Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава V Сербы и половцы (1092–1095)

Иоанн Комнин — соправитель императора. Опала Марии Дукини. Заговор. — Восстание сербов во главе с Константином Бодином. Последнего следует отличать от Вукана, жупана Рашки, с которым его по ошибке смешивают. Поход Алексея на сербов в 1091 г. — Война с Чахой (1092 г.). Заговор. Союз византийцев с Кылыч-Арсланом, эмиром Никеи. Мятежи на островах Крит и Кипр. — Новое восстание Бодина; поражение Иоанна Комнина, дуки Диррахия. Заговор. Поход Алексея на сербов. Вторжение половцев во главе с мнимым сыном Романа Диогена, Львом. Поражение половцев.

Мы видели, какую радость у Алексея вызвало рождение сына; это событие повлекло за собой дворцовый переворот. При восшествии на престол Алексей сделал соправителем юного Константина, сына предшественника. Когда родилась Анна Комнина, василевс обручил ее с Константином, и оба считались наследниками престола. В пожеланиях долгой жизни, каких столь часто требовал придворный церемониал, имена Константина и Анны звучали непосредственно после имен василевса и его жены[615]. Через несколько лет императрица Мария и ее сын утратили милость Алексея, и их положение изменилось. Благодаря Зонаре мы можем довольно точно узнать, как развивались события. Императрица, — рассказывает он, — жила замкнуто в Манганском дворце[616] со штатом прислуги, причитавшемся ей по положению, как вдруг Алексей обязал ее надеть черное облачение монахини и отнял у ее сына пурпурную обувь. Титул василевса и власть остались у одного Комнина[617]. Только по сведениям Зонары мы не могли бы точно датировать эту опалу, но некоторые намеки на эти события делает и Анна. Рассказав о своем рождении, она добавляет, что они с Константином довольно долго пользовались императорскими прерогативами. После рождения второй дочери родители горячо желали иметь сына. Потом она приводит рассказ о рождении Иоанна, которому Алексей, по ее словам, желал оставить в наследство корону, и заканчивает словами, полными горечи: «Вот что было с нами, багрянородными, с момента нашего рождения»[618]. Рассказ Анны наводит меня на мысль, что именно брат стал причиной перемены в ее судьбе, а враждебные отношения, всегда существовавшие между сестрой и братом, как будто подтверждают эту гипотезу. Именно рождением Иоанна следует датировать охлаждение в отношениях между Алексеем и Марией Дукиней. Согласно Зонаре, это охлаждение началось несколько раньше, чем Константина лишили прав, то есть году в 1090–1091: как раз в 1091 г. Анна Комнина, до тех пор находившаяся на воспитании Марии Дукини, была отнята у свекрови и переведена во дворец отца[619]; а ведь через недолгое время, в 1092 г., Иоанн был провозглашен василевсом. Между этими разными событиями есть, конечно, тесная связь.

Алексей давно намеревался сделать сына соправителем: в речи Феофилакта[620], произнесенной 6 января 1090 г., оратор говорит василевсу: «Почему ты по отношению к сыну медлишь более, чем требует природа? Почему не объявишь сына василевсом и почему откладываешь это желанное назначение? Почему бы не дать имя тому, кто сопричастен самому предмету? Даже если бы этого не хотел ты, по незыблемому закону природы львенок становится львом».

Очевидно, что эти слова соответствовали состоянию духа Алексея и что Феофилакт никогда бы их не произнес, если бы не знал, что василевсу они понравятся. То есть Комнин подумывал короновать сына с 1090 г. А ведь Иоанн был коронован только в 1092 г.[621], несомненно, в сентябре. Объяснение задержки в осуществлении желаний Комнина надо искать в том, что только после победы над печенегами он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы обойтись без поддержки со стороны приверженцев Дук. Поскольку, по словам Зонары, Алексей некоторое время носил титул василевса один, можно допустить, что Мария впала в немилость в 1091–1092 гг.

Разрыв между Марией Дукиней и Алексеем станет для последнего причиной неприятностей, и бывшую императрицу мы обнаружим во главе заговора против Комнина. Впрочем, в ходе разрыва Марию Дукиню не обеспокоили, она сохранила свои большие территориальные владения[622], а в 1093 г. ее сын еще был в милости у Алексея[623], он оставался женихом Анны[624], хотя соправителем уже не был. Должно быть, он вскоре умер, если в 1097 г. Анна вышла за Никифора Вриенния.

Едва Алексей вернулся из похода на печенегов, как у него появились новые заботы. Первой из них стал заговор двух полководцев — армянина Ариева, защитника Охрида от Гвискарда[625], и норманна Умбертопула, который одним из первых поддержал Комнина во время его мятежа. Греческие источники о причинах этого заговора молчат[626]. Василевс, узнав о планах заговорщиков, арестовал их и наказал только конфискацией имущества и ссылкой. Видимо, император недолго сердился на них, если в 1095 г. Умбертопул снова занимал командную должность в армии[627].

Несколько позже император узнал о мятеже князя Сербии Бодина и приготовлениях половцев к вторжению.

О князе Сербии я уже несколько раз говорил; последний раз мы видели его измену в сражении при Диррахии. С тех пор Анна Комнина не упоминает о Бодине вплоть до 1090–1091 гг. Судя по тому, что она говорит об этом периоде, Бодин, не принимая непосредственного участия в войнах печенегов с императором, пользовался затруднениями Византии, чтобы расширять свои владения. Находясь в плену в Константинополе и пребывая в Антиохии, он научился разбираться в делах империи. Благодаря браку с итальянкой[629] он был также в курсе политической ситуации в итальянских государствах и во время похода Гвискарда использовал события, чтобы укреплять свою власть. С 1081 г. он для расширения своего государства обращал себе на выгоду затруднения Алексея, которому приходилось бороться с захватчиками и в то же время срывать придворные заговоры. Бодин, в котором ныне усмотрели первого поборника сербской независимости[630], похоже, преследовал две цели: обеспечить себе верховенство на побережьях Далмации и отобрать у греков западные сербские области, подчинив других сербских князей. Поход, который предпринял Бодин на Рагузу, неизвестно когда, но ранее войн с Византией, был рассчитан на осуществление первой части этого плана[631]. Вследствие убийства Бранислава, сына его дяди Радослава[632], Бодин сумел стать правителем всех сербов. После этого он напал на империю. В связи с событиями 1091 г. Анна Комнина рассказывает[633], что Бодин был человеком очень смелым и хитрым и, не желая оставаться в пределах своего государства, постоянно нападал на греческие деревни по соседству с Далмацией, присоединяя их к своим владениям.

Согласно попу Дуклянину, Бодин действовал в основном в области Скутари[634] и предпринял всего один поход на север; но коль скоро Анна Комнина говорит о нескольких походах, я не думаю, чтобы эти нападения ограничивались областью Диррахия. В самом деле, какой могла быть цель этих походов? На юге сербская граница приходила по окрестностям Диррахия; но ведь всю эту область охраняли значительные силы под командованием Иоанна Дуки, шурина Алексея[635], который сумел отобрать у Бодина все крепости, которые тот захватил.

Должно быть, Бодин расширял владения прежде всего на восток, а ведь мы видим, что в 1091 г. сербскую границу обозначала Ситница[636]. Значит, вероятно, границей служили горы, отделявшие бассейн Дрина от притоков Моравы[637]. С другой стороны, согласно попу Дуклянину, Бодин дошел до Рашки[638] и назначил в эту область двух жупанов[639].

В течение всего этого периода Иоанн Дука непрестанно боролся с Бодином и даже сумел взять его в плен. Впрочем, видимо, вскоре он его отпустил, поскольку в 1091 г. сербский князь был на свободе[640].

Такой была ситуация к 1091 г., когда Алексей узнал о приготовлениях сербов к новому восстанию. Но тут дело становится особо запутанным. Начиная с 1090 г. Анна Комнина упоминает Бодина всего дважды и чаще всего в качестве вождя сербов называет Вукана[641].

Согласно попу Дуклянину, Вукан был жупаном Рашки[642], но у этого автора он до самой смерти Бодина играет очень скромную роль.

Основываясь на «Алексиаде», один русский ученый, г-н Петров, в очерке, посвященном Бодину[643], выдвинул гипотезу, что Вукан и Бодин — одно и то же лицо. Вот его доводы.

Судя по «Алексиаде», Вукан с 1090 г. играл ведущую роль. Однако мы знаем, что во время первого крестового похода королем сербов был еще Бодин[644]. Как объяснить, что он настолько отступил на задний план перед одним из своих жупанов? С другой стороны, Анна никогда не изображает Вукана подчиненным Бодина; напротив, она представляет его независимым. Он заключает мир с Алексеем, выдает ему заложников, посещает василевса вместе со своими самыми высокопоставленными родственниками, со своими жупанами; словом, Анна изображает его государем далматов[645]. Подданных Вукана Анна называет теми же словами, какие использует, говоря о подданных Бодина[646].

Когда Вукан упоминается впервые, Анна представляет его как известное лицо, не говоря, кто он такой; правда, наряду с ним она упоминает Бодина[647]. Территория, где командует Вукан, граничит с территорией империи. Это следует из письма Алексея племяннику[648]: мы видим, что Вукан командует в области, соседней с Диррахием, а также в окрестностях Ускюба, где собирается действовать Алексей, то есть во владениях Бодина. Наконец, несколько раз Анна говорит о Вукане так, словно это тот же самый человек, что и Бодин. Бодин, не желая оставаться в пределах своего государства, — говорит она, — постоянно совершал набеги на деревни, соседние с Далмацией, и включал их в свои владения. Проведя одиннадцать лет[649] в Диррахии, Иоанн Дука отобрал у Вукана великое множество крепостей и послал василевсу много далматских пленных; наконец, в ожесточенном сражении он пленил самого Бодина[650]. С другой стороны, Анна говорит, что ее отец в 1091 г., узнав о мятеже Бодина, написал Иоанну Комнину, дуке Диррахия: «Тебе же следует самому явиться с докладом о положении во вверенной тебе области (ибо я опасаюсь злых умыслов против нас со стороны Вукана) и сообщить мне о положении в Далмации и о том, соблюдает ли Вукан условия мирного договора (ведь до меня ежедневно доходят неблагоприятные вести о нем)».

Жителям же Диррахия Алексей написал: «Узнав, что Вукан вновь злоумышляет против меня, я выступил из Византия [Константинополя], чтобы укрепить узкие долины между Далмацией и нашим государством»[651].

Из этих различных текстов г-н Петров сделал вывод, что Вукана и Бодина надо отождествить. Я не разделяю его мнения. В самом деле, мы видим, что все эти кампании происходили в горном районе бассейна Марицы; а ведь Рашка, где командовал Вукан, была расположена как раз на склонах Балканских гор.

Все, что рассказывает о Бодине поп Дуклянин, дает понять, что первый был занят прежде всего подчинением соседней области Скутари, и он упоминает всего один поход Бодина в горы Севера — именно затем, чтобы назначить Вукана в Рашку. Мне кажется очень вероятным, что Вукан сделался почти независимым либо когда Бодин попал в плен к грекам, либо во время долгого похода последнего на Рагузу. Видимо, Бодин в большей или меньшей степени признал его самостоятельность, и оба вождя вступили в союз против греков. Ничего удивительного нет и в том, что Вукан вел себя по отношению к Алексею как абсолютный монарх. Нельзя отождествлять их с Бодином и просто на основании того, что их подданные назывались одинаково. У Анны смысл слова «Далмация» очень расплывчат, она так называет государства Михаила и Бодина, притом что Бодин правил именно на территории, занятой Вуканом[652]. Письмо Алексея[653] Иоанну Комнину тоже не столь убедительно, как думает г-н Петров. Василевс просит у племянника сведений о государстве Далмации, а также о Вукане, и это два разных вопроса. Он называет далматами подданных Бодина, о мятеже которых узнал. Смысл письма Иоанну таков: «Я узнал о мятеже далматов Бодина[654] и опасаюсь, как бы Вукан не примкнул к ним». Та же мысль обнаруживается и в письме жителям Диррахия. Кроме того, Анна Комнина позаботилась отделить Вукана от Бодина[655]. Она говорит, что Дука напал на Бодина, занявшего ряд деревень в империи, отнял у Вукана несколько крепостей и взял Бодина в плен. Это место кажется мне однозначным. Наконец, добавлю: не надо придавать слишком много значения тому факту, что Анна, впервые упоминая Вукана, говорит о нем как об известном лице[656], поскольку там она упоминает его мимоходом, а когда собирается писать о нем несколько подробней, уточняет его положение как вождя сербов[657].

Таким образом, аргументы, которые г-н Петров извлек из «Алексиады», чтобы отождествить Вукана и Бодина, не кажутся мне достаточно убедительными. Поп Дуклянин говорит о Бодине как о жупане Рашки; у нас нет оснований ему не верить; ведущая роль, какую Вукан играл в войне с греками, просто может служить доказательством, что он стал независимым. Но отождествлять его с Бодином мы не имеем права.

К моменту, до которого мы дошли (1091 г.), Алексей только что сменил дуку Диррахия — Иоанна Дуку. Он назначил его великим друнгарием флота и поручил идти в поход на Чаху[658]. Его преемником стал Иоанн Комнин, сын севастократора[659]. Через некоторое время после этого назначения Алексей узнал, что сербы неспокойны. Он выехал в Филиппополь, где получил письмо от архиепископа Болгарского, предупредившего его об измене племянника. Эта весть поставила Алексея в сложное положение: покарав виновного, он мог поссориться с его отцом, севастократором, влияние которого было велико, а с другой стороны, не приняв строгих мер, рисковал столкнуться с опасным мятежом. Алексей решил, прежде чем наказывать, сам разобраться в обоснованности доноса. Он вручил великому этериарху[660] Аргиру Караце послание, в котором просил племянника прибыть к нему, чтобы обсудить меры, какие следовало принять против сербов; в то же время, не исключая варианта, что Иоанн, поняв, что разоблачен, откажется подчиниться, он назначал Карацу дукой Диррахия и передал ему акт, которым повелевал городским властям ему подчиниться.

Севастократор в Константинополе узнал об обвинениях, предъявленных сыну. Он немедленно написал Иоанну, призвав его подчиниться приказам императора, в то время как сам отправился к брату. Последовали сцены бурных объяснений между Алексеем, Исааком и Адрианом. Севастократор обвинил своего брата Адриана, что тот и есть автор доноса. Тем временем к дяде прибыл Иоанн. Алексей не пожелал заходить слишком далеко и простил племянника, отослав его обратно в Диррахий[661].

Еще находясь в Филиппополе, Алексей узнал о новом заговоре. Я уже говорил о Феодоре Гавре, который отбил Трапезунд у турок и постепенно стал независимым. Император его признал и, чтобы обеспечить его верность, добился передачи себе его сына Григория Гавры; воспитав его в Византии, он обручил его с одной из дочерей севастократора[663]. Через некоторое время [Феодор] Гавра вступил в повторный брак — с аланской принцессой, кузиной жены севастократора, сделав тем самым задуманный брак [сына] невозможным[664]. Алексей тем не менее хотел оставить молодого человека в заложниках и обручил его с одной из своих дочерей. Гавра похитил сына; беглец был пойман и возвращен в Константинополь, где стал жить, страдая от своей участи. Во время пребывания Алексея в Филиппополе он задумал бежать и заручился поддержкой нескольких людей. Заговор был раскрыт, и главные виновники заточены в разных крепостях. Впрочем, наказание Григория Гавры, видимо, продолжалось недолго, коль скоро через несколько лет он женился на Марии, дочери Алексея. Этот брак оказался неудачным и был расторгнут[665].

Два этих дела на некоторое время задержали Комнина в Филиппополе; как только с ними было покончено, он вернулся к своим планам, направленным против сербов. В походе, предпринятом им тогда, он ограничился осмотром горного района, простиравшегося между владениями сербов и греков, предпринял укрепление и организацию охраны всех проходов, по которым враг мог проникнуть на земли империи, и как только граница стала защищенной, вернулся в Константинополь[666].

Следующей весной возобновилась война с Чахой[667]. Турецкий вождь не пал духом от прошлогодней неудачи. По словам Анны, он принял титул царя — несомненно, султана, и сумел снарядить в Смирне значительный флот. Поход Далассина мало помог грекам, но мы видим, что после побед над Чахой Далассин осадил Митилену. Весной 1092 г. с ним соединился Иоанн Дука, шурин Алексея, пришедший к нему на помощь с греческим флотом.

Чаха не дал поражению себя обескуражить и немедленно вновь принялся разорять греческие провинции, воспользовавшись тем, что флот ушел к Криту. Отправив против него Далассина, Алексей вступил в переговоры с зятем Чахи, Кылыч-Арсланом, султаном Никеи, которому открыл честолюбивые планы тестя, задумавшего напасть на Никею; Кылыч-Арслан позволил себя убедить, и пока Чаха осаждал Авид, где находились таможенные конторы империи, которые проверяли все товары, поступающие из Средиземноморья, Кылыч-Арслан выступил с довольно многочисленным войском. Он свиделся с тестем, которого, по словам Анны, поразил мечом. Впрочем, Чаха не замедлил выздороветь и вернуть государство под свою власть; в 1097 г. он возобновил войну[668].

Вследствие этих событий Кылыч-Арслан заключил договор с Алексеем, и побережья вновь стали спокойными.

В то время как Далассин был занят этими делами, греческий флот получил приказ предпринять новый поход[669] под командованием Дуки.

В самом деле, налоговое бремя вызвало восстания, вспыхнувшие одновременно в двух очень отдаленных точках империи. На Крите и на Кипре два вождя, Карик и Рапсомат, объявили себя независимыми.

До сих пор источниками для рассказа о походе на Крит для нас были только Анна[670] и Зонара[671]; теперь их дополнил Николай Мефонский, который в своем «Житии святого Мелетия»[672] приводит об этом некоторые сведения.

Возвращенный грекам Никифором Фокой в 960 г. остров Крит имел для греков очень большое значение благодаря своему положению. Следовало опасаться, что, если восстание разрастется, с повстанцами в союз вступят турки. Поэтому был отправлен греческий флот под командованием Дуки. Он остановился в порту Негропонта, полагая, что до Крита оттуда добраться проще. Если верить Николаю Мефонскому, святой Мелетий якобы призвал великого друнгария не идти на риск столкновения и вступить с Кариком в переговоры. Дука якобы последовал этому совету; вскоре он узнал о смерти мятежника и без труда вернул остров. Надо учесть, что этом рассказе есть доля легенды, но видно, что Николай Мефонский косвенно подтверждает сообщение Анны, что жители восстали против Карика и передали остров грекам, восстановившим свою власть без борьбы.

С Крита Дука направился к Кипру, чтобы подавить восстание. Этот поход вызвал больше трудностей; сначала греки заняли порт Керинес[673] на северном побережье острова, но не смогли настичь повстанцев, отступивших во внутренние горы за Никосию. Через недолгое время, покинутый сторонниками, Рапсомат был вынужден сдаться. Кипр был очень важен для греков, потому что, лишившись владений в Сирии, они благодаря Кипру могли по-прежнему контролировать море. Поэтому Алексей, чтобы замирить остров, решил назначить туда губернатором доверенного человека. Его выбор пал на стратопедарха Евмафия Филокала[674], который поочередно побывал магистром, великим дукой, или адмиралом флота, и претором Эллады и Пелопоннеса. Алексей, желая сделать Кипр важным стратегическим пунктом, рассчитанным на то, чтобы служить оперативной базой для греческих флотов, если бы им пришлось воевать в восточной части Средиземного моря, вверил Филокалу флот и дал войска в достаточном количестве, чтобы занять остров.

Эти события заполнили 1092 г. и, возможно, также часть 1093 г., хотя Анна или Зонара не дают нам возможности выстроить точную хронологию. Во время этих разных походов Алексей оставался в Константинополе. В 1093 г. новое вторжение сербов, продвинувшихся до Липения[675], напомнило ему о границе. Анна не упоминает ни о каком походе сербов в 1092 г., она рассказывает только о борьбе с Чахой. Вероятно, состояние постоянной враждебности, существовавшей между сербами и греками, не прекращалось, и набеги сербов должны были продолжаться. Вукан не посмел дать грекам бой, он попросил о мире и предложил заложников, прежде чем император достиг Скопье[676]. В свое оправдание он обвинил греческих должностных лиц пограничных горных областей, что они якобы вынуждали его напасть на империю. Поскольку природа этой местности делала серьезный поход очень трудным для греков, Алексей довольствовался обещаниями Вукана и вернулся в Константинополь[677]. Вукан, избавившись от греков, воздержался от исполнения своих обязательств и, возобновив в 1093–1094 гг. нападения, нанес полный разгром Иоанну Комнину, дуке Диррахия. Весть о своем поражении привез в Константинополь сам Иоанн.

Тем временем Вукан занял всю горную область, где находится Вране. Алексей, получив в феврале 1094 г. сообщения об этом, решил предпринять большой поход против него[678].

По дороге его остановило раскрытие нового заговора[679]. Судя по очень расплывчатым сведениям, какие дают Зонара и «Алексиада», заговорщики занимали самое высокое положение в обществе. Их вождем был Никифор Диоген, сын свергнутого императора; с ним объединились Кекавмен Катакалон, зять самого Алексея Михаил Таронит и императрица Мария, которая, желая отомстить за нарушение Алексеем слова в отношении ее сына, а может быть, и за собственное уязвленное самолюбие, поддержала заговорщиков своим положением и именем. Несколько попыток убить Алексея оказались неудачными. Комнина осведомили о планах заговорщиков почти сразу после его отъезда из Константинополя. Масштаб заговора, высокое положение обвиняемых вынудили его долго колебаться[680]. Он пытался через посредство своего брата Адриана переубедить заговорщиков и заставить их отказаться от их планов, но, осознав тщетность своих усилий, решился на их арест. Трех главных обвиняемых, Никифора Диогена, Катакалона и Михаила Таронита, он приговорил к заключению и конфисковал их имущество. Что касается остальных, он решил их игнорировать — то ли потому, что опасался скомпрометировать императрицу Марию[681], то ли потому, что они имели слишком высокий ранг, так что посягательство на них могло стать опасным для него самого[682].

Это дело задержало Алексея до июня (дня Петра и Павла, 29 июня).

После этого армия вновь тронулась в путь; при ее приближении Вукан, опасавшийся, что не сможет противостоять многочисленному войску Алексея, попытался вступить в переговоры, и император, который не очень хотел втягиваться в долгую и опасную войну в момент, когда ему сообщили о приближении половцев, принял заложников и вернулся в Константинополь[683].

Во время похода на Вукана до императора дошли дурные вести из Подунавья. По словам Анны[684], в Константинополе самозванец выдавал себя за Льва, сына Романа Диогена; поскольку ему удалось привлечь в столице некоторое количество сторонников, хотя Феодора, сестра Алексея и жена Льва, отрицала его идентичность, василевс заключил его в тюрьму в Херсонесе. Там мнимый сын Диогена якобы вошел в контакт с половцами, часто наведывавшимися в Херсонес по торговым делам, бежал к ним и укрылся у них. Этот рассказ выглядит очень правдоподобно, только Анна противоречит сама себе. Она говорит[685], что Лев, сын Диогена, был убит под Антиохией в бою с турками, когда дукой Антиохии был Исаак, то есть до восшествия Алексея на престол, а несколькими страницами выше[686] рассказывает, что ее отец, став императором, совершенно особо благоволил к этому самому Льву. Два этих факта согласовать невозможно. Но вопрос куда более запутан. Несторова летопись[687], достаточно точная в рассказе обо всем периоде, каким занимаемся мы, упоминает за 1095 г. поход половцев на империю с целью восстановить на престоле Девгеневича, подтверждая рассказ Анны, сказавшей, что император захватил мятежника и велел выколоть ему глаза. А ведь русские анналы[688] упоминают этот мятеж сына Диогена только в 1114 г., во время похода русских на берега Дуная, с другой же стороны, мы знаем, что Боэмунд взял с собой во Францию сына Диогена[689].

Оба сына Диогена подняли мятеж поочередно? Или первый был самозванцем, как утверждает Анна? Или имел место один-единственный мятеж, а русские летописи отнесли к 1114 г. событие, случившееся на двадцать лет раньше? Определенный ответ на эти вопросы дать невозможно.

После бегства из Херсонеса сын Диогена укрылся у половцев, готовившихся к походу на Византию. Греки не забыли, какой ужас наводили на них разные нашествия варваров, и при вести о приближении половцев повсюду распространился страх. В этих тяжелых обстоятельствах Алексей собрал на общий совет ведущих полководцев, своих родственников и приближенных. Обсуждали, надо ли идти навстречу врагу. Все еще слишком хорошо помнили о поражении при Дристре, и совет не одобрил планы Алексея. Император не хотел создавать впечатления, что принимает решение под личную ответственность вопреки мнению большинства, и прибегнул к любопытной процедуре. Он велел написать на двух дощечках следующие вопросы:

Пойдут ли на половцев? — Похода не будет?

Потом в присутствии представителей духовенства и армии обе дощечки торжественно положили на алтарь святой Софии. На следующий день туда вернулись, и тот, кто возлагал оба документа, взял из них один, якобы наугад, и прочел вслух ответ, вдохновленный Богом. Такой обычай часто практиковался в Византии[690], и понятно, какую выгоду мог извлечь из него василевс, чтобы добиться своего под видом повиновения воле Бога. Естественно, судьба проявила благосклонность к желаниям Алексея, и решение о походе было принято. Армия немедленно выступила и направилась к Анхиалу на черноморском побережье. Именно там Алексей узнал, что половцы идут и скоро появятся. Он немедленно начал занимать войсками балканские проходы; убедившись, что меры приняты, он вернулся в Анхиал.

Вскоре один влах[691] сообщил ему, что половцы перешли Дунай и намерены напасть на Адрианополь. Император немедленно созвал всю местную знать и поручил ей охранять город. В то же время он приказал Монастре и Константину Евфорвину попытаться внезапно напасть на половцев с тыла. Варвары, проводниками которых стали влахи, сумели перейти Балканы, не встретив греческих войск, и неожиданно появились перед Голоей. Население пограничных провинций повело себя так же, как во время вторжения печенегов, и приняло сторону захватчиков; несомненно, оно не простило василевсу репрессий после последнего восстания. Сначала половцы направились к Анхиалу; но поскольку этот город, с одной стороны защищенный морем, а с другой окруженный болотами, был почти неприступен, они вернулись к первоначальным планам и двинулись на Адрианополь, который не последовал примеру Голой и оказал варварам сопротивление. Под его стенами произошли яростные сражения между половцами и гарнизоном под командованием Вриенния, которые, однако, остались безрезультатными. Император, находясь в безопасности в Анхиале, опасался, как бы город не попал во власть осаждающих, и готовился оказать ему помощь, когда мнимый сын Диогена, которого обманом выманили в одну из окрестных крепостей, был захвачен в плен. Его отправили в Константинополь и ослепили.

После этого Алексею не стоило большого труда восторжествовать над варварами, которые без вождя перестали следовать какому-либо плану и разбрелись, чтобы грабить страну. Греки легко разбивали шайки кочевников, которые рассеялись по всей области и занимались только грабежом и захватом добычи. Варвары бежали через Железные ворота[692].

Избавившись от этого нашествия, Алексей вернулся в Константинополь; империя впервые за долгое время вкусила мир, ее западные границы прикрыла цепь застав, и василевс, который мог надеяться на несколько лет перемирия с этой стороны, немедленно решил заняться Азией, где берега опустошали пираты, а набеги турок достигали Вифинии. Алексей попытался защитить область, находившуюся между Сангаром, Евксинским Понтом, Босфором и Пропонтидой. Ее границей на юге служили озеро Софон и обширный укрепленный ров, по которому вода из этого озера доходила до Никомедии[693]. Вместе с прибрежными городами, отнятыми у Чахи, Византия владела во всей Малой Азии только этой областью. Но едва оборонительные работы завершились, как появление перед Константинополем первых крестоносцев изменило планы Алексея и побудило василевса броситься в новые авантюры.