Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава VI Алексей Комнин и первый крестовый поход. Крестоносцы под Константинополем

Алексей никогда не обращался к Западу с призывом о помощи против турок. Эта легенда основана на письме, в котором Алексей просил у графа Фландрского подкрепление в пятьсот всадников, на его сношениях с Григорием VII и Генрихом IV во время вторжения Роберта Гвискара, и, наконец, на просьбе об отправке наемников для защиты от половцев, посланной в Рим в 1091 г. — Греки и латиняне с самого начала опасаются друг друга. Мотивы, диктовавшие поведение Алексея. — Крестовый поход Петра Пустынника. О том, насколько можно доверять Альберту Ахенскому в рассказе об этом походе. Прибытие Петра Пустынника в Константинополь. Его пребывание под этим городом. Переправа крестоносцев в Малую Азию. Их разгром. — Прибытие Гуго де Вермандуа в Константинополь. Поведение Готфрида Бульонского по Альберту Ахенскому. Прибытие крестоносцев под Константинополь. Пребывание Готфрида Бульонского под стенами столицы. Трения между греками и латинянами. — Боэмунд в Константинополе. Он хочет основать княжество с помощью греков. — Прибытие в Византию Раймунда де Сен-Жиля, графа Тулузского. Его отношения с Алексеем. Танкред отказывается приносить клятву императору. — Договор, заключенный между Алексеем и крестоносцами. Большинство латинян в армии, должно быть, хорошо относятся к Алексею.

Долгое время историки предавались несложным рассуждениям о неблагодарности и коварстве Комнина, который, позвав западноевропейцев себе на помощь, только и делал, что создавал им всевозможные трудности[694]. В другом месте я говорю о письме, которым василевс, теснимый врагами, якобы призывал на помощь западных государей через посредство графа Фландрского[695]. Такая трактовка неверна. Здесь отмечу только, что, как сказал Гвиберт Ножанский, какое-то письмо Алексея Роберту действительно существовало (очень вероятно, оно было написано во время войны с печенегами), коль скоро это письмо стало одним из элементов, из которых сложили легенду об обращении Востока к Западу. С другой стороны, Алексей дважды обращался к папе с просьбой о содействии. В первый раз — во время войны с Гвискардом; мы толком не знаем, какую роль Комнин хотел заставить сыграть Григория VII. Что касается второго раза, тут никаких сомнений нет: Алексей умолял Урбана II помочь ему набрать наемников, о чем незадолго до того просил и графа Фландрского. Именно эти просьбы, важность которых отнюдь не следует преувеличивать, привели к созданию легенды об истоке первого крестового похода. Именно на них намекает Эккехард из Ауры[696], говоря о многочисленных и частых просьбах, с какими Алексей обращался к папе. Судя по всему, что мы знаем, он никогда не просил ни о чем другом, кроме отправки наемников, причем в моменты, когда империя находилась в самом критическом положении. Поэтому я, вместе с Рианом[697], думаю, что историки придали чрезмерное значение свидетельству Бернольда: на Пьяченцском соборе (1–7 марта 1095 г.) Урбан II якобы потребовал от многочисленных верующих пообещать, даже клятвенно, прийти на помощь Алексею. Все, что мы знаем об этом собрании, противоречит такому утверждению. Пьяченцский собор, по свидетельству самого Бернольда, был созван «inter ipsos scismaticos et contra ipsos» [среди самих раскольников и вопреки им (лат.)). Ордерик Виталий тоже отмечает религиозный характер собора[698]. Может быть, Бернольд по ошибке датировал этим временем просьбы Алексея, сделанные в более ранние годы, или, что более вероятно, в Пьяченце были посланцы Алексея, но посланцы, прибывшие для возобновления переговоров о воссоединении обеих церквей, ведь положение империи в 1095 г. никак не побуждало Комнина звать на помощь. Вторжение половцев, происходившее тогда, империя могла отразить собственными силами.

Соседи Византии на западе сохраняли спокойствие — такое, что василевс вновь вернулся к малоазиатским делам и намеревался воспользоваться внутренними распрями турецких эмиров, которые после смерти Малик-шаха только и делали, что боролись меж собой. Кстати, было бы очень странно, если бы со стороны греков действительно прозвучал какой-то призыв: ведь о такой просьбе о помощи не упоминает ни один из историков, которые были непосредственными очевидцами первого крестового похода. Об этом не говорят ни автор «Деяний» [франков и прочих иерусалимцев], ни Раймунд Ажильский, ни Фульхерий Шартрский. Об этом заговорили только авторы, писавшие позже, как Роберт Монах или Гвиберт Ножанский; поэтому ничто не позволяет сказать, что Урбан II сослался на этот призыв на Клермонском соборе (18 ноября 1095 г.)[700]. Перед нами самая настоящая легенда. О связях между Алексеем, графом Фландрским и Римом было известно. Именно они и навели фальсификатора, автора письма Алексея к Роберту, на мысль о создании этой фальшивки, которую он датировал как раз 1091 г.[701] Ее было бы недостаточно, чтобы прочно внушить представление о Востоке, якобы просившем Запад о помощи, но помогла сложившаяся в народе легенда. Когда на Западе узнали о всевозможных трудностях, какие пришлось испытать первым крестоносцам, когда из тех, кто ушел в столь большом количестве, вернулись очень немногие, когда стало известно, сколько людей выстелило пройденную дорогу своими костями, — никто не пожелал верить, что причиной всех бед крестоносцев могли быть бездарность и соперничество вождей, полное отсутствие руководства. Всю ответственность возложили на императора греков[702]. Проблемы, какие у него были в отношениях с вождями, упорство, с каким он боролся за сохранение своих прав, — всё способствовало формированию легенды, враждебной Алексею. Эта работа шла прежде всего в народном воображении. Отголосок ее мы можем найти у Эккехарда из Ауры[703], который говорит, что прошел слух об измене Алексея, — слух, который распространился внезапно, не имел под собой никаких оснований и никак не подтверждался фактами, коль скоро автор «Иерусалимца» спокойно отплыл из Яффы, тогда как, если верить ему, Алексей задумал погубить всех крестоносцев во время переправы. Представление о коварстве греков естественным образом связывалось с тем, что знали об их отношениях с Западом, и с поддержкой, какую папа и граф Фландрский оказали им в предыдущие годы. Отсюда до вывода о неблагодарности оставался всего шаг, который вскоре и был сделан. Вот, на мой взгляд, элементы, из которых сложилась легенда, где западноевропейцам отводилась благовидная роль, в то время как греки считались виновными во всех изменах, — легенда, которую делают сомнительной уже сами ее преувеличения.

Некоторые авторы, как Хаммер[704] и Куглер[705], заявили, что Алексей действительно просил Запад о подкреплениях, но, недовольный чрезмерной численностью крестоносцев, повел себя по отношению к ним вероломно. Думаю, эту гипотезу принимать не стоит. С 1095 г. империя не нуждалась в подкреплениях, и это был для нее самый спокойный период с начала царствования Алексея. Кроме того, мнение Куглера полностью противоречит тому, что сообщает Анна Комнина, которая говорит, что отец узнал о приближении крестоносцев только из слухов[706]. Алексей с самого начала не питал никаких иллюзий, но он, должно быть, узнал одновременно о приближении крестоносцев, отбывших из Италии, и о грабежах разнузданных банд Петра Пустынника[707].

«История, говорят, еще не взглянула на отношения крестоносцев с Востоком шире и беспристрастно, и эти события по-прежнему рассматриваются сквозь призму западных предубеждений. Византийцы неизменно виновны, это они — обманщики и изменники, а остерегаться крестоносцев им было незачем»[708]. Хоть эти упреки несколько преувеличены, в них содержится немалая доля истины. Современные греческие историки рассматривают крестовые походы как пагубное событие для Византийской империи, потратившей на борьбу с латинянами человеческие и денежные ресурсы, которые могли бы ей позволить с выгодных позиций возобновить войну с турками[709]. Эта точка зрения кажется мне очень верной.

Склонность к насилию и жестокость крестоносцев сразу же не понравились грекам. Алексея обвиняли во многом, но недостаточно сказано о том, что крестоносцы, проходя через империю, вели себя как настоящие бандиты, грабили, жгли и разоряли все на своем пути. Эту сторону первого крестового похода осветил Хагенмейер в прекрасной книге, которую посвятил Петру Пустыннику. Еще до него Гиббон[710] сказал: «Разбойники, следовавшие за Петром Пустынником, были дикими зверьми, лишенными разума и человечности»[711]. Это суровое суждение отчасти применимо и ко всем остальным бандам. Бесчинства и разрушения, каким предавались соратники Готфрида Бульонского или Раймунда де Сен-Жиля, заставили греков воспринимать крестоносцев как агрессоров, более цивилизованных, но и более опасных, чем печенеги или половцы, непрестанным нападениям которых Византия подвергалась так долго. Латиняне и греки изначально смотрели друг на друга с подозрением: мало того, что они считали друг друга еретиками, но и с первого же контакта они стали политическими противниками.

Благодаря одному ценному свидетельству мы можем узнать, какое впечатление на жителей империи произвело появление этой массы вооруженных людей, внезапно распространившейся по византийской территории. Вот в каких выражениях говорит о них Феофилакт, архиепископ Болгарский; резиденция архиепископа находилась в Охриде, но мы не можем знать, ни где было написано письмо, в котором он приводит эти подробности, ни какие именно банды крестоносцев он имеет в виду. Эта лакуна, однако, не мешает понять его чувства в целом. Обращаясь к одному из друзей, Феофилакт извиняется, что долго не писал, и возлагает вину за эту задержку на крестоносцев: «Проход или вторжение франков, не знаю как сказать, настолько нас захватили и заняли, что мы уже не осознавали самих себя». Далее он добавляет: «Я был словно пьяным; наконец, теперь, когда мы привыкли к обидам со стороны франков, нам проще сносить свои несчастья»[712].

Первые вести, дошедшие до Константинополя, должно быть, представили крестоносцев в неблагоприятном свете. Едва вступив на земли империи, они стали творить грубые бесчинства, и дурное впечатление, произведенное на греков этими вестями, не переменилось с подходом солдат Петра Пустынника. Даже появление основных сил едва ли изменило мнение, сложившееся у василевса поначалу. Всевозможные трения, возникавшие между греками и латинянами после вступления последних на земли империи, еще более затрудняли достижение согласия. Естественно, греки и латиняне как представители двух разных цивилизаций испытывали мало симпатии друг к другу. Византийцы так никогда и не поняли смысла широкого движения, которое по призыву Урбана II привело Запад на Восток; они видели в этом политическую операцию, подобную походу Гвискарда. Если верить Анне Комниной, Боэмунд намеревался использовать крестовый поход, чтобы осуществить свои давние планы относительно Византии, и, должно быть, так же думал Алексей: его преследовали воспоминания об угрозе, какой его государство подверг Роберт Гвискард, и, судя по всему его поведению, он опасался неожиданного нападения на столицу. Цели и религиозного характера похода он не понимал, и упрекать его за это нельзя с учетом поведения «поборников веры, которые опустошали провинции василевса и резали греческих священников под тем предлогом, что они схизматики»[713].

Впрочем, крестоносцы позаботились подтвердить правоту Алексея. «В крестовом походе было две партии: партия благочестивых людей и партия политиков», — очень справедливо говорит г-н Куглер[714], но если я согласен считать вместе с ним Боэмунда главой партии политиков, то видеть в Готфриде Бульонском вождя партии благочестивых людей я не могу. Зибель[715] лишил герцога окружавшего его легендарного ореола; напрасно немецкие историки, рассматривая его как соотечественника, приписывают ему ведущую роль, какой он никогда не играл. Нельзя было бы отрицать, что религиозное чувство оказало в первом крестовом походе большое влияние, но это чувство встречалось прежде всего в народе, у простых людей, у второстепенных командиров[716]. Возможно, поначалу такие религиозные заботы были и у главных сеньоров, но они исчезли после того, как различные банды соединились. В дальнейшем как Боэмунд, так и Балдуин, как граф Тулузский, так и Готфрид Бульонский забыли о религиозной стороне всего предприятия и помышляли лишь о своих частных интересах. У них на уме было только одно — выкроить себе княжества. Победив турок, они тут же вознамерились обосноваться на завоеванных территориях: Балдуин — в Эдессе, Танкред — в Тарсе, Боэмунд и Сен-Жиль — в Антиохии[717]. Из-за соперничества вождей и ссор между ними сеньоры после взятия Антиохии напрочь забыли, что цель экспедиции — освобождение Гроба Господня. Готфрид Бульонский отказывался идти дальше на Иерусалим, «очень мало заслужив таким поведением, — говорит Хагенмейер, — венки, сплетенные для него»[718]. Вся эта борьба, все эти распри между крестоносцами едва не сорвали крестовый поход, и если движение к Иерусалиму возобновилось, то только благодаря народу, которому надоели проволочки вождей[719].

Здесь надо напомнить основные черты, характеризовавшие крестовый поход как таковой, чтобы сразу же поместить историю переговоров, завязавшихся под Константинополем, в контекст, в котором они велись, то есть политический, поскольку религиозный аспект особого влияния не оказывал.

Алексей очень хорошо понял ситуацию и действовал в соответствии с ней. Его поведение оценивали очень по-разному. Зибель[720] заявил, что Алексей, имея недостаточно сил, чтобы помочь крестоносцам, остался нейтральным. По мнению Куглера[721], василевс был вполне в состоянии оказать крестоносцам вооруженную поддержку. Это мнение кажется мне ошибочным и противоречит очень любопытному месту из «Алексиады». Похоже, Куглер не знал этого текста, поскольку не пользуется им в рассказе о первом крестовом походе. В четырнадцатой книге «Алексиады»[722] Анна Комнина описывает военное положение империи к моменту прибытия крестоносцев. Византийские войска, хоть и многочисленные, были рассеяны по границам, и их нельзя было отозвать, не поставив под угрозу безопасность страны. Одни были заняты в Сербии и Далмации охраной проходов от вторжения сербов, уже много лет непрерывно ведших войну с Византией. На других была возложена охрана границы по Дунаю, где следовало опасаться нападения половцев, разбитых год назад. Наконец, значительная часть войск была отправлена в Диррахий. Поскольку Алексей смог отбить этот город у норманнов, ему было важно не потерять его снова. Тот факт, что он позаботился расположить там крупный гарнизон, показывает, насколько он еще не доверял Боэмунду — ведь эти предосторожности были приняты, конечно, прежде всего на случай нападения норманнов.

Эта необходимость контролировать границы империи значительно сокращала численность войск, какими василевс мог располагать; с другой стороны, бесчисленным волнам крестоносцев была бы бессильна противостоять и вся византийская армия[723]. Поэтому Алексей, который, таким образом, не мог ни отразить войско латинян, ни помочь ему, принял другое решение. Он хотел воспользоваться латинскими силами и взять крестоносцев на службу в качестве наемников. Из всего, что мы знаем, как от западноевропейцев, так и от Анны Комниной, следует, что крестовый поход обошелся империи очень дорого. Алексей в письме Одеризию, аббату Монтекассино, говорит об исключительных расходах, на которые ему пришлось пойти[724]. Очевидно, что император пытался при помощи многочисленных и богатых даров привязать к себе вождей и милостями привлечь простых воинов. Он отнесся к ним как к наемникам на жалованье, чтобы с их помощью осуществить мечту византийцев — «реконкисту» утраченных азиатских провинций. Куглер, сравнивая Алексея с Боэмундом, сказал, что василевс был таким же кондотьером, как и князь Тарентский[725]. На мой взгляд, это абсолютно ошибочное утверждение. Алексей воплотил в себе все византийское величие и всю византийскую спесь, он никогда не считал себя удачливым солдатом, которого привела к власти счастливая случайность, и был убежден, что он — законный наследник престола, соединивший в своем лице права двух династий, которые давали Византии императоров; он никогда не считал крестоносцев равными себе, даже после того, как один из них стал королем Иерусалимским. Он не делал различия между латинскими князьями и франками, приезжавшими из Италии в разные времена, чтобы вступить в ряды греческой армии, вроде какого-нибудь Русселя де Байоля или Умбертопула; он только полагал, что крестоносцы опасней, что их трудней подчинить, потому что их больше. Из «Алексиады» видно, что греки были уверены: при помощи денег с латинянами можно сделать что угодно, их повиновение — только вопрос цены[726]. В интересах своей империи Алексей считал нужным не соединиться с крестоносцами, как полагает Куглер[727], а поставить их себе на службу. Анна Комнина говорит, что отец помогал крестоносцам отчасти из христианского милосердия и отчасти ради того, чтобы уничтожить турецкие силы и вернуть себе прежние границы[728]; последним соображением василевс прежде всего и руководствовался. Он горел желанием вернуть Византии былой блеск и былое могущество, а поскольку случай предоставил ему армию, какой давно не видывала империя, все сводилось к тому, чтобы суметь привлечь ее и поставить себе на службу. Чтобы достичь этой цели, надо было проявлять щедрость, но также и внушать страх, демонстрируя крестоносцам, что без помощи императора они были бы ни на что не способны. Именно ощущение этого диктовало василевсу его поведение. Раймунд Ажильский очень ясно показывает, чего хотел Алексей, когда говорит, что василевс обещал давать крестоносцам деньги, которых они хотят, пока они останутся у него на службе[729]. Куглер[730], похоже, не понял взглядов Алексея, если сказал, что Византии следовало бы довольствоваться Малой Азией и оставить Сирию и Антиохию крестоносцам. В чем-либо поступиться правами Византии значило бы нарушить традицию империи. Империя могла на время утратить восточные владения, но ее права оставались незыблемыми, и при первом удобном случае их следовало предъявить. Добровольный отказ от Антиохии, «города ста пятидесяти башен», оплота империи против турок со стороны Киликии, стал бы серьезной ошибкой. Это была одна из крепостей, которую василевс должен был ценить больше всех, крепость, обеспечивавшая охрану восточной границы.

Заставить крестоносцев признать себя в качестве вождя, воспользоваться ими как наемниками — таков был план василевса, который, чтобы еще более привязать их к себе, подстроился под их обычаи и добился от них принесения оммажа. Надо сказать, что Алексей, коль скоро он понес значительные расходы ради крестоносцев, считал, что приобрел на них права, а поведение вождей укрепляло его в этом мнении. Греческие деньги с удовольствием принимались самыми надменными из латинских князей и преодолели первое сопротивление воле императора. Их подчинение дополнительно упростила усвоенная вскоре ими убежденность, что помощь василевса необходима для их дела, по меньшей мере поначалу, и что без нее у них ничего не получится[731].

В осуществление своих планов Алексей вложил всю политическую ловкость; великолепный дипломат, он ради достижения своей цели сумел воспользоваться всеми слабостями и всеми недостатками латинян; ему ничего не стоило расточать обещания и дары, чтобы привлечь крестоносцев на свою сторону. Но, заключив с ними договор, василевс хранил верность слову, и разрыв между ним и латинскими князьями по большей части следует связывать с недобросовестностью последних. Впрочем, Алексей по-прежнему старался оставаться с крестоносцами в добрых отношениях и находить среди них союзников против единственного из них, на которого он возлагал ответственность за их вероломство, — против князя Антиохийского. В глазах Комнина настоящими врагами Византии были Боэмунд и Танкред, обосновавшиеся на киликийской границе; остальные крестоносцы были слишком далеко, чтобы императору стоило тревожиться из-за них. Но в результате долгой политической борьбы с Боэмундом, которую пришлось выдержать василевсу, в глазах европейцев Комнин стал врагом всех крестоносцев, поскольку Боэмунд, оказавшись в 1106 г. во Франции, именно так представлял его массе рыцарей, пришедших вступить в войско. Изобразив греческого императора врагом всех латинян, а не своим личным врагом, как было на самом деле, Боэмунд, более чем кто-либо другой, способствовал складыванию легенды, враждебной Алексею.

Первые крестоносцы, появившиеся под Константинополем, прибыли из Италии[732]; прежде всего к ним присоединились банды Вальтера Голяка[733]. На этот первый отряд нападали сербы и болгары, и его численность существенно сократилась; прибыв в Ниш, он был хорошо принят губернатором провинции, велевшим сопроводить его до Адрианополя, откуда он 20 июля 1096 г. подошел к Византию. Алексей позволил ему дождаться Петра Пустынника и велел выдать крестоносцам провизию[734]. Вскоре, 30 июля, с ними соединился Петр Пустынник. Наш единственный источник сведений о походе последнего — Альберт Ахенский, и рассказ этого хрониста подвергается резкой критике. Вот что он сообщает.

Выступив 19 или 30 апреля из Кёльна[735], Петр Пустынник сумел к концу июня достичь греческих границ. Подойдя к Маллевилле[736], он узнал, что граф этой провинции Гнуж, вассал венгерского короля Кальмана, и Никита, губернатор Болгарии, напали на Вальтера Голяка. Пожелав за него отомстить, Петр Пустынник осадил город и захватил его. Болгарией тогда управлял проедр Никита[737], бывший помощник Алексея во время войны с печенегами. Побежденный Петром Пустынником, дука бежал в Ниш. Когда Петр подступил к этому городу, начались переговоры. Петр выдал заложников и получил разрешение купить провизию. Но, уходя, крестоносцы подожгли мельницы и дома в предместьях города. Никита погнался за ними со своими войсками, разбил и взял много пленных. Петр, который опередил своих, вернулся, чтобы вступить в переговоры, но завязался бой, в котором крестоносцы потерпели поражение. Они едва добрались до Софии. Никита через гонцов дал знать Алексею о поведении соратников Петра Пустынника. Василевс отправил послов, которые встретили Петра перед вступлением в Софию. Именем императора они запретили ему останавливаться в одном и том же городе более чем на три дня и известили, что были отданы приказы поставлять ему провизию. Наконец, посланцы добавили, что император знает обо всем зле, которое Петр причинил Никите, но прощает его из-за несчастий, пережитых крестоносцами. После этого Петр Пустынник продолжил путь на Филиппополь и Адрианополь. В последнем городе он застал новых посланцев императора, который, желая его видеть, велел ему форсировать марш к Константинополю[738].

Я ограничился тем, что кратко пересказал рассказ Альберта Ахенского. Хагенмейер изложил его во всех подробностях, так что отсылаю к его труду[739]. Что следует думать об этом рассказе и насколько ему можно доверять? Трудно сказать, потому что опорные точки для критики отсутствуют. Вильгельм Тирский, который мог бы дать некоторые подробности, в этом месте просто воспроизвел текст Альберта Ахенского. Зибель[740] отверг целиком всё рассказанное Альбертом. На его взгляд, у Петра Пустынника была настоящая армия. Его мнение основано на описании подходивших к Константинополю войск, которое сделала Анна Комнина[741]. Этот тезис оспорили позднейшие немецкие историки[742], и Хагенмейер выступил против заключений Зибеля[743]. Он полагает, что в указанном месте «Алексиады» есть не всё, что усмотрел там Зибель, и что автор «Алексиады» описывает скорее лагерь всех крестоносцев, собравшихся под Константинополем, чем вид одних только войск Петра Пустынника. Наконец, опираясь на Барийскую хронику[744], намекающую на страдания крестоносцев до вступления на землю империи, Хагенмейер в заключение говорит, что в рассказе Альберта Ахенского есть доля истины. Я разделяю его мнение и, полагаю, могу добавить к его соображениям новое доказательство, подтверждающее Барийскую хронику. Согласно рассказу Альберта Ахенского[745], на Петра Пустынника прежде всего напали одни венгры. Потом Никита, чтобы отомстить за венгров, вызвал в Ниш византийские войска. Далее мы видим, что войска губернатора Болгарии и венгры все еще действуют совместно[746]. Очевидно, что в этих разных столкновениях ведущую роль играли венгры. Но Анна[747] говорит, что отец, принимая Петра, говорил с ним о том, что тот претерпел от турок. Даже если предположить, что Петр уже побывал в Иерусалиме, что не доказано, было бы весьма маловероятно, чтобы Алексей говорил с Петром о его первом путешествии, а его дочь упомянула об этой теме беседы. Более естественно, если разговор шел о перипетиях дороги из Кёльна. Слово «турки» не создает проблем. Правда, турок Петр Пустынник не встретил, но надо вспомнить, что у византийцев венгров часто называли турками[748]. В таком случае текст Анны Комниной подтверждает то, что говорит Хагенмейер: сведения Альберта Ахенского достоверны как минимум в основном.

Несомненно, у Альберта встречаются невероятные утверждения: например, невозможно, чтобы гонцы Никиты съездили в Константинополь и вернулись в Ниш, исходный пункт, за четыре дня; но все-таки доля истины в этом рассказе есть. Что следует допустить нам? Г-н Веркрёйссе, посвятивший первой книге хроники Альберта Ахенского очень хорошее исследование, полагает, что правдоподобным мы можем признать прежде всего взятие Маллевиллы (Землина) войсками Петра, но учитывая, что данное событие произошло при обстоятельствах куда менее почетных, чем говорит Альберт[749]. Кроме того, он допускает, что имели место большое сражение при Нише, вызванное бесчинствами крестоносцев, отправка посольства императором навстречу паломникам (как мы увидим, так встречали и все остальные отряды[750]) и спокойный переход после этого до Константинополя. Вероятно, среди утверждений, которые мы отвергаем, встречаются и справедливые; но поскольку у нас нет способов отличить истинное от ложного, нам придется довольствоваться этим, не признавая, как Куглер[751], истинными все изложенные Альбертом факты, кроме тех, ложность которых была продемонстрирована бесспорно[752].

30 июля[753] Петр Пустынник подошел к Константинополю; вероятно, его поселили за пределами города. Василевс не показал ему, что затаил зло на крестоносцев за их поведение, и роздал им провизию и тетартероны[754]; он имел встречу с Петром Пустынником, которому посоветовал остаться под Константинополем и дождаться остальных крестоносцев[755]. Ведь он, должно быть, быстро заметил, что первые банды обладаю невысокими боевыми качествами. Но вскоре василевс раскаялся, что дал такой совет. Крестоносцы принялись грабить и жечь все в окрестностях Константинополя, они не почитали даже церквей, срывая свинец, каким те были покрыты, и продавая его грекам[756]. Понятно, что Алексей переменил мнение и, мало заботясь о том, чтобы сберечь этих неудобных гостей, велел им переправиться через Босфор[757]. Крестоносцам хватило пяти дней, чтобы вывести императора из терпения: прибыв 30 июля, перебираться через пролив они начали 5 августа[758]. Позже Комнина обвинили, что тем самым он послал войска Петра Пустынника на верную гибель[759]. Это обвинение абсолютно несправедливо — крестоносцы вполне могли остаться в Кивоте[760], где турки бы их не потревожили. Они встретились с последними, только когда двинулись вглубь континента ради грабежа. Поведение Алексея в отношении Петра Пустынника не кажется мне предосудительным: незачем лишний раз повторять, что люди последнего были мало достойны одобрения и малоинтересны, что, впрочем, очень ясно следует и из рассказа автора «Деяний», враждебно настроенного по отношению к ним.

В Азии крестоносцы продолжили свои подвиги, сжигая и разоряя дома и церкви[761]. Но, опустошив все вокруг себя, они были вынуждены расширить географию вылазок. Это и случилось после двух месяцев проживания в Кивоте. Между тем они сохраняли связь с Константинополем, откуда василевс посылал им провизию. Альберт Ахенский упоминает даже посольство, которому император поручил еще раз посоветовать Петру не идти на турок[762]. Но авторитет Петра очень ослаб. Дисциплина неуклонно падала, судя по «Деяниям»[763] и Циммернской хронике[764]. От безнаказанности соратники Пустынника вели себя все более дерзко, расширив сферу своих действий до Никеи, а некоторые добрались и до замка Ксеригорд[765], расположенного в четырех днях пути за Никеей. Скорым наказанием за эту неосторожность стала резня крестоносцев в Ксеригорде, за которой быстро последовала двойная победа турок — на берегах Дракона и под самым Кивотом[766].

К моменту этой катастрофы Петр, бессильный добиться, чтобы его слушались, покинул лагерь и вернулся в Константинополь[767]. Там он и узнал о беде, случившейся с его людьми. Перед императором он, как рассказывает Анна, оправдался тем, что соратники отказали ему в повиновении[768]. Если верить автору «Деяний»[769], Алексей очень радовался этому поражению, но такое утверждение бездоказательно и противоречит фактам. Ведь Алексей, узнав о разгроме крестоносцев, послал флот под командованием Константина Евфорвина Катакалона, чтобы подобрать остатки армии. Выживших доставили в Константинополь и позволили им дождаться подхода других крестоносцев. Хронисты осуждают Алексея за то, что он отобрал у паломников оружие. То, как последние себя вели, когда появились в Константинополе в первый раз, никак не могло внушить василевсу доверие к ним, и по справедливости он не заслуживает упреков за эти меры предосторожности. Анна Комнина[770], в рассказе которой Петр называет соратников разбойниками и ворами, возможно, вложила ему в уста слова, каких он не произносил, но, конечно, передает впечатление, которое первые крестоносцы произвели на греков. Прибытие основных крестоносных сил этого впечатления не изменит.

Папский легат Адемар, епископ Ле-Пюи, местом сбора назначил Константинополь. Именно там должны были соединиться крестоносцы, прибывшие из разных стран Запада. Анна Комнина[771] оставила нам сведения о мерах, принятых отцом. Ее рассказ относится к паломникам, прибывшим из Италии[772], но мы можем отнести эти частности ко всей экспедиции, ведь, судя по сообщениям разных историков первого крестового похода, василевс поступал одинаково с каждым корпусом, направлявшимся к Константинополю.

Алексей[773] решил навстречу каждой банде посылать чиновников, которым поручалось встречать пришельцев и обещать им питание во время всего перехода через земли империи, но в то же время за войсками на марше на определенном расстоянии должны были следовать греческие солдаты, которым надлежало возвращать их на правильный путь, когда те будут от этого пути отклоняться, чтобы ограбить какую-нибудь деревню. Эта тактика строго соблюдалась; крестоносцы не упускали случая покуситься на грабеж, но печенеги, на которых постоянно жалуются историки первого крестового похода, вмешивались и не допускали особых бесчинств. Василевса очень сильно критиковали за эту меру; историки щедры на эпитеты «коварный», «несправедливый» и т. д.; но, думаю, все эти обвинения в измене отпадают сами, если обратить внимание, что всем нападениям печенегов в рассказах западных историков предшествует атака крестоносцев на греческий город или деревню. По-моему, из этого следует: мы можем удовлетвориться тем, что на этот счет говорит Анна; не надо порицать Комнина за попытку не допустить повторения бесчинств, какие устроили банды Петра Пустынника.

Первым крестоносным вождем, которому пришлось подчиниться мерам, принятым Алексеем, был Гуго Младший, граф Вермандуа, брат французского короля Филиппа I. Отправляясь из Италии, Гуго предупредил Алексея о своем прибытии письмом[774]. Василевс немедленно оповестил губернатора Диррахия — своего племянника Иоанна и отправил флот Николая Маврокатакалона следить за морем. Вдоль побережья были расставлены посты, чтобы граф не мог высадиться тайно. Из всего этого вытекает, что Комнину были неизвестны силы графа Вермандуа и он опасался внезапного удара по Диррахию. Гуго, очень любивший показуху, отправил впереди себя к дуке Диррахия посольство из двадцати четырех рыцарей. Должно быть, Иоанн Комнин проникся высоким мнением о могуществе графа и удвоил внимание к нему. Но Гуго предстояло прибыть в очень жалком виде. Отплыв из Бари, он потерял большую часть кораблей во время шторма и высадился между мысом Пали и Диррахием почти один.

Встреченный одним из постов, которым было поручено следить за берегом, Гуго был препровожден в Диррахий и очень хорошо там принят Иоанном Комнином, который обошелся с ним весьма почтительно, но задержал при себе до момента, пока василевс, которому сообщили о прибытии графа, не прислал Вутумита, чтобы доставить его в Константинополь[775]. Комнин желал оставить при себе столь ценного заложника — это ясно следует из слов, какие использует Анна. Она говорит, что графу Вермандуа предоставили άνέτως μέν, όυκ έλευθέρως δέ [волю, но не полную свободу (греч.)][776].

Фульхерий Шартрский использовал те же выражения, сказав о графе: «Non omnino libere moratus est» [находится не на вполне свободном положении (лат.)][777]. Из Диррахия Гуго был отвезен в Константинополь через Филиппополь, чтобы он не встретился с бандами крестоносцев, уже направлявшимися к Константинополю. Добравшись до столицы, граф Вермандуа нашел общий язык с василевсом и, получив существенную сумму денег, принес ему клятву верности[778] и остался при дворе[779] (дело было в октябре-ноябре 1096 г.[780]).

В конце 1096 г. с крупным крестоносным войском к Константинополю подошел Готфрид Бульонский. Единственный источник наших сведений об экспедиции герцога Лотарингского и по истории его отношений с Алексеем до подхода к Константинополю — Альберт Ахенский[781], так как Анна его дополняет лишь в отношении последующих событий.

Вот основные тезисы рассказа Альберта. Когда Готфрид вступил на территорию империи между Белградом и Нишем, к нему прибыли посланцы Алексея, именем императора потребовавшие от него не грабить и пообещавшие провизию, которую крестоносцы должны были в изобилии найти по вступлении в Ниш. Участники похода мирно продолжили движение до Филиппополя, пройдя через Средец[782]. В Филиппополе крестоносцы узнали о пленении Гуго де Вермандуа. Готфрид немедля отправил посольство, которому было поручено потребовать от императора освобождения графа Вермандуа. Эту миссию опередили граф Эно и Генрих из Аша, выехавшие раньше в надежде получить дары от щедрот императора. Готфрид Бульонский с основными силами армии продолжил путь до Силиврии на Мраморном море. В этом городе он узнал, что Комнин отказывается освобождать Гуго, и сразу же принялся разорять страну[783]. После этого император отправил послов, чтобы добиться от герцога прекращения грабежей. Готфрид согласился и продолжил движение к столице, к которой подошел 23 декабря 1096 г.[784] Там он свиделся с графом Вермандуа и принял посланцев Алексея, пригласившего его во дворец[785].

Что в этом рассказе истинного? Отправку посольства Алексея к Готфриду можно допустить, поскольку такой образ действий, похоже, был обычным. С другой стороны, очень возможно, что в Филиппополе Готфрид узнал о пленении графа Вермандуа, так как мы видели, что по пути в Константинополь граф проехал через этот город. Может быть, тогда же стало известно о милости, какой последний удостоился от Алексея, чем может объясниться отъезд графа Эно. Что касается посольства Готфрида к Комнину, то я согласен с Зибелем: Готфрид узнал из слухов о пленении Гуго, но не получал от последнего призыв о помощи и, следовательно, не натыкался на отказ императора в его освобождении[786]. Это мнение кажется мне тем более обоснованным, что Гуго, после того как Алексей прислал его к Готфриду, вернулся в Константинополь и жил там, пока крестоносцы стояли под столицей[787]. То есть с императором он не ссорился. Зибель, чтобы объяснить грабеж, в котором оказались повинны французы, предположил, что Готфрид, недовольный, что Гуго его опередил, настолько разгневался, что велел разорять страну. Признаюсь, что не понимаю, с чего бы герцог, чтобы отомстить графу Вермандуа, прибытие которого спутало его планы, стал вымещать гнев на Алексее. Почему бы не допустить, что грабеж начался беспричинно? Разве мы не видим, что банды Петра Пустынника и солдаты Боэмунда, Танкреда и графа Тулузского не нуждались в поводах, чтобы предаться всевозможным насилиям? Едва ли войско Готфрида было более дисциплинированным, чем у остальных вождей.

Куглер[788], верный своему подходу, считает весь рассказ Альберта истинным, так же как и Кребс[789]. Вопреки им я вынужден признать вместе с Зибелем: в том, что касается мнимого посольства, посланного потребовать освобождения графа Вермандуа, рассказ Альберта имеет тенденциозный характер[790]; автор пытается изобразить Готфрида опорой армии, спасителем и освободителем других крестоносных вождей, тем самым готовящимся достойно принять венец Гроба Господня. Правдивость остального рассказа вполне можно допустить, за исключением того, что касается Гуго. Последний действительно повидался с Готфридом, но вернулся в Константинополь, как я сказал выше.

Перейдем теперь к пребыванию Готфрида Бульонского под Константинополем. Крестоносцы стали лагерем за городом, но, несмотря на эту меру предосторожности, по-прежнему оставались опасными, потому что не присягнули. Алексей особенно не хотел допустить, чтобы в данный момент разные банды соединились под стенами столицы, и поэтому пытался добиться от Готфрида присяги на верность, чтобы потом иметь возможность переправить его в Малую Азию. Герцог сразу же стал демонстрировать враждебное отношение к императору[791]. Он отказался от встречи, которую василевс предложил ему через Гуго, и с тех пор их отношения стали очень напряженными.

Одним из важнейших для крестоносцев был вопрос питания. Из-за него они всецело зависели от императора, потому что на ограниченном пространстве было трудно найти провизию в достаточном количестве, чтобы прокормить множество паломников. Без амбаров Константинополя было не обойтись. Поэтому мы видим, что при помощи этого средства Алексей несколько раз пытался оказать нажим на крестоносцев. Об организации этой службы снабжения нам не известно ничего. Судя по «Песни об Антиохии», она была возложена на Татикия:

Эстатин посылает им и мясо, и вино, и зерно,

И фураж, и овес, и хлеб из просеянной муки[792].

В ответ на отказ Готфрида прийти на встречу, которую предложил Алексей, отказ, вызванный исключительно недоверием, василевс впервые прекратил поставку продовольствия[793]. Но, придя в ужас от опустошений, какие устроил в окрестностях Балдуин, император был вынужден отказаться от этой меры. Тогда он прибегнул к другим средствам, чтобы повлиять на латинян: он предложил им поселиться в предместье Пера[794], где они будут лучше защищены от зимних холодов и где также проще будет их контролировать. Это предложение было принято (после 29 декабря)[795].

По поведению Готфрида ясно видно, что он хотел дождаться подхода Боэмунда, чтобы получить возможность действовать по-своему, когда у него будет достаточно сил, чтобы обойтись без императора. Алексей, понявший, на что рассчитывает Готфрид, велел войскам поставить под контроль дорогу от Афиры до Филеи, чтобы не допустить никакого контакта между герцогом и Боэмундом; тем самым он строго блокировал лагерь крестоносцев[796]. Всю зиму Готфрид отказывался уступать просьбам василевса. Настал март, и Алексей узнал, что скоро должен подойти Боэмунд. Император возобновил переговоры с Готфридом, чтобы добиться соглашения до появления норманнов. Переговоры длились дней пятнадцать, причем от всякой встречи Готфрид отказывался[797]. Однако Боэмунд неумолимо приближался, и надо было любой ценой не допустить, чтобы его войска соединились с войсками Готфрида и оба вождя заключили соглашение меж собой. Ранее Комнину удавалось исключить любой контакт между ними, но чем ближе был Боэмунд к Константинополю, тем трудней становилась эта задача. Алексей счел, что лучшее средство оставить Боэмунда в неведении — это послать за ним; если в Константинополь его сопроводят греческие посланцы, по дороге Боэмунд узнает только то, что ему сочтут нужным сказать, и не сможет форсировать марш своей армии. Тем самым император надеялся выгадать несколько дней, которые рассчитывал использовать, чтобы добиться подчинения от Готфрида. Ввиду упрямства герцога Лотарингского[798], по-прежнему отказывавшегося от предложений о встрече, Алексей решил поторопить события. Дело было в четверг 2 апреля. Император урезал поставки продовольствия крестоносцам в надежде, что, проголодавшись, они станут уступчивей[799]. В то же время он попытался повлиять на герцога через посредство его графов[800]. В отношении дальнейших событий у нас есть две версии. Анна Комнина утверждает, что латиняне, решив, что император задержал в городе нескольких графов как пленников, напали на столицу. Согласно Альберту Ахенскому, греки напали на латинян, пришедших на рынок. Мне кажется вероятным, что между Алексеем и графами состоялись переговоры на предмет провизии. Несомненно, император обещал предоставить ее им в обилии, если они добьются от Готфрида принесения клятвы. Тем временем, должно быть, на рынке произошло столкновение между греками и латинянами, переросшее в общую драку. Так можно согласовать обе версии, одна из которых, версия Альберта, неприемлема в том виде, в каком он ее приводит. Я не могу поверить, чтобы Алексею, во всяком случае, в тот день, пришла в голову мысль внезапно напасть на крестоносцев. Из рассказа Анны Комниной следует, что в Константинополе ничто не было готово ни для обороны, ни для нападения, и воцарившееся в городе смятение, которое она изображает, — доказательство, что неожиданно нападать на крестоносцев Алексей не собирался. Видимо, тогдашний бой был не очень серьезным; это видно, как отметил Зибель, по количеству убитых и пленных; это была просто стычка[801]. Балдуин сумел помешать грекам запереть латинян в Пере; разорив Перу[802], крестоносцы сожгли Влахернские ворота[803] и вынудили греков вернуться в город[804]. Анна Комнина говорит о победе греков, Альберт Ахенский — о победе латинян. Вероятно, бой большого значения не имел.

Обратившись к Альберту Ахенскому, мы узнаем, что в результате этого боя Алексей якобы выдал в качестве заложника своего сына Иоанна, и Готфрид согласился дать клятву. Но, на мой взгляд, весь рассказ Альберта имеет мифический характер и включает ложные сведения, такие как послание Боэмунда Готфриду. Все, что этот автор говорит о герцоге Лотарингском, тенденциозно. С другой стороны, как объяснить, что после безрезультатного боя или, если верить Альберту, после победы латинян Готфрид мог согласиться дать Алексею клятву, то есть беспричинно решиться на поступок, совершить который он отказывался столько времени? В таком случае поведение герцога Лотарингского — настоящая загадка. Что касается меня, то я думаю, что Альберт принял народную версию, отголосок которой доносит до нас «Песнь об Антиохии». Там в заложники был выдан уже не Иоанн, сын Алексея, а Гвидо, брат Боэмунда и племянник Алексея. Альберт Ахенский и «Песнь об Антиохии», говоря об этих конфликтах Готфрида Бульонского с Алексеем, описывают событие, которое произошло лишь позже, когда крестоносцы заключили договор с Комнином. Из одного письма крестоносцев[805] мы знаем, что Алексей дал им в качестве заложников племянника и зятя, но имена этих людей не приводятся. Народное предание вдохновилось этим фактом и сделало этого человека главным действующим лицом крестового похода. Таким образом, я считаю весь рассказ Альберта Ахенского ложным и склонен доверять Анне Комниной.

После первого сражения Алексей поручил графу Вермандуа переговорить с Готфридом. В ответ на отказ последнего Комнин, ожидавший скорого прибытия Боэмунда, решил попытаться принудить герцога силой. На сей раз греки вышли победителями. Готфриду пришлось дать клятву, что он до сих пор отказывался делать, и переправиться со своими войсками в Малую Азию[806]. У рассказа Анны есть одно большое преимущество — только он объясняет перемену позиции герцога Лотарингского.

Таким образом, Готфрид обязался стать человеком василевса и пообещал вернуть ему все территории и все города, прежде принадлежавшие империи. После того как герцог выполнил то, что от него требовалось, Алексей поспешил осыпать его очень ценными дарами и принял у себя во дворце, за своим столом[807]. Армия крестоносцев переправилась через пролив и стала лагерем под Пелеканом[808], на азиатском берегу.

После отъезда Готфрида в Византий прибыл Боэмунд — должно быть, в первые дни апреля[809]. Истинную роль сына Гвискарда осветил Зибель, показав, как этого человека окружили ореолом легенды и приписали ему с самого начала крестового похода политическую линию, которой он на самом деле стал следовать лишь позже. После смерти отца Боэмунд счел Италию слишком тесной для своих амбиций. Весть о грядущем крестовом походе[810] он воспринял с энтузиазмом и выехал с мыслью создать себе княжество на Востоке, но поначалу, как ясно видно из его поведения и из свидетельств Анны, рассчитывал для завершения своего замысла опереться на греков. Он сразу же натолкнулся на непреодолимое недоверие императора, разделявшего общее чувство, какое испытывало население краев, через которые прошли норманны[811], и по-прежнему считавшего, что Боэмунд зарится на его корону. Поэтому против Боэмунда были приняты совершенно особые меры. Именно о прибывших из Италии крестоносцах Анна говорит, что отец установил над ними строгий контроль, и «Деяния» долго рассказывают о трудностях, вызванных этими мерами.

Должно быть, Боэмунд покинул Италию в начале ноября 1096 г.[812] Анна Комнина[813] рассказывает о крупном сражении, которое норманнскому флоту дал греческий во время перехода первого через Адриатическое море. Сведений об этом морском бое мы не находим больше нигде; в нем надо видеть выдумку или преувеличение Анны. Боэмунд высадился в Авлоне, где его войска нашли подготовленную в изобилии провизию[814]; норманнский князь желал сохранить добрые отношения с императором и поэтому запретил солдатам заниматься грабежом. Вот что об этом говорят «Деяния»: «Tunc Boamundus ordinavit concilium cum gente sua, confortans et monens omnes ut boni et humiles essent et ne depredarentur terram istam quia Christianorum erat et nemo acciperet nisi quod ei sufficeret ad edendum» [Тогда Боэмунд устроил совет со своими людьми, ободряя и призывая всех быть добрыми и смиренными, и не грабить эту страну, ибо это страна христиан, и не брать никому сверх того, что ему будет довольно для еды (лат.)][815]. Из Авлоны армия направилась в Касторию, которую миновала 25 декабря, а потом продолжила путь к Пелагонии. По дороге крестоносцы уничтожили укрепленную деревню, где жили манихеи[816]. На несколько дней армия осталась в Пелагонии. Следить за крестоносцами и наказывать их за нападения было поручено печенегам, включенным после поражения в византийские войска, и вспомогательным турецким отрядам. За враждебный акт, который совершили солдаты Боэмунда по отношению к еретикам, они вскоре были наказаны — на берегах Вардара на них напали[817]. Танкред отбросил греческие войска, которые, воспользовавшись удобным случаем, внезапно кинулись на крестоносцев. Норманны взяли несколько пленных, но Боэмунд, следуя своей линии поведения, приказал их отпустить.

Через недолгое время армия встретила посланцев Алексея, которым было поручено сопровождать их и поставлять им провизию в те местности, через которые они пойдут, запретив при этом заходить в города[818]. Танкред, племянник Боэмунда[819], у которого не было тех же мотивов, что у дяди, оставаться в хороших отношениях с василевсом, поссорился с Боэмундом, не давшим ему напасть на один замок. Алексей, со своей стороны, хранил верность принятым обязательствам — в Серрах[820] крестоносцы нашли провизию в избытке; тогда же к Боэмунду прибыли два куропалата, присланные императором, которые пообещали ему от имени их повелителя многочисленные дары, если он отправится в Византий, опередив свою армию[821]. Прибыв в Русий 1 апреля, Боэмунд, прельщенный обещаниями василевса и рассчитывающий, подчинившись ему, найти с ним общий язык, оставил командование на Танкреда и выехал[822] в Константинополь.

Император пожелал его увидеть по прибытии, прежде чем тот мог бы подпасть под влияние Готфрида Бульонского[823]. Боэмунда поселили в квартале Космидий; он выражал очень дружеские чувства по отношению к Алексею, но не доверял ему. Анна в связи с этим рассказывает занятный анекдот: Алексей прислал Боэмунду много мясных блюд. Боэмунд, опасаясь, не отравлены ли они, не притронулся к ним, но накормил ими своих соратников, у которых на следующий день с большим интересом спрашивал, как они себя чувствуют[824].

Клятвы верности от Боэмунда Алексей добился очень легко. За подчинение он вознаградил Боэмунда богатыми дарами. Василевс, — говорит Анна, — вел Боэмунда по дворцу и внезапно открыл перед ним дверь комнаты, наполненной золотом и серебром, драгоценными камнями и богатыми тканями. Зрелище всех этих богатств ослепило норманна, и он воскликнул: «Если бы у меня было столько богатств, я бы давно овладел многими странами». Тогда Алексей послал все эти сокровища Боэмунду, и тот после первого отказа в конце концов принял сделанный ему подарок[825].

Итак, между Боэмундом и Алексеем было достигнуто полное взаимопонимание, по крайней мере по видимости. Именно тогда Боэмунд дал понять, какие планы он вынашивает. Он попросил василевса назначить его на должность великого доместика Востока. Он надеялся тем самым получить поддержку греков, чтобы приступить к своим завоеваниям. Комнин, не желая ни отталкивать от себя Боэмунда отказом, ни давать ему оружие против самого себя, одобрял его планы, в то же время затягивая с ответом[826]. Именно к тому времени, думаю, следует отнести обещание Алексея дать Боэмунду территорию в области Антиохии. Василевс, чтобы не ссориться с сыном Гвискарда, был вынужден принять такое обязательство — несомненно, не очень охотно.

Тем временем крестоносцы продолжали прибывать. Один из важнейших, граф Фландрский, сын бывшего союзника Алексея, принес клятву без затруднений. Потом подошел Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский[827], со своими провансальцами. Пройдя через Далмацию и столкнувшись с тысячей трудностей, Раймунд достиг Диррахия, где нашел письма от императора «de расе, de fraternitate, et ut ita dicam de filiatione» [о мире, дружбе и, так сказать, родовой преемственности (лат.)], — говорит Раймунд Ажильский[828]. Яне буду приводить рассказ о переходе через провинции империи. Происходило все то же самое: сначала крестоносцы попытались захватить Русий; греческие войска, чтобы их наказать, напали на них в Родосто. В этом городе к Сен-Жиля вернулось посольство, которое он прежде отправил к императору и которое было нагружено дарами от последнего. С ним прибыли и посланцы, которым Алексей поручил умолять графа прибыть в Константинополь, куда его приглашали Боэмунд и другие вожди, чтобы заключить с императором окончательное соглашение. Сен-Жиль приехал в Константинополь; но, явившись туда, он проявил столько же упрямства, сколько и Готфрид Бульонский, и наотрез отказался приносить Алексею клятву. Его недовольство василевсом возросло вдвое, когда он узнал, что его войска, грабившие местность, потерпели поражение от греков[829].

Поскольку соглашение между крестоносцами и императором было абсолютно необходимо для успеха крестового похода, Боэмунд выступил в качестве посредника. Василевс согласился, чтобы вожди крестового похода рассудили дела, за которые прежде упрекали его. Поручителем Алексей сделал Боэмунда[830], и Сен-Жилю пришлось признать, что он был неправ, но в отказе он упорствовал и клялся отомстить. Только по настоянию Боэмунда он согласился принести клятву, что не посягнет на жизнь и честь императора. Алексей был очень раздражен его поведением и сделал ему очень мало даров[831]. Танкред, прибывший в то время, тоже отказался приносить клятву и тайно переправился на азиатский берег. Крестоносцы все еще подходили[832]; упомяну из них только графа Блуаского и Стефана Нормандского, принесших клятву.

Мы видели, как крестоносцы настаивали, чтобы Раймунд Тулузский принес клятву. Ведь они вскоре после прибытия поняли, что ничего не смогут без поддержки императора. Из послания, адресованного Сен-Жилю, и одного письма крестоносных вождей видно, что был заключен настоящий договор. Алексей обязался принять крест, возглавить крестоносцев и защищать паломников во время перехода через империю[833]. Должно быть, одна из статей договора содержала обязательство императора выделить корпус вспомогательных войск[834]. Взамен крестоносцы обязывались вернуть все города, прежде принадлежавшие империи[835]. Во время переговоров Алексей выдал в качестве заложников зятя и племянника[836]. Этот договор был, конечно, заключен под влиянием Боэмунда, ведь он датирован серединой мая, а крестоносцы выступили на Никею в конце апреля[837], притом что Боэмунд остался на месте.

Благодаря «Алексиаде» мы можем достаточно хорошо понять природу отношений между Алексеем и крестоносцами. Василевс хотел продемонстрировать благосклонность к ним. Анна говорит, что латиняне с самого утра приходили во дворец докучать отцу и просить у него денег, они вторгались в императорское жилище и целый день сидели в залах Дворца[838]. Алексей давал им советы, как сражаться с турками[839]. По этому рассказу видно, насколько это неуважение, это забвение этикета было невыносимо для византийцев. Алексей терпел всё, даже когда один из этих варваров сел на его трон[840], и благодаря своей ловкости сумел избежать конфликта, в котором не взял бы верх. Он терпеливо следовал линии поведения, которую избрал. Если в отношениях с некоторыми у него бывали трудности, ему почти всегда удавалось привлечь их на свою сторону. Наконец, чтобы узнать, какое впечатление василевс производил на подавляющее большинство, надо вспомнить, какими выражениями пользуется Стефан Блуаский, говоря о нем: «Император принял меня, — пишет он жене, — достойно и с большим почетом, как сына, он сделал мне весьма значительные и весьма ценные дары, он так не благоволил ни к одному вождю, как ко мне. Он предложил мне взять на себя заботу о нашем сыне. Воистину под небесами нет человека, который был бы ему подобен. Он сделал очень щедрые подношения всем нашим вождям, одарил всех рыцарей и оказал вспомоществование нашим беднякам»[841]. И далее граф изображает, как Алексей заботился о снабжении армии, расквартированной в Кивоте, и раздавал пищу беднякам, которым не было числа. Он завершает этот рассказ такими словами: «Nostris quoque temporibus, ut nobis videtur, non fuit princeps universa morum honestate adeo praeclarus. Pater, mi dilecta, tuus multa et magna tradidit, sed ad hunc pene nihil fuit. Haec parva de eo tibi scribere dilexi, ut paululum quis esset cognosceres» [И в наши времена, как нам кажется, не было государя столь славного в мире за добродетельный нрав. Твой отец, моя дорогая, делал многочисленные и великие дары, но по сравнению с ним это почти ничто. Я с удовольствием написал тебе о нем эти несколько слов, чтобы ты могла чуть-чуть узнать, каков был он (лат.)][842].

И нельзя сказать, что это слова пристрастного свидетеля, — ведь подтверждение этого мнения Стефана мы находим у Альберта Ахенского, у которого крестоносцы при осаде Никеи настолько признательны императору за щедроты, что заявляют: они не уйдут, пока город не будет взят и возвращен василевсу[843].

Таким образом, Алексей вполне решил задачу, которую поставил перед собой, и благодаря ловкости преодолел все препятствия; ему пришлось перенести немало ударов по самолюбию, но к моменту, когда, заключив договор, крестоносцы осадили Никею, он был вправе надеяться, что его благосклонность и щедроты были не напрасны, что он обеспечил себе содействие этих людей в осуществлении своего грандиозного замысла и что с их помощью он вернет империи прежние азиатские границы.