», то надо полагать, что свидание произошло в 1087 г. Эту дату принимает и г-н Хагенмейер[1495]. Иоанн Ипрский относит эту поездку к 1085 г.[1496] А ведь, с другой стороны, мы знаем, что эта поездка продолжалась два года[1497]. Эти сведения и данные из «Алексиады»[1498] достаточно согласуются, чтобы я без колебаний в качестве даты встречи принял последние месяцы 1087 г. Г-н Дитер, который перенял хронологию, предложенную г-ном Рианом, полагает, что свидетельство Анны принимать в расчет не надо. Это заблуждение, поскольку во всей этой части Анна следовала хронологическому порядку и очень хорошо осведомлена. Свои сведения она должна была получить от очевидца, несомненно, от Георгия Палеолога, судя по многочисленным и особым подробностям, какие она приводит о действиях этого полководца[1499].

Согласно этой гипотезе, граф Фландрский прибыл в Эски-Загра в последние месяцы 1087 г. Он заметил, в каком трудном положении находится империя, и пообещал Алексею прислать пятьсот всадников[1500]. А ведь мы знаем, что в тот период греческой армии недоставало кавалерии; именно потому, что ее не было, Татикий не смог воспользоваться своей победой в 1086 г.[1501] Так что обещанная помощь, вопреки мнению г-на Риана[1502], имела для греков большое значение.

Вернувшись к себе в государство, граф забыл о своем обещании или не спешил его исполнять. Алексей, положение которого, далекое от улучшения, продолжало ухудшаться из-за того, что империю атаковали на всех границах, несомненно, решил, не видя обещанного подкрепления, отправить посольство, чтобы напомнить о выполнении данного обещания, — вероятно, в 1088 или 1089 г. Посольство повезло графу письмо от Алексея, по обычаю, как это сделало и посольство к Генриху IV. Отправка этого письма едва ли преследовала другую цель, кроме как настойчиво просить о присылке обещанных пятисот всадников, и оно совсем не должно было призывать всех государей христианского мира освободить Константинополь.

Положение империи в 1088–1089 гг. было достаточно тяжелым, чтобы был смысл посылать письмо с просьбой о помощи, и возражение г-на Риана против даты, предложенной г-ном Васильевским, отпадает само собой[1504].

Может ли дошедшее до нас письмо быть тем самым, которое было написано по этому поводу?

В письме, дошедшем до нас, мы находим три разных части.

Первая содержит отдающее риторикой рассуждение о страданиях христиан Востока, а также не очень точное перечисление азиатских провинций[1505].

Во второй части[1506] мы находим точные и очень ясные сведения о трудном положении Греческой империи, оказавшейся меж двух захватчиков — турок и печенегов, и о завоеваниях турок в Малой Азии. Точность всех этих деталей бросается в глаза, если сравнить наш текст с «Алексиадой». Там есть все сведения, какие приводит Анна Комнина, вплоть до той подробности, что флот Чахи был построен греком[1507], а также данные о захвате Чахой островов Архипелага.

Приведенные таким образом сведения относятся к 1087–1089 гг. Мы нашли упоминание как о недавнем событии о захвате турками Хиоса и Митилены, отбитых у турок в 1092 г., согласно г-ну Риану[1510]. Исправление, предложенное г-ном Дитером, легко позволяет предположить, что этот захват случился как раз в 1088 г., потому что совершенно нс исключено, что Анна решила закончить рассказ о войне с печенегами, прежде чем начинать рассказ о мятеже Чахи[1511]. Г-н Риан опирался на данные Муральта[1512], но этот автор построил весь соответствующий раздел своей «Хронографии» только на основе текста Анны Комниной и допустил много ошибок. Нам кажется, что г-н Риан также ошибся, усмотрев во фразе «Nam et Propontidem qui et Avidus dicitur et ex Ponto juxta eamdem Constantinopolim in Mare Magnum decurrit cum ducentis navibus invaserunt»[1513] [В Пропонтиде, которая нынче называется Авидосом и протекает подле Константинополя из Понта в Великое море, появились уже двести кораблей (лат.; пер. В. Г. Васильевского)] намек на осаду Авидоса, случившуюся в 1093 г. Г-н Парис обоснованно отметил, что автор смешивает Пропонтиду с Дарданеллами, а этот пролив — с Авидосом[1514]. Совершенно не исключено, что Чаха, став хозяином островов, устраивал набеги и туда[1515]. С другой стороны, положение турок в Малой Азии, каким его описывает письмо, вполне соответствует тому, каким оно действительно было в год, указанный нами[1516].

Третья часть включает текст начиная со слов «Haec pauca» [Это немногие (лат.)] идо конца[1517]. Она содержит просьбу о помощи, адресованную Алексеем графу Фландрскому, и потом перечисление сокровищ Константинополя, а именно каталог реликвий, которые в нем хранятся.

Г-н Риан не приемлет все письмо в целом. Я думаю, что полностью сфабрикованными надо считать первую и третью части. Нигде у византийских авторов мы не встречаем описания, аналогичного описанию страданий христиан: «Никогда византийская канцелярия не опустилась бы до столь грубых и даже скабрезных деталей, какие мы находим здесь, и очевидно, что эти прямолинейные и даже непристойные попытки воздействовать то на чувства читателя, то на его алчность, напыщенный стиль, наивные аллитерации — все это показывает, что перед нами excitatorium»[1518].

Мне тоже кажется невозможным допустить, чтобы император, в каком бы положении он тогда ни находился, унизился до того, чтобы предлагать свое царство, свои богатства, свои реликвии. Конечно, в тот период, как мы видели, изучая религиозную ситуацию в Константинополе, была провозглашена разрядка напряженности в отношениях между восточной и западной церквями; но, даже признавая эту разрядку, нам все-таки надо помнить о византийской надменности, которая в то же время так явственно слышится в речи Феофилакта. Архиепископ Болгарский высокопарным языком славит победы василевса в тот самый момент, когда последний вынужден молить о перемирии[1519]. Если мы учтем, что в этой речи Феофилакт обращается ко всему двору и, следовательно, к людям, которые целиком в курсе событий, мы не сможем допустить, чтобы василевс писал иностранцам: «Nam melius est ut vos habeatis Constantinopolim quam pagani»[1520] [Лучше, чтобы Константинополь достался вам, чем язычникам (лат., пер. В. Г. Васильевского)].

Г-н Риан допустил, что одним из источников были жалобы сирийских христиан, другим — проповеди Урбана II. Мы принимаем его мнение относительно первого источника, потому что сходство между одним местом из «Эпистолы» и текстом Раймунда Ажильского, отмеченное им, разительно[1521]. Послужили ли проповеди Урбана источником для «Эпистолы» или, наоборот, авторы этих мнимых проповедей использовали последнюю, выяснить невозможно.

Каталог реликвий, который г-н Риан упоминает как последний источник сведений для автора excitatorium’а, мне тоже кажется бесспорным источником.

Все это не исключает того факта, что во второй части «Эпистолы» приводятся реальные данные о событиях на Востоке в 1088–1089 гг. В частности, отмечу, что автор письма изображает турок и печенегов действующими против Византии как союзники, тогда как крестоносцам печенеги были известны только как союзники греков. После этого для меня невозможно видеть в этом письме только «вымысел в чистом виде, основанный на смутных сведениях» — я выделяю часть, основанную на сведениях абсолютно достоверных, которую обрамляют два текста, для написания одного из которых были привлечены жалобы сирийских христиан, а для написания другого — каталог реликвий.

То есть мне кажется, что вся вторая часть была написана с привлечением оригинального письма. Может быть, в последнем приводились названия провинций Малой Азии, оккупированных турками? Список, который содержит письмо, — фантастический, но можно только сказать, что фальсификатор, имея перед глазами подлинное письмо императора, обязательно использовал бы названия фем. Г-н Риан считает неправдоподобным, чтобы византийская администрация пользовалась старыми названиями провинций в то время, как империя была уже разделена на фемы[1522]. Со своей стороны я не вижу ничего удивительного, что в Византии использовали старые названия, адресуясь к иностранному государю. Если бы ему сказали о феме Оптиматы, феме Фракисий, Анатолик или Букелларии, эти названия могли бы у него ни с чем не ассоциироваться, тогда как был некий шанс, что старинные названия он знает. Кстати, след некоторых из этих названий г-н Риан нашел у Анны Комниной[1523]. Мы можем добавить к этому свидетельство ибн Хордадбеха, который фему Букелларии называет «Калаф» от прежнего «Галатия»[1524]. То есть, признавая, что приведенный список неполон, я думаю, можно допустить, что в оригинале некоторые из провинций были названы по-старому.

Теперь надо разобраться, исключено ли, как утверждает Риан, что письмо, которое, по нашему мнению, послужило оригиналом для «Эпистолы», было написано по-гречески, и полностью ли оно противоречит обычаям византийской канцелярии.

Мы знаем, что письма, которые императорская канцелярия отправляла латинянам, обычно сопровождались либо резюме, написанным на латыни, либо латинским переводом, который имел форму официального акта и часто подписывался императором. Несколько документов такого рода сохранилось в архивах Ватикана. Упомянем два письма Иоанна Комнина, одно Мануила Комнина и несколько писем Михаила Палеолога[1525]. Есть у нас и резюме такого рода, сделанные для ряда писем, которые Алексей посылал аббатам Монтекассино[1526], и мы знаем, что при византийском дворе были латинские переводчики[1527]. Вполне вероятно, что письмо Алексея графу Фландрскому по обыкновению сопровождалось переводом. Можно допустить, что наш фальсификатор работал с переводом письма, отправленного василевсом. Соображения, высказанные Рианом насчет негреческого характера письма, неубедительны, потому что ни один из примеров, которые он приводит, не взят из той части письма, которую мы могли бы назвать исторической, кроме фразы «Propontis qui et Avidus dicitur», которую мы уже объяснили в другом месте.

Можно ли сказать, что фальсификатор, имея перед глазами настоящее письмо, вышедшее из императорской канцелярии, нигде не сделал очень грубой ошибки?

Мы уже допустили, что существовало письмо Алексея одному только графу Фландрскому, написанное в соответствии с правилами канцелярии. Подпись и адрес на письме, которым располагаем мы, ни в чем не похожи на формулировки, какие, насколько нам известно по актам, использовались в канцелярии Алексея[1528]. Обычно подпись включала имя и титул императора, а далее, как правило, общий или частный адрес, в зависимости от характера акта.

Вот пример из одного акта Иоанна Комнина:

'Ιωάννης έν Χριστώ τώ θεώ πιστός βασιλεύς πορφιρογέννητος άναξύφηλος, κραταιός αύγουστος καί αύτοκράτορ Ρώμαίον ό Κομνηνός. Έίς τών άγιώτατον πάπαν[1529] [Иоанн, во Христе Боге верный василевс, багрянородный царь, могущественный август и самодержец римлян, Комнин. Святейшему Папе (греч.)]. Но в письмах Алексея Одеризию Монтекассинскому мы не находим и следа адреса. В таком случае мы можем выбрать одно из двух предположений. Если существовала формулировка, она очень отличалась от формулировок, обычных на Западе, и, чтобы сделать письмо правдоподобнее, фальсификатор счел нужным использовать формулировку, обычную на Западе.

Или же, как в письмах Одеризию, ни подписи, ни адреса не было, и, опять-таки, чтобы сделать письмо правдоподобнее, фальсификатор просто придумал адрес и подпись по западному образцу.

Чтобы объяснить, почему не указаны месяц и место, которые в византийских актах всегда приводились в конце, отметим, что в последней части письма, как минимум начиная с перечисления реликвий, нет ни одного точного исторического факта. Позволительно предположить, что, когда составитель начал переписывать каталог реликвий, у него перед глазами уже не было документа, которым он пользовался поначалу; поэтому он не стал указывать месяц и место. Это могло бы также послужить объяснением, почему забыто краткое упоминание о дарах, какими всегда сопровождались императорские хрисовулы, упоминание, которое неизменно завершало императорские письма. А ведь мы можем догадаться, что эти дары были привезены, ведь, несомненно, Роберт отправил своих сто пятьдесят коней в ответ на императорский подарок[1530].

Теперь перейдем к аргументу, который г-ну Риану дает использование первого лица. Император, — пишет он, — говоря о самом себе, всегда использует третье лицо единственного числа, тогда как здесь он говорит только от первого.

Г-н Васильевский[1531] в ответ сослался на два письма Михаила Дуки Парапинака, адресованных, как он полагал, русскому князю Всеволоду Ярославичу, где используется первое лицо. Ничто не говорит о том, что, как утверждает г-н Риан[1532], мы имеем дело с канцелярскими черновиками.

Существование писем к аббатам Монтекассино не позволяет принять эту гипотезу, потому что наш документ должен быть совершенно аналогичным.

Добавлю, что, если мы рассмотрим письма к Одеризию, на которые опирается г-н Риан, мы найдем в первом:

«ea quae continebant scripta intellexi et dilexi» [то, что содержат письма, я понял и оценил (лат.)] (Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 41); в третьем:

«quanta imperio meo scripsistis venerabilissime abbas didici» [c тем, что вы написали моему величию, достопочтенный аббат, я познакомился (лат.)] (Ibid. Р. 44); далее:

«et Omnipotentis quidem, atque misericordis Dei nostri est in me, et in subjectis nostris propitiatio maxima» [и наибольшую благодать нашего всесильного, но милосердного Бога на меня и наших подданных (лат.)] (loc. cit.), и наконец:

«Ego autem non solum, quod nil boni habeo in me, sed maxime quia super omnes homines pecco, ad Deum quotidie, ut longanimis, atque misericors misereatur, atque sustineat meam infirmitatem, precor. Vos autem, ut boni, atque virtute pieni judicatis me peccatorem…» [Я же не только не имею в себе ничего хорошего, но усердно, ибо грешу более всех людей, ежедневно молю Бога, чтобы многотерпеливый, но милосердный сжалился, а также стал опорой моей немощи. Вы же считаете меня, грешника, добрым, а также исполненным добродетели… (лат.)] (Іос. cit.).

То есть этот обычай, во всяком случае,. в резюме к императорским хрисовулам, соблюдался не столь скрупулезно, как утверждает г-н Риан, коль скоро использование первого лица мы встречаем очень часто.

Таким образом, я склонен полагать, что в «Эпистоле», в той форме, в какой она до нас дошла, можно, как это сделали Вилькен[1533] и Хагенмейер, усмотреть следы оригинального письма, посланного Алексеем графу Фландрскому. Видимо, это письмо попало в руки фальсификатору, который его переработал с целью изготовить excitatorium.

Г-н Парис считает, что «Эпистола» — дело рук какого-то монаха, просто упражнявшегося в риторике[1534]. Было бы очень странно, как заметил ему Риан, чтобы возникший таким образом документ с момента появления приобрел столь большую известность, какая окружила наше письмо, и я вместе с издателем «Эпистолы» думаю, что она послужила excitatorium'ом.

К какому году мы можем отнести составление «Эпистолы»?

Пытался ли кто-то определить, за документ какой эпохи фальсификатор хотел выдать это письмо? События турецкой войны происходили в 1088–1089 гг.; с другой стороны, фразу, где говорится, что латиняне освободили Галисию и другие западные королевства, датировать очень трудно. Я думаю вместе с г-ном Парисом[1535], что это намек на завоевания Роберта, Эда, Раймунда и Генриха Бургундских в Португалии в 1089–1090 гг. Г-н Риан оспаривает это мнение и хочет видеть в данном тексте намек на завоевания Альфонса VI, которые автор якобы сместил на несколько лет вперед[1536].

Наконец, трудно объяснить последнюю фразу: «Agite ergo, dum tempus habetis, ne Christianorum regnum ed, quod majus est, Domini perdatis sepulcrum»[1537] [Итак, действуйте, пока имеете время, дабы вам не погубить христианского царства, а что еще важнее, Гроба Господня (лат.; пер. В. Г. Васильевского)]. До первого крестового похода Гроб Господень никогда не принадлежал европейцам. Думаю, это место надо объяснять так, как это сделал Хагенмейер: «Если вы, франки, не придете к нам на помощь, все христианское владычество на Востоке будет утрачено и вместе с ним — обладание Гробом Господним» (которым европейцы владели как минимум в том смысле, что им было позволено посещать его и совершать там богослужение, даже прежде чем его по-настоящему завоевали крестоносцы)[1538].

Чтобы точней определить, к какому времени автор хотел отнести письмо, надо, я думаю, обратить внимание на преамбулу, которая в большинстве рукописей предваряет «Эпистолу». Согласно этой преамбуле, письмо было написано за четыре года до крестового похода. Мог иметься в виду Клермонский собор, и это нам дает 1091 г.; а ведь именно в этом году Алексей отправил в Рим просьбу о помощи; он просил только наемников. Об этом обращении василевса узнали; сопоставленное с тем, что было известно об отношениях Алексея и Роберта, оно могло подать идею сочинения «Эпистолы» и просьбы о помощи, которую Алексей адресовал бы всем латинянам. Эта гипотеза довольно точно согласуется с намеком на завоевания франков в Испании.

Таким образом, думаю, можно допустить, что автор предполагал: письмо будут датировать 1091 г. Что касается даты его составления, я вполне склонен присоединиться к мнению г-на Риана[1539]. Исходя из отсутствия в каталоге реликвий Святого копья, издатель «Эпистолы» предположил, что этот текст был написан после взятия Антиохии (состоявшегося в июне 1098 г.): действительно, фальсификатор не мог бы упомянуть, что Святое копье, обладанием которым кичились византийцы, находится в Константинополе, если крестоносцы только что нашли его в Антиохии. Опираясь также на тот факт, что «Эпистолу» чаще всего объединяют с письмом, написанным и отправленным с Востока патриархом Симеоном[1540], г-н Риан заключил, что письмо было написано на Востоке в период между июнем 1098 г. и июлем 1099 г.

В таком случае письмо вполне могло распространяться с 1100 г. и через недолгое время стать известным Гвиберту Ножанскому и Гуго Флерийскому.

Есть мнение, что в то время подобное письмо не принесло бы пользы[1541] из-за плохой репутации Алексея. Полагаю, что я показал: тогда отношения между Алексеем и крестоносцами были еще достаточно хорошими. Думаю, г-н Хагенмейер ошибается, рассматривая письмо как excitatorium, рассчитанный на то, чтобы упростить набор пятисот всадников, которых Алексею хотел послать граф Фландрский. Как справедливо отмечено, во времена, когда страсть к приключениям чрезвычайно распространилась, набрать отряд в пятьсот всадников было несложно, и excitatorium был бы совершенно излишним.

Итак, «Эпистола», очень вероятно, была сфабрикована около 1098–1099 гг. в качестве excitatorium на основе настоящего письма Алексея графу Фландрскому, жалоб сирийских христиан и каталога реликвий. Автор хотел создать впечатление, что письмо датируется 1091 г.