Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава IX Последние годы Алексея

Вторжение турок в Малую Азию (1109–1110). — Проезд через Константинополь Сигурда, короля Норвегии. — Договор, заключенный между греками и пизанцами в 1111 г. — Алексей и Пасхалий И. Попытки воссоединения церквей. Алексей помышляет об императорской короне. — Война с турками. Походы 1112 и 1113 г. — Вторжение половцев в 1114 г. — Поход 1115 г. в Малую Азию. Договор с турками. — Придворные интриги. Влияние Ирины Дукини. Ее замыслы: она хочет, чтобы Алексей лишил наследства Иоанна Комнина в пользу Никифора Вриенния. — Последняя болезнь Алексея. Коронация Иоанна Комнина.

Победив Боэмунда, Алексей должен был вернуться в Константинополь в конце 1108 г. или в самом начале 1109 г. Впервые за очень долгое время ему не надо было готовиться к новой кампании. Враги Византии сделали временную передышку, и василевсу можно было не интересоваться ими. Он решил воспользоваться этим досугом, чтобы вернуть всем землям Малой Азии, соседствующим с побережьем, изобилие и благоденствие, которых так давно там не было, и восстановить в этом регионе безопасность, которая позволила бы прежнему христианскому населению вернуться к своим очагам. Заботу об этом[1195] он возложил на дуку Кипра, Евмафия Филокала, по собственной просьбе последнего, — тот много лет проявлял немалые административные способности и так ловко вел себя, что избежал всяких трений с крестоносцами. Евмафий был назначен губернатором Атталии[1196]. Он занялся восстановлением города Адрамития[1197], полностью разрушенного во время завоевательных походов Чахи. Но дальнейшие события помешали Евмафию успешно завершить свои замыслы. Турки после нападения на крестоносцев в 1101 г. как будто забыли дорогу в империю; действительно, Анна Комнина с тех пор не упоминает об их набегах. Тем не менее они пока занимали земли за пределами греческих владений в Азии, и Евмафий Филокал, чтобы целиком выполнить планы императора, послал войска и изгнал их с территорий, которые еще принадлежали им в области Лампи[1198].

Эта экспедиция византийцев подтолкнула мусульманские банды вернуться на земли империи. В византийские провинции в ответ на нападение греков вторгся Хасан, эмир Каппадокии[1199]. Во главе значительных сил, численностью в двадцать четыре тысячи бойцов, если верить Анне, он вступил на территорию провинций, которые Евмафию было поручено замирить, и осадил греческого губернатора в Филадельфии, где тот оказался[1200]. Но у турок не было осадных орудий, и Хасан, поняв, что не сможет захватить хорошо защищенный город, решил разделить свои войска и разграбить окрестности. На плодородных равнинах побережий Рума еще раз появились быстрые мусульманские эскадроны, сеющие на своем пути ужас и разорение. Хасан рассчитывал, что эти разношерстные банды опустошат изобильную долину Кервиана[1201] и внезапно нападут на богатые города Смирну, Нимфей[1202], Хлиары[1203] и Пергам. Он надеялся, предприняв все эти атаки одновременно, разгромить греков прежде, чем те успеют организовать оборону. Но благодаря ряду искусных операций и быстрых переходов Евмафий с теми немногочисленными войсками, какими он располагал, сумел поочередно разбить отдельные отряды эмира и еще раз оттеснить мусульман[1204]. Все эти события, должно быть, заняли 1109–1110 г., поскольку сразу после рассказа о них Анна излагает факты, которые, насколько нам известно, относятся к 1111 г.

Алексей лично не принял участия в этих кампаниях и, должно быть, остался в Константинополе. Зимой 1111 г. в богохранимый город прибыл Сигурд, король Норвегии, возвращавшийся со Святой земли, где он 19 апреля 1110 г. помог Балдуину захватить Сидон. Греческие источники о пребывании скандинавского героя в Византии молчат, и нам остаются лишь легендарные сообщения в сагах[1205]. Прежде чем завершилась зима 1111 г., Сигурд покинул побережье Святой земли и направился к Кипру; оттуда он якобы дошел до Херсонеса Фракийского, где провел много времени, дожидаясь, как говорит сага, чтобы ветер с берега позволил его парусам, сделанным целиком из пурпурного шелка, надуться вдоль корпусов кораблей и оба берега Босфора могли бы оценить великолепие его флота. Когда желанный ветер наконец подул, Сигурд совершил триумфальное вступление в Босфор и бросил якорь перед Золотыми воротами, которые Алексей велел открыть ему — честь, какую оказывали лишь победоносным императорам.

Комнин, считавший нужным почтить скандинавского монарха, в дружбе которого нуждался, поскольку пользовался услугами варягов, устроил ему блестящий прием. Сигурд предпринял триумфальный въезд. От Золотых ворот до Влахернского дворца улицы были устланы коврами из пурпурного шелка, а впереди короля шла процессия музыкантов и певцов. Сигурд, за которым следовали его бароны верхом на конях с золотыми подковами, под Троянскими аркадами и по улице Победителей дошел до дворца, выделенного для него[1206]. В большом зале Влахернского дворца ему подготовили трон, он сел на него, и вокруг него встали бароны. Василевс вел себя с ним так же, как с латинскими князьями, — поочередно посылал ему серебро, красное золото, самое драгоценное, и золотые браслеты; всякий раз Сигурд, к большому удивлению греческого императора, мало привычного к такому бескорыстию у крестоносцев, раздавал деньги своим людям, оставив себе только браслеты. Он отблагодарил императора складной речью на греческом языке. Алексей, очарованный рыцарским поведением короля, воздал ему величайшие почести и пригласил разделить с ним трон.

В его честь он устроил игры на Ипподроме. «Хотя рассказ саг проникнут чрезмерными преувеличениями, типичными для скандинавского тщеславия, они на каждой странице приводят любопытные детали, которые критика не имеет никаких оснований отвергать и которые безупречно соответствуют либо характеру персонажей, либо сцене, на которой происходит действие».

Согласно той же легенде, Алексей и Сигурд расстались в наилучших отношениях. Василевс передал скандинавскому королю реликвии и позолоченное скульптурное заалтарное украшение, украшенное бронзой, серебром и драгоценными камнями, и книгу, написанную золотыми буквами по веленю пурпурного цвета. Патриарх подарил великолепно расписанную рукопись. Король, чтобы не уступить императору в щедрости, оставил ему шестьдесят кораблей, шедевров норвежского мастерства, и позволил немалой части своих воинов пополнить варяжскую гвардию.

В 1111 г. Алексею пришлось вновь вступить в несколько войн. Осенью василевс должен был принять меры для сдерживания одновременно итальянских флотов и мусульманских армий[1207]. В этом году Алексей задумал вступить в союз с Пизанской республикой[1208], и 18 апреля его посланник Василий Месимерий заключил с пизанцами соглашение. По причинам, нам неизвестным, этот договор василевс ратифицировал не сразу, и, похоже, отношения между итальянскими республиками и византийцами несколько испортились, коль скоро к концу года Алексей опасался нападения генуэзцев и пизанцев[1209]. Стала ли враждебность генуэзцев результатом провала переговоров? Мы не знаем, но это вполне вероятно, ведь к тому времени, как мы скоро увидим, Комнин попытался сблизиться с другими итальянскими государствами. Демонстрации обоих объединенных флотов[1210], надо полагать, оказалось достаточно, чтобы убедить василевса в октябре 1111 г. заключить соглашение с Пизой. Этот договор гласил[1211]: «Алексей обязуется отныне не чинить никаких препятствий крестовым походам, организуемым пизанцами, и гарантировать пизанцам, поселившимся в его государстве, что им не будет отказа в правосудии. В свидетельство своего высокого благоволения он обещает ежегодно преподносить собору и архиепископу Пизы дар, состоящий из денежной суммы и из шелка в штуках. Товары, отправляемые из Пизы, можно будет свободно выгружать и продавать на всей территории империи. Пизанцы не будут обязаны выплачивать никакой пошлины за ввоз золота и серебра; за остальные товары они будут платить пошлину в размере 4 %. За товары, покупаемые внутри империи и перевозимые ими на другое место в пределах ее территории, они будут обязаны платить такие же пошлины, как и местное население. В Константинополе им будет предоставлена набережная (σκάλα) и соответствующий квартал, включающий дома для жительства и склады для товаров. Равным образом им будут выделены помещения во всех городах и на всех островах империи, где они имеют обыкновение причаливать. Чтобы сделать пребывание в Константинополе приятным для купцов, им гарантируют закрепление за ними мест в церкви Святой Софии во время богослужения и на Ипподроме во время публичных представлений. Наконец, император обязуется творить скорое и справедливое правосудие в случае любого оскорбления или похищения, от которого пострадают пизанцы, и обещает им удовлетворение в случае оскорблений и выплату компенсаций и процентов в случае краж. Все эти статьи одобрены и гарантированы принцем Иоанном, сыном и назначенным наследником».

Думаю, переговоры с Пизой были связаны с другими заботами василевса. Алексей помышлял тогда о сближении с Римом, более из политических, чем из религиозных соображений.

Мы видели, что первые переговоры об объединении церквей ни к чему не привели. Если верить латинским источникам, этот вопрос якобы был еще раз поднят на Барийском соборе в октябре 1098 г.[1212], где греки обсуждали с латинянами вопрос об исхождении Святого Духа. Ансельм Кентерберийский произнес там речь «De processione Spiritus sancti contra Graecos» [Об исхождении Святого Духа, против греков (лат.)]. Православные якобы были разбиты в богословской дискуссии. У нас нет текста, который позволил бы полагать, что в Бари присутствовало духовенство из Святой Софии, и я склонен верить, что греки, спорившие с латинянами, принадлежали к греческому духовенству Южной Италии[1213]. Собор закончился официальным отлучением тех, кто не признал римскую доктрину об исхождении Святого Духа[1214].

Позже переговоры возобновились, а в 1108 г. папский легат присутствовал при подписании договора между Алексеем и Боэмундом[1215]. 12 февраля 1111 г. Генрих V взял в плен папу Пасхалия[1216], и тот, вынужденный подчиниться силе, 13 апреля короновал императора. Пасхалий уступил только скрепя сердце и 22 марта 1112 г. переменил свое решение и признал, что проявил слабость[1217]. Должно быть, Алексей следил за этими событиями с интересом. Смерть Боэмунда и Рожера Борсы в 1111 г. оставили Южную Италию без властителя. Василевсы все еще скорбели об утрате прекрасных итальянских провинций, и Комнин теперь задумал вернуть себе эти бывшие территории империи. В январе 1112 г. в письме Герарду деи Марси, аббату Монтекассино[1218], он намекнул на пленение папы и дал понять, что его это огорчает. Должно быть, передать это письмо было поручено тому же посольству, которое привезло римлянам послание, о котором говорит Петр Диакон[1219]. Алексей выражал жителям Рима сожаления в связи с пленением папы и хвалил их за отпор Генриху V. Василевс добавил: если они по-прежнему настроены так же, как было сообщено ему, он мог бы принять для себя или для сына императорскую корону. Видимо, тогда же Алексей написал папе, и не исключено, что именно поддержка, которую Пасхалий II надеялся найти у греческого императора, придала ему смелость, чтобы 22 марта 1112 г. возвышенным слогом объявить себе порицание за снисходительность к германскому императору и осудить свою слабость.

В ответ на послание Алексея римляне в мае того же года отправили к василевсу многочисленное посольство для переговоров о его предложениях. Видимо, Алексей тогда обязался в течение лета приехать в Рим[1220]. Но он заболел и не смог выполнить обещание. Ему пришлось извиниться перед папой в письме, доставленном, несомненно, тем же посольством, которое привезло послание василевса Герарду деи Марси, аббату Монтекассино[1221]. Очевидно, что Пасхалий II продолжал эти переговоры только в надежде добиться объединения обеих церквей и прекращения схизмы. Здесь главный документ — письмо, которое Пасхалий II отправил Алексею в конце года[1222]. Папа благодарит небеса, подавшие Алексею мысль о столь желанном объединении, и не скрывает трудностей, какие из-за различия между народами вызовет это начинание. Однако задача императора проще, ведь он может повелевать своим духовенством и мирянами. Папа признает искренность, которую Алексей проявил во всем этом деле и которую показали как его посланец Василий Месимерий, так и его письма. Но Пасхалий II не хочет допустить переноса вопроса в другую плоскость. Он сразу же заявляет, что есть только одно средство примирить всё — пусть патриарх Константинопольский признает первенство римского престола: «Ваша Прозорливость хорошо знает по опыту, — пишет он, — сколь велико было некогда подчинение патриархов Константинопольских епископу Рима. Но с тех пор протекло немало лет, и теперь епископы Константинополя и их духовенство, вопреки традиции, столь отдалились от должной дружбы с римской церковью и повиновения ей, что не удостаивают ни принимать посланий, отправляемых Апостольским престолом, ни вступать в сношения с его апокрисиариями. Если Ваша Мудрость не проявит любви к нам и благосклонности к нашим посланцам, раскол продолжится; мы не будем более знать друг друга, и память о нашем нынешнем примирении изгладится. Главное средство добиться единства: наш собрат патриарх Константинопольский должен признать первенство и преподобие Апостольского престола, как было установлено благочестивым государем Константином и подтверждено согласием святых Соборов, и смягчить былое упорство, сообразуясь с тем, что вы узнаете от наших легатов. Что касается митрополий и провинций, некогда подчиненных Святому престолу, — пусть они вернутся в его подчинение и распоряжение, дабы отношения, существовавшие при Ваших предшественниках между древним и новым Римом, были восстановлены с Божьей помощью и усердием Вашей Возвышенности, ибо преодолеть разногласия в вере или обычаях, существующие между латинянами и греками, невозможно, пока члены тела не будут воссоединены с головой».

Папа предлагал созвать собор или собрать епископов апостольских престолов. Видно, что Пасхалий II не отказался ни от одного из притязаний римской церкви. Он не упомянул ни словом планы василевса, касавшиеся императорской короны, и очевидно, что для него эти замыслы были второстепенными по сравнению с признанием константинопольской церковью первенства церкви римской. Больше сведений об этих планах мы не имеем; мы только знаем, что, очень вероятно — в следующем году, в Константинополь приехал Петр Хрисолан[1223], архиепископ Миланский, и произнес там речь, обличавшую заблуждения греков[1224]. Ему ответил Евстратий, епископ Никейский, но согласие так и не установилось, и от честолюбивых планов Алексея отвлекли более насущные заботы.

Уже было сказано, что василевсу пришлось вести борьбу с турками до смерти. Мусульмане вновь появились на территории Рума и возобновили набеги на него. Мы видели, что с 1101 г. мусульманские орды почти не трогались с места. Анна не упоминает ни одного похода на греков, кроме экспедиции Хасана в 1110 г., и причины этой передышки, предоставленной грекам, выяснить просто. С 1099 г. весь Восток был поделен между двумя сыновьями Малик-шаха — Баркияруком и Мухаммедом. Провозглашенный [султаном] в 1099 г. в Багдаде, Мухаммед добился, чтобы в Кутбе имя брата заменили его именем. Между братьями немедленно вспыхнула война, и вокруг каждого из них сгруппировались эмиры. Смерть Баркиярука не прекратила братоубийственный конфликт, и обе партии продолжили бороться. Только в 1105 г. Мухаммед наконец победил и добился своего признания в качестве султана сельджуков[1225]. Кылыч-Арслан, султан Икония, непосредственный сосед греков, принимал активное участие в этих боях, и Греческая империя воспользовалась его отсутствием. В 1106 г.[1226] он был избран наследником Джекермиша, эмира Мосула, смертельно раненного в сражении с Джавали Сакавой. Обосновавшись в Мосуле, Кылыч-Арслан был вынужден вступить в борьбу с соперником своего предшественника и нашел смерть, потерпев поражение от Джавали. Его государство было разделено между четырьмя сыновьями, и один из них, Малик-шах, «Шахиншах» в тексте Анны Комниной, получил Иконий[1227].

Призыв, с которым Мухаммед в 1109 г. обратился ко всем мусульманам, был услышан, и на всем Востоке возобновилась еще более ожесточенная, чем прежде, борьба между христианами и мусульманами. Ислам продолжил наступление, ободренный, может быть, советами Алексея. Если Комнин действительно призвал мусульман выступить против латинских государств в Сирии, то он совершил тяжелую политическую ошибку, потому что происки турок рикошетом ударили по Малой Азии. Мы упоминали победу, которую Евмафий Филокал одержал над Хасаном. В следующем году Комнин узнал, что Малик-шах, султан Икония, готовит новый поход на Византию[1228]. Турки ставили перед собой цель занять Филадельфию и другие города фемы Фракисий. Комнин еще раз решил повести войска сам. Зимой 1112 г. он покинул Византий и стал лагерем в Херсонесе Фракийском[1229], где собрал сухопутные и морские силы. По долине Скамандра византийские войска поднялись до Адрамития. Константину Гавре была поручена оборона Филадельфии, а Пергам и Хлиары занял Монастра. Судя по мерам, принятым тогда Алексеем, для усиления обороны этой местности со времен изгнания турок не было сделано ничего и Филадельфия была первым укрепленным пунктом, способным остановить их продвижение. Эта первая кампания длилась недолго, сражение состоялось всего одно. Гавра разбил турок, и султан попросил мира. Малик-шах прислал послов, которых Алексей в окружении чужеземной гвардии принял в соответствии с обычным церемониалом. Об условиях договора Анна не говорит ничего.

Впрочем, в следующем году война возобновилась. Алексей, больной, уставший от стольких кампаний, уже страдал от болезни, которая в конечном счете его доконает. Он выехал в Дамалис, где производился сбор армии. Там он узнал, что турки осаждают Никею, обороняемую Евмафием Камицей[1230]. Турецкая армия, численность которой доходила до пятидесяти четырех тысяч человек, ставила целью прежде всего грабеж. Она распалась на несколько банд, разделивших область между собой. Кроме окрестностей Никеи, в их руках были Пруса и Аполлония, и они захватили Лопадий на реке Риндак, важный стратегический пункт, контролировавший дорогу из Прусы в Адрамитий, Пергам и Кизик. Другая банда во главе с эмиром Мухаммедом разграбила Пиманин[1231], тогда как эмир Маналуг разорил Парий[1232] и Авид, где находилась таможня для товаров, ввозившихся по Босфору; оттуда он дошел до Адрамития и Хлиар и вернулся с добычей. Против Мухаммеда Алексей послал Евмафия Камицу; греческий полководец, вопреки приказам василевса напав на турок под Пиманином, сначала одержал победу, но турки, заметив малочисленность его солдат, переформировались, перешли в контрнаступление и наголову разгромили его. Сам он попал в плен. Тем временем Алексей, обогнув Никею и Малагину, дошел до Василик по одной из долин Олимпа и оттуда направился к Алифинам, чтобы занять Акрок с целью атаковать турок и отрезать им дорогу на Никею, если еще успеет. Турки, возвращаясь из Пергама, миновали Карме и Хлиары, потом, видимо, прошли вдоль северных склонов Темносских гор, поднялись по долине Макеста и направились к Дорилею через Синай, Эзани и Котией. Под Котиеем, в Акроке, василевс ждал их и обратил в бегство.

Мухаммед, взявший верх над Камицей, извлек урок из этой победы Алексея и атаковал греческую армию с тыла, но потерпел поражение, и Камица воспользовался суматохой, чтобы добраться до греческого лагеря под Акроком. Оборону этой области, откуда василевс только что изгнал турок, последний доверил Георгию Левуну ив 1113 г. вернулся в Константинополь.

Год еще не кончился, когда в ноябре 1114 г.[1233] распространились слухи, что в империю вновь намерены вторгнуться половцы. Алексей сам направился в Филиппополь, чтобы организовать оборону границы. Он расставил ряд постов, начиная с Браничево на самом берегу Дуная. Так, он послал войска занять Ниш, Петрич и Триадицу, сам же остался в Филиппополе, где заполнял досуг беседами с манихеями[1234], многих из которых вернул в православную веру. Узнав, что половцы переправились через Дунай, Комнин немедленно приехал в Видин, но варвары уже отступили, и византийские войска тщетно пытались их догнать по левому берегу Дуная.

По крайней мере, так об этих событиях рассказывает Анна Комнина. Согласно русским источникам[1235], в варварах, напавших тогда на империю, надо видеть не половцев, а русских воинов Владимира Мономаха, князя Киевского, сына Всеволода, который в 1113 г. наследовал Святополку. Одна из дочерей князя якобы вышла за Льва, сына Романа Диогена, и тот пожелал выкроить себе княжество на дунайской границе; он захватил несколько крепостей, в том числе Силистрию, но был убит агентами Алексея, и Владимир, чтобы отомстить за зятя, якобы вторгся в империю.

Весь этот рассказ представляется легендой: с одной стороны, Лев, сын Диогена, по словам Анны Комниной, был убит задолго до того времени, в Малой Азии. Может быть, у Диогена был другой сын, о котором мы не знаем? Может быть, это он, как рассказывают некоторые западные авторы, сопровождал во Францию Боэмунда?[1236] Или просто-напросто эту экспедицию перепутали с экспедицией мнимого сына Диогена в 1095 г.? Со своей стороны я думаю, что все это миф. Возможно, русские предприняли наступление на Дунае, впрочем, небольшими силами, а присутствие сына Диогена было придумано, чтобы оправдать этот поход. В самом деле, это событие следует связать с легендой, которую ныне признали вымыслом и согласно которой, когда русские вторглись в Болгарию и Фракию, Алексей в отчаянии якобы послал в Киев митрополита Эфесского умолять о мире. Этот иерарх, чтобы смягчить Владимира, сложил к его стопам бесценные дары: сардониксовый кубок императора Августа, изрядную часть Святого Креста, золотой венец, жемчужное ожерелье и императорские облачения Константина Мономаха, предка Владимира. Растроганный этими бесподобными дарами, русский якобы согласился на мир и отказался от своих завоеваний, а греческий посланец, прежде чем уехать, в киевском соборе в присутствии вельмож, духовенства и народа торжественно возложил на голову Владимира диадему Константина и провозгласил его кесарем Руси. Нет надобности подчеркивать тенденциозный характер этой легенды, о которой очень справедливо сказано, что «ее появлению способствовала политика московских царей, поскольку им было важно, чтобы эти инсигнии их власти восходили к киевскому предку и чтобы русский Мономах, внук греческого императора Константина Мономаха, был торжественно коронован греческим епископом как государь Руси»[1237].

Вернувшись в Константинополь в 1115 г., Алексей должен был еще раз начать подготовку к турецкой войне. Он узнал, что готовится большой поход и что султан Икония собрал значительные силы, чтобы напасть на империю. Комнин немедля приступил к сбору войск, но болезнь, от которой он страдал уже давно, лишила его энергии, какую он столько раз проявлял с начала царствования.

Войны византийцев с турками ничем не походили на наши современные войны. Мусульманские эскадроны, вторгавшиеся на территорию империи, не искали возможности дать бой греческим силам. Для них главным было избежать всякого правильного сражения и поскорей вернуться, взяв богатую добычу или многочисленных пленных. Чаще всего эти набеги предпринимались одновременно в нескольких направлениях, чтобы византийцы были вынуждены дробить свои силы. Эту тактику надо вспомнить, чтобы понять ход последней кампании Алексея против турок, поскольку вся первая часть операций василевса сводилась к долгой череде переходов туда и обратно в пределах области, заключенной между Никомедией и Лопадием.

Алексей[1238] некоторое время медлил, не начиная поход и оставаясь в Дамалисе, где, по словам дочери, его удерживала болезнь; этим воспользовались турки, чтобы разорить всю местность, в то время как греческие силы сосредотачивались в Лопадии (1116 г.). Промедление императора, на мой взгляд, надо объяснять и другой причиной: Комнин должен был опасаться, как бы в Константинополе в его отсутствие не вспыхнул мятеж, к подготовке которого, как мы увидим далее, была причастна и его жена Ирина. Возможно, этим объясняется и постоянное присутствие императрицы вблизи армии.

Я не хочу входить в детали этой последней кампании, о которой Анна рассказала столь же многословно, сколь и путано. Скажем только, что из ее рассказа, похоже, следует, будто турки с целью расколоть греческие силы пошли в наступление одновременно в районе Никеи ив окрестностях Пиманина; видимо, Алексей занялся организацией обороны против двух этих группировок противника[1239]. Против одной он усилил защиту ущелий Олимпа, чтобы не дать этой банде соединиться с той, которая только что атаковала замок святого Григория[1240] совсем рядом с Никомедией. Планы императора не сводились к чисто защитным мерам: у него был более дерзкий замысел — выйти из состояния обороны и перейти в энергичное наступление, перенеся военные действия в самый центр вражеской державы, в Иконий. Это было целью василевса в течение всего первого периода операций; но летом переход по Малой Азии создавал большие трудности, и Комнин дождался осени, чтобы его предпринять[1241]. Тогда-то со значительными силами он двинулся через Пифик[1242], Дорилей и Сантаварис[1243] на Иконий. На сей раз это был уже не просто переход, а внушительная экспедиция. Турки повсюду отступали перед греками, не принимая боя, и Алексей без труда достиг Поливота и Кедреи[1244], где имелась очень сильная крепость. Там он узнал, что Малик-шах[1245] отдал приказ разорить страну, чтобы остановить его продвижение. Василевс колебался, не осмеливаясь углубляться на вражескую территорию. Тем временем Вурца подчинил район Амория, и Комнин наконец решился продолжить путь до Филомелия; он прошел вдоль озера Сорока мучеников, не встретив сопротивления. К нему стекалось все население, бежавшее от вторжения турок и укрывшееся в крепостях или спрятавшееся в пещерах. Турки ограничивались тем, что тревожили армию[1246]. Удовлетворенный результатами похода, василевс решил вернуться; поэтому он начал отступление, взяв с собой толпу стариков, женщин и мужчин, которых освободил.

В то время как греческие войска отступали, подошел Малик-шах и пожелал, вопреки совету своих эмиров, напасть на византийцев. Согласно Анне, Алексей нанес ему полное поражение при Амбе и вынудил просить о мире. Турки оставили завоеванные территории и признали за империей границы времен Романа Диогена[1247]. Мне кажется, рассказ Анны здесь изобилует преувеличениями. Зонара придает боям, которые случились тогда, куда меньше важности[1248]. При Романе Диогене пределы империи кончались в Армении. Как султан Икония мог вернуть Алексею земли, на которых обосновались потомки Данишменда? С другой стороны, мы видим, что в начале царствования Иоанна Комнина турки напали на Лаодикею в долине Меандра, и Никита Хониат, сообщающий об этом, дает понять, что этот город — пограничная крепость[1249]. Поэтому я думаю, что с территориальной точки зрения успех Алексея не имел той масштабности, какую ему приписывает автор «Алексиады». Василевс, не встретив сильного сопротивления, продвинулся до Филомелия; он освободил многих греков, ставших пленниками на вражеской территории, и увел их с собой (судя по этому, его власть над этой землей не была прочна, даже после его побед); он, конечно, заключил с Малик-шахом договор, но не думаю, что турки отошли за Иконий. Результатом этой кампании василевса, должно быть, стало просто выселение из Никеи мусульман, поселившихся там несколько лет назад, в область Дорилея. Выгоду от этих побед в территориальном аспекте оценить трудно.

К тому моменту владения империи в Малой Азии должны были включать, помимо дуката Трапезунд и части фемы Армениак на черноморском побережье, все земли к западу от линии, проходящей через Синоп, Гангры, Анкиру, Аморий и Филомелий. На юге византийцы владели берегом до самых границ Антиохийского герцогства. Наконец, не исключено, что все населенные пункты, какие греки прежде занимали на побережье Сирии, были у них отняты в результате взятия Лаодикеи Танкредом.

Победе при Филомелии предстояло стать последней победой, какую одержал василевс. В Константинополь Алексей вернулся больным; он устал от тягот лагерной жизни и всевозможных обременявших его забот. Конец его царствования был славным, империя пребывала в мире со всеми соседями, и он с полным правом мог гордиться сделанным. Но императору до смерти придется опасаться за свои достижения, которым угрожали не враги, а расколы и распри в его собственном семействе.

Я говорил о власти, какую Алексей в начале царствования предоставил матери, Анне Далассине. По актам Алексея, принятым в пользу св. Христодула, мы видим, что в 1088 и 1089 г. мать василевса еще сохраняла все свое могущество[1250]. «Алексиада» об Анне Далассине далее не говорит почти ничего. Между делом Анна рассказывает, что ее бабка умерла в тот день, когда, по предсказанию астролога, должен был умереть Алексей[1251], но дату этого события установить невозможно. Последнее упоминание матери василевса, какое мы находим, сделано в связи с мятежом мнимого сына Романа Диогена в 1095 г.[1252] Из типикона, который Ирина написала для монастыря Теотокос Кехаритомени, мы знаем, что Анна Далассина умерла первого ноября[1253]. Но это сообщение нам мало что дает, потому что неизвестен год.

Зонара утверждает[1254], что Анна Далассина правила долго и стала непопулярной. Якобы ее властвованию приписывались все беды, от которых страдала империя. Алексей, зная об этой озлобленности, с трудом выносил опеку со стороны матери. Анна Далассина, заметив чувства сына, не стала дожидаться изгнания и удалилась в Пантепоптский монастырь, где прожила несколько лет, не впав в окончательную немилость. Через год после ее смерти в свою очередь умер севастократор Исаак.

Дату этого события выяснить очень трудно; хроники в качестве крайних дат дают первый крестовый поход и возвращение Боэмунда на Запад. Уточнить эти сведения весьма нелегко. В 1105 г. Алексей потерял брата, великого доместика Адриана[1255]. Полагаю, Исаак умер через недолгое время (в 1106 г.)[1256], поскольку мы не находим никакого упоминания о нем во время похода Алексея на Боэмунда, а ведь командование Константинополем Алексей тогда оставлял на него. Если Исаак умер через год после матери, а его мать прожила несколько лет в уединении, можно допустить, что Анна Далассина удалилась в монастырь около 1100 г.; но это дата неточная и может варьироваться на несколько лет в ту или иную сторону.

На смену влиянию Анны Далассины пришло влияние Ирины, жены Алексея; может быть, она не была непричастна и к опале Анны Далассины, оба факта согласуются, ведь мы видим, что с 1107 г. Ирина была в большой милости у мужа[1257]. В начале брака Алексей был не слишком верен жене и выражал к ней изрядное безразличие. Но когда страсти василевса улеглись, Ирина сумела приобрести сильное влияние на него[1258].

У императора было семь детей: Иоанн, Андроник, Исаак, Анна, Мария, Евдокия, Феодора.[1259] В императорской семье постоянно существовал глубокий раскол. Императрица Ирина и Анна терпеть не могли Иоанна, официального наследника; они мечтали создать сильную партию, чтобы привести к власти после Алексея мужа Анны Комниной — Вриенния. Их задачу упрощало влияние, какое Ирина научилась оказывать на Алексея. Вокруг двух этих честолюбивых женщин группировались все недовольные из разных партий, и Андроник, второй сын императора, примкнул к сестре[1260], в то время как Иоанн, которого поддерживал брат Исаак, старался привлечь на свою сторону народ и сенат[1261]. Алексей был полностью в курсе этих интриг. Похоже, он был далеко не спокоен за себя. В самом деле, мы видим, что начиная с экспедиции против Боэмунда василевс постоянно возил в походы императрицу. Анна Комнина хоть и утверждает, что отец брал Ирину с собой, чтобы она о нем заботилась, но не скрывает, что мать следовала за Алексеем лишь нехотя[1262]. В поведении василевса, думаю, надо видеть меру предосторожности. Комнин опасался, как бы в его отсутствие в столице жена не возглавила какой-нибудь заговор. Недоверие Алексея василиссе наглядно видно из следующего факта. Во время похода на Боэмунда на стол императора подбросили оскорбительный пасквиль, в котором высмеивалась его привязанность к жене и советовалось отослать ее в Константинополь. Первой мыслью Алексея было обвинить в авторстве этого пасквиля Ирину[1263]. Настоящим виновником, по словам Анны, был некий Аарон, потомок древних болгарских царей. Далее мы видим, что Алексей берет с собой жену в Херсонес, в Филиппополь и в течение всей первой части последнего похода на турок заставляет оставаться рядом с собой.

Императрица неутомимо добивалась, чтобы император разделил ее предубеждения против сына Иоанна, изображая того безнравственным. Но Алексей не прислушивался к намекам жены и постоянно откладывал решение, позволяя Ирине надеяться, что оно будет соответствовать ее видам[1264]. Таким было положение вещей, когда в начале 1118 г. Алексей тяжело заболел[1265]. Интенсивность интриг удвоилась: ведь Ирина, должно быть, стала регентшей и пыталась преодолеть сопротивление императора. Несмотря на все усилия, она не смогла добиться от Комнина, чтобы он пожертвовал правами сына в пользу дочери. Действительно, Алексей же хотел основать династию и понимал, что созданное им не станет долговечным и что его род надолго не задержится при власти, если он первым посягнет на право наследования. Вот он и отвергал все упрашивания.

Когда болезнь обострилась, Алексея переправили в Манганский дворец. Из слов Зонары[1266] и Никиты Хониата[1267] как будто следует, что Ирина воспользовалась ситуацией, чтобы остаться одной при Алексее и удалить своего сына Иоанна; но, видимо, ее старания остались тщетными. Алексей умер в ночь с 15 на 16 августа 1118 г. Анна Комнина запечатлела последние моменты жизни отца, создав картину, где факты представлены в свете, наиболее благоприятном для императрицы. На самом деле все происходило совсем иначе. Иоанна Комнина во второй половине дня 15 августа предупредили, что отец умирает. Тут у нас есть две версии[1268]. Согласно первой, Иоанн пришел во дворец, констатировал состояние отца и немедля ушел, чтобы организовать свое провозглашение императором. Вторая версия приписывает в дальнейших событиях умирающему василевсу важную роль, очень точно соответствующую его характеру. Чувствуя приближение смерти, Алексей, воспользовавшись отсутствием императрицы, якобы позвал сына, передал ему перстень и велел, не теряя времени, вступать на престол. Иоанн, следуя указаниям отца, поспешил потребовать от сторонников своего провозглашения, а потом, пока в городе еще царило спокойствие, примчался в Святую Софию, где патриарх его короновал. Оттуда он крайне спешно явился в Святой дворец, прочные стены которого могли бы позволить ему не бояться мятежа противников. Охранявшие дворец варяги сначала не пускали сына императора, но при виде императорского перстня и при вести о смерти Алексея прекратили сопротивление. Таким образом Иоанн смог, не опасаясь народного возмущения, дождаться, чтобы его власть признали все[1269].

Тем временем в Манганском дворце Ирина, не зная о происходящих событиях, ждала кончины мужа, чтобы начать действовать. Вдруг ей сообщили, что ее сын провозглашен императором и коронован и что он занял Святой дворец. Она немедленно попыталась воспользоваться этими вестями, чтобы добиться от Алексея признания прав Вриенния. Но василевс, услышав, что сын добился успеха, улыбнулся и воздел руки к небу, словно благодаря Бога. Ирина, поняв, что ее обманули, якобы воскликнула: «Ты и при жизни отличался всевозможным коварством, любя говорить не то, что думал, и теперь, расставаясь с жизнью, не изменяешь тому, что любил прежде». Алексей испустил дух только к вечеру. Его тело все покинули, и оно было спешно похоронено на следующий день, без должного церемониала, в монастыре Христа Человеколюбца[1270].

Комнин до конца боролся за права сына, надеясь, что тот продолжит его дело. Благодаря тому, что он сумел оказать сопротивление желаниям и интригам жены, ему удалось отстоять эти права, и все интриги Ирины потерпели неудачу. Иоанн, провозглашенный и коронованный, без труда добился, чтобы его признали василевсом.