Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Воздавать должное византийской цивилизации и признавать ее значимость для исторического развития начали только в наше время. Раньше она страдала от неоправданного пренебрежения и представала в трудах историков лишь в искаженном и неузнаваемом виде. Один из самых разительных примеров — легенда, сложившаяся об Алексее I Комнине, распространению которой в большой мере способствовали поэзия и романы. Суждения о греках, касающиеся их отношений с первыми крестоносцами, слишком часто формировались на основе реминисценций из Тассо[1543], а то и из Вальтера Скотта. Я попытался высветить подлинный характер Алексея и очистить его историю от всего, что в ней было легендарного, по возможности исчерпав все источники. Использованные документы очень разнообразны и неравноценны; задача данного вступления — кратко охарактеризовать их.

Этот обзор источников будет посвящен исключительно повествовательным источником, намного превосходящим в количестве все остальные.

I. Архивные документы

Акты, исходившие от самого Алексея, хоть для византийского императора их довольно много, дошли до нас в очень малом количестве. Большинство их имеет отношение к уступкам земель или налоговым льготам, предоставленным либо частным лицам, либо монастырям, прежде всего монастырю св. Иоанна Богослова, основанному на острове Патмос святым Христодулом. Эти акты позволяют познакомиться с налоговым бременем, возлагавшимся на податных; больше из них почти ничего интересного почерпнуть нельзя.

К этой первой категории надо добавить некоторое количество новелл, которые посвящены в основном церковным вопросам и регламентируют продвижение по службе духовенства, выборы, права патриарха по отношению к монастырям и т. д. Упомянем также две новеллы для хартофилакса св. Софии, одного из важнейших сановников в церковной иерархии.

Третья категория документов включает договоры, заключенные с иностранными государствами или государями. Наиболее важны договоры, заключенные с Венецианской и Пизанской республиками и дошедшие до нас в виде заверенных копий в актах Мануила Комнина и Исаака Ангела, соглашения между Алексеем и императором Генрихом IV в 1081 г., между Алексеем и Боэмундом, князем Антиохийским, в 1108 г. Оба последних акта включены в «Алексиаду».

Наконец, мы располагаем административными актами, к сожалению, очень малочисленными — их нам известно только два. Первый — это хрисовул, в силу которого Алексей в 1081 г. предоставляет матери регентскую власть; второй, намного более важный, — это типовой отчет, составленный Алексеем для сборщиков налогов. Этот документ, очень любопытный, позволяет изучить способ, каким взимались подати.

II. Повествовательные источники

А) Греческие источники. — Атталиат, Скилица. — Никифор Вриенний. — Анна Комнина. — Зонара. — Глика. — Феофилакт. — Иоанн Антиохийский. — Б) Латинские источники. — Вильгельм Апулийский. — Готфрид Малатерра. — «Gesta Francorum». — Раймунд Ажильский. — Фульхерий Шартрский. — Рауль Канский. — Альберт Ахенский. — Эккехард из Ауры. — «Песнь об Антиохии». — В) Восточные источники.

Бегло упомяну хронику Михаила Атталиата, написавшего свою «Историю», чтобы оправдать приход Никифора Вотаниата к власти. Сведений об Алексее Атталиат приводит мало, и все, какие он дает, относятся к событиям до восшествия Комнина на престол[1544].

То же можно сказать о хронике куропалата Иоанна Скилицы, которая в последней части в основном воспроизводит текст Михаила Атталиата[1545].

Далее мы обнаруживаем неоконченный труд Никифора Вриенния. Автор принадлежал к одной из старейших семей Адрианополя[1546]. Он был старшим сыном[1547] того самого Вриенния, который пытался захватить власть при Михаиле VII и при Вотаниате. Точная дата его рождения неизвестна. В 1097 г. он был достаточно взрослым, чтобы принять активное участие в обороне Константинополя, когда на город напали крестоносцы Готфрида Бульонского[1548]. Незадолго до того он женился на Анне Комниной, старшей дочери василевса. Алексей должен был заключить этот брак из политических соображений, чтобы смягчить ненависть, какую к нему питали сторонники семейства Вриенниев[1549]. Ведь именно Комнин расстроил честолюбивые планы соперника Вотаниата, Вриенния, взяв его в плен.

Роль, сыгранная Никифором, известна мало, так как Анна Комнина упоминает его довольно редко. Именно он убедил Боэмунда в 1108 г. заключить мир с василевсом[1550]. Кроме того, он помогал тестю в спорах с манихеями[1551] и принял участие в походах на турок[1552]. В последние годы жизни Алексея Никифор был замешан в довольно темных интригах из-за наследования престола Комнина. Анна и ее мать Ирина хотели, чтобы Алексей выбрал преемником Вриенния в ущерб Иоанну, законному наследнику. Эти попытки повлиять на императора не увенчались успехом. После смерти Алексея Вриенний остался в хороших отношениях с новым василевсом, своим шурином Иоанном, которого сопровождал в разные походы. Умер он, видимо, немногим позже 1137 г.[1553] Анна пишет, что он умер после похода на Антиохию, который в то время предпринял Иоанн, а в 1143 г., когда Анна начала писать «Алексиаду», Никифор был уже мертв.

Никифор Вриенний взялся описывать жизнь Алексея по просьбе своей тещи Ирины[1554]. Он хотел лишь собрать материалы, чтобы написать историю тестя[1555], а завершить дело ему помешала смерть. В том состоянии, в каком он оставил свою книгу, это скорей история империи со времен Исаака Комнина, чем биография Алексея. От Исаака Комнина до Романа Диогена это краткий очерк, но начиная с царствования последнего автор становится очень обстоятельным. Труд разделен на четыре книги. Четвертая не закончена и обрывается на середине царствования Вотаниата. Это хорошо выполненная работа, сообщающая много интересных и полезных сведений. Автор использовал достойные источники — Пселла и Атталиата[1556]. Произведение имеет тенденциозный характер: его цель — обосновать права Алексея на корону[1557].

Дело Вриенния переняла и продолжила его жена, дочь Алексея. Анна Комнина родилась 1 декабря 1083 г. С первых лет жизни она была обручена с Константином Дукой, сыном Михаила VII, и ее воспитывала вдова последнего — Мария Дукиня. После того как Мария попала в немилость, Анна, которой тогда было восемь лет, вернулась к родителям; тем не менее она осталась помолвленной с Константином, но после смерти последнего вышла за Никифора Вриенния. Анна была любимицей ее матери Ирины, пытавшейся добиться от Алексея, чтобы он передал императорскую корону зятю и дочери, обойдя сына — Иоанна. Вокруг императрицы и ее дочери сформировалась сильная партия, поставившая целью провозгласить Вриенния императором. Ловкость Иоанна, которому, что очень вероятно, помогал советами умирающий отец, расстроила эти планы. Анна была наказана и заключена вместе с матерью в монастырь Теотокос Кехаритомени [Богородицы Благодатной], основанный Ириной. Брат так никогда и не простил ее, притом что своего зятя Вриенния оставил при себе. Иоанн, должно быть, относился с недоверием к сестре, смертельно возненавидевшей его с того дня, когда она присутствовала на его коронации, то есть когда он занял место, которое было изначально предназначено ему, но право на которое, по ее неизменному мнению, имела она. После смерти Иоанна в апреле 1143 г. участь Анны, похоже, смягчилась. Прежде всего именно тогда она могла приняться за сбор материалов, которыми позже пользовалась, чтобы написать историю отца[1559]. Точную дату смерти Анны указать невозможно.

Она получила вполне полноценное образование и знала всё, что могло быть известно женщине ее времени. Зонара[1560] превозносит ее интеллектуальную культуру, и похвалы этого историка подтверждаются данными из других источников. Анна сама несколько раз хвасталась, что многое изучила и обладает очень просвещенным умом[1561]. Она знала арифметику, геометрию, астрономию и музыку; кроме того, она усвоила риторику и диалектику[1562]. В разных местах «Алексиады» она пишет о философии Аристотеля, Платона[1563] и неоплатонизма[1564]. Среди известных ей произведений она упоминает «Органон» и приводит имена философов александрийской школы[1565]. Знала Анна и древнегреческую литературу: она сорок четыре раза цитирует Гомера[1566], читала трагиков[1567] и Аристофана[1568]. Ей были хорошо знакомы речи великих ораторов — Демосфена, Эсхина[1569] и Исократа[1570], а также сочинения Пиндара и Сафо[1571]. Анна также знала греческую историю[1572] и географию. Но в последней из этих наук ее познания были смутными и не очень точными, особенно касательно всего Подунавья: так, она путает Большую Преславу с одноименным городом на берегах Дуная[1573].

Анна изучала также искусства; она говорит о Фидии и Апеллесе[1574]. Довольно обширны ее познания в богословии, она излагает доктрины разных ересей и иногда опровергает их[1575]; знакомо ей и Священное писание[1576]. В этих знаниях о религии нет ничего странного, ведь хорошо известно, насколько в чести при византийском дворе всегда были богословские изыскания, и можно вспомнить, что, описывая жизнь императорской семьи, Анна изображает Ирину и Алексея дискутирующими за столом об учении отцов церкви[1577].

Анна написала биографию отца, Алексея Комнина, и назвала свое произведение «Алексиадой». Свой труд она представила как продолжение биографии Алексея, которая была начата Вриеннием, но осталась незавершенной из-за смерти последнего. Тем не менее Анна пожелала создать полноценное произведение и поэтому не ограничилась тем, чтобы начать с места, где остановился муж. Она продолжила работу Вриенния и кратко изложила его четыре книги, сделав из них две первых книги «Алексиады».

Последняя была начата через долгое время после смерти Алексея, ведь Анна взялась за эту работу лишь после похода Иоанна Комнина в Сирию в 1137 г.[1578] Мне к тому же кажется вероятным, что Анна могла собирать материалы только после смерти ее брата Иоанна в 1143 г.; по крайней мере, на это как будто указывает одна фраза в «Алексиаде»[1579]. Впрочем, это объясняется просто, если учесть, что в течение всего царствования брата Анна была почти узницей[1580], никого не видела и, следовательно, не могла бы обращаться в архивы Константинополя, предоставившие ей много сведений. С восшествием на престол Мануила Комнина участь Анны, похоже, была облегчена, и она могла начать работу над своим произведением. Оно было написано очень быстро, если в 1148 г. была уже готова книга XIV[1581].

Анна Комнина также старалась стать как можно более осведомленной и использовала очень много источников[1582]. Немало подробностей сохранили ее личные воспоминания, но они не могли помочь ей в описании первых лет царствования Алексея, поскольку она родилась только в 1083 г. Я склонен полагать, что Анна не пользовалась своими воспоминаниями, повествуя о событиях до 1097 г. И, напротив, сделанное ею описание лагеря крестоносцев под Константинополем в этом году создает у меня впечатление рассказа очевидца. Эта гипотеза могла бы объяснить, почему в целом разделе десятой книги царит такая путаница.

Помимо собственных воспоминаний, Анна использовала целый набор устных сообщений бывших чиновников отца, самого Алексея и Георгия Палеолога[1583]. Мне кажется вероятным, что большая часть сведений об осаде Диррахия Гвискардом и о войнах с печенегами исходит от Палеолога, которому Анна отводит очень важную роль в этих различных событиях. Рассказ о вступлении Алексея в Константинополь в ходе его мятежа, когда речь заходит об участии в этих событиях флота, похоже, принадлежит тому же Палеологу. Не исключено, что Анна воспользовалась и рассказами мужа, не раз сыгравшего значительную роль — например, во время осады Константинополя Готфридом Бульонским и во время пребывания Алексея в Филиппополе в 1114 г.

Анна обращалась и еще к одному очень важному источнику сведений о войне Алексея с Робертом Гвискардом. Она пишет о некоем Иоанне Барийском, который якобы участвовал в экспедиции Гвискарда и сообщил ей эти данные. Полагают, что Иоанн Барийский составил утраченную латинскую хронику, к которой обращался Вильгельм Апулийский. Сходство между некоторыми местами в «Алексиаде» и соответствующими местами у Вильгельма настолько разительно, что приходится допустить вместе с Вильмансом[1584], что Анна использовала этот латинский источник или по меньшей мере устные рассказы Иоанна Барийского.

К этим устным источникам надо добавить письменные, очень вероятно — мемуары или воспоминания бывших соратников Алексея, которые, вероятно, записали их по просьбе Анны[1585].

Упомянем еще документы, найденные в константинопольских архивах. Анна получила доступ к разным административным актам отца. Назовем хрисовул[1586], которым Анне Далассине предоставлялось регентство[1587], а также переписку между Алексеем, его племянником Иоанном Комнином и жителями Диррахия в 1091 г.[1588] Анна использовала переписку отца с полководцами, например, письмо Льва Кефалы, который был осажден Боэмундом в Лариссе и просил у Алексея I помощи[1589], а может быть, также письмо Алексея Кантакузину с приказом оставить Лаодикею во время похода на Боэмунда 1105–1108 гг. и хрисовул за тот же период, назначавший Ошина, армянского князя Ламброна, правителем Киликии[1590].

Кроме того, Анна использовала дипломатическую переписку отца с иностранными монархами. Эта категория документов включает: 1) на сюжет войны с Робертом Гвискардом — письма Алексея Герману, племяннику Гвискарда[1591], Григорию VII, Гервасию, архиепископу Капуанскому[1592], и императору Генриху IV[1593]; 2) времен крестового похода — письмо Гуго Младшего Алексею с сообщением о своем скором прибытии[1594], письма Алексея графу Тулузскому, написанные в 1099 г. ради выдвижения притязаний на разные крепости в Сирии[1595], потом письмо, написанное в 1103 г. Боэмунду с требованием отдать Антиохию, и, наконец, ответ Боэмунда[1596]; 3) письмо Малик-шаха, в котором тот предлагал Алексею союз и просил для своего сына руки одной из его дочерей[1597], и письмо, адресованное Кылыч-Арслану[1598].

К тому же Анна учла несколько договоров, заключенных отцом с венецианцами[1599], и договор, подписанный Боэмундом и Алексеем в сентябре 1108 г.[1600]

Анна также не могла не ознакомиться с постановлениями соборов, осудивших Льва Халкидонского[1601], Итала[1602] и Нила[1603]. Она не использовала новеллы отца, относившиеся к управлению церковью, но обращалась к актам, ныне утраченным, в силу которых Алексей основал сиротский приют и сделал разнообразные дары монастырям[1604].

Как Анна употребила эти разные источники? Она объединила все сведения, которые получила и нашла, чтобы создать целостное историческое повествование, а не просто, как Вриенний, собрала материал, чтобы биографию Алексея писал кто-либо другой.

«Алексиада» разделена на пятнадцать книг. Обе первых — просто краткое изложение текста Вриенния.

Книга III содержит рассказ о реалиях 1081 г. — восшествии Алексея I на престол, начале войны с норманнами, отношениях между греками и турками в Малой Азии.

Книга IV целиком посвящена подготовке к войне с Гвискардом и мерам, принятым Алексеем, чтобы организовать управление страной во время похода. Эта книга завершается поражением Алексея I под Диррахием в октябре 1081 г.

Книга V рассказывает о событиях 1082–1083 гг.: бедственном финансовом положении империи, завоеваниях Гвискарда, его возвращении в Италию, завоеваниях Боэмунда, деле Итала 1082 г.

Книга VI посвящена изгнанию норманнов, оставшихся на территории империи, в 1083 г., второму походу Гвискарда 1085 г., делам в Малой Азии по 1092 г. и началу войны с печенегами в 1086 г.

Книга VII и большая часть книги VIII рассказывают о войне с печенегами (1088–1091).

Почти вся книга IX посвящена разным походам Алексея на сербов с 1091 по 1093 г.

Книга X содержит рассказ о событиях 1095,1096 и 1097 гг. (в 1097 г. — по май): деле ересиарха Нила, вторжении половцев, прибытии в Константинополь крестоносцев, их пребывании в столице.

Книга XI рассказывает о взятии Никеи и движении крестоносцев к Иерусалиму, потом о завоеваниях Алексея в Малой Азии в 1097 г., его отношениях с крестоносцами по 1104 г. включительно, его союзе с графом Тулузским и зарождении враждебности в отношениях между Боэмундом и греками. Надо отметить, что в этой книге, по крайней мере, в рассказе об отношениях Алексея и крестоносцев после взятия Антиохии, факты уже не расположены в хронологическом порядке, а сгруппированы по сюжетам, повествующим о главных персонажах — графе Тулузском и Боэмунде.

Книга XII посвящена приготовлениям к войне с Боэмундом.

Книга XIII рассказывает о войне между Алексеем и князем Антиохии и завершается мирным договором, заключенным в сентябре 1108 г.

Книга XIV повествует о событиях в Малой Азии с 1108 по 1114 г., об отношениях Алексея Слатинскими государствами Востока и о вторжении половцев.

Книга XV посвящена походам Алексея по Малой Азии и его последним дням.

По этому краткому анализу видно, что в целом Анна Комнина хотела соблюдать хронологический порядок, но фактически много раз отступала от него. В пяти первых книгах хронология довольно точна; самые серьезные ошибки: Анна отнесла поход греческого флота 1085 г. к 1082 г. (кн. V), а дело Итала, датируемое 1082 г., — к 1084 г.

Книга VI намного более запутана. Поначалу Анна старалась следовать хронологии: она рассказывает о походе отца на Касторию в ноябре 1083 г., а потом о событиях зимы 1084 г. Потом она возвращается к норманнам и говорит о событиях 1084–1085 гг. Но, рассказывая о временах с 1085 г., Анна начинает писать о турках и ведет рассказ о событиях в Азии по 1092 г. включительно — год, когда Кылыч-Арслан, оказавшись на свободе после смерти Малик-шаха, прибыл в Никею, чтобы вступить во владение наследием своего отца Сулеймана. Потом Анна возвращается назад и рассказывает о событиях 1086 г. Хронологию книг «Алексиады», посвященных войне с печенегами, я долго разбирал в другом месте; здесь я к ней возвращаться не буду.

Книги IX и X с точки зрения хронологии не создают проблем.

Открывая книгу XI, мы вступаем в настоящий хаос. В шести первых главах этой книги Анна рассказывает о событиях крестового похода, от Никеи до взятия Антиохии; обо всем этом она хорошо осведомлена, но не о продолжении похода, что легко объяснимо, если учесть, что после ухода Татикия никто из греков не сопровождал латинян; следовательно, Анна могла получать информацию с трудом и знала о дальнейших событиях лишь в общих чертах. Поэтому во всем, что не касается отношений между греками и крестоносцами, она допускает многочисленные и грубые ошибки. Например, она путает сражение при Рамле со сражением при Аскалоне и рассказывает, что Готфрид Бульонский попал в плен к египетскому султану. Чтобы понять главы 6 и 7 книги XI «Алексиады», надо вспомнить, что после взятия Антиохии самой значительной фигурой крестового похода для Алексея стал граф Тулузский, потому что между ними был заключен союз. Анна узнала об этих связях Раймунда и Алексея, и с тех пор личность графа приобрела для нее совершенно особую важность; она поместила фигуру этого князя в центр своего рассказа и собрала вокруг него, не считаясь с хронологией, все, что знала о его отношениях с Алексеем.

Вот в каком порядке надо расположить разные факты, описанные в главах 7 и 8:

1) переговоры Алексея и Раймунда о Лаодикее в 1099 г.;

2) поездка Раймунда в Константинополь;

3) крестовый поход 1101 г.;

4) осада Триполи и призыв Раймунда к Танкреду снять осаду Лаодикеи. Последние события произошли, несомненно, после возвращения Раймунда, так как Танкред осадил Лаодикею только в 1101 г., когда Раймунд уже более года как уехал.

В последних главах книги XI Анна Комнина использует тот же прием — не считаясь с хронологией, группирует факты вокруг фигуры Боэмунда. Так, прежде всего она говорит о письме Алексея Боэмунду, посвященном Лаодикее. А ведь это письмо датируется самое раннее 1103 г., коль скоро Лаодикея была взята Танкредом только в 1102 г., а Боэмунд освобожден из плена только в 1103 г. Глава 10, как показал Куглер[1606], повествует о событиях 1099 г., а глава 11 — не о событиях следующего года, как утверждает Анна, а о событиях 1104 г.

Книги XII, XIII и XIV точны в хронологическом отношении. Однако надо указать, что посольство, упомянутое в главе 2 книги XIV[1607], имело место тогда же, когда и экспедиция, упомянутая в главе З[1608], а не раньше, на что вроде бы намекает текст.

Книга XV трудностей не создает. Однако надо отметить, что, говоря о процессе ересиарха Василия, Анна сгруппировала вокруг него все факты, имевшие отношение к богомилам, притом что некоторые из этих событий произошли более чем за двенадцать лет до указанной даты.

Насколько мы можем доверять «Алексиаде»?

Анна несколько раз заверяет, что намерена говорить правду и оставаться чуждой любым страстям, но это формальные фразы — здесь она, очень вероятно, следует примеру Фукидида.

Автора «Алексиады» сильно упрекали за ненависть к латинянам[1609]. По «Алексиаде» ясно видно, что Анна испытывала к ним отвращение[1610] и видела в крестоносцах не более чем врагов империи. Такую ненависть к латинянам извиняет тот факт, что Анна не была исключением, а только разделяла общие чувства греков. Я даже пойду дальше: можно сказать, что у нас нет никаких положительных оснований обвинять ее в клевете на латинян. Поведение крестоносных государей полностью оправдывает лексикон автора «Алексиады». Впрочем, Анна не совсем ослеплена страстями в этом отношении и умеет показать себя беспристрастной, коль скоро графа Тулузского она тщательно отделяет от остальных крестоносцев.

Я адресую Анне более суровый упрек: она сознательно и намеренно упустила из виду целый пласт внутренней истории Византии, обойдя молчанием все темные и малопочтенные интриги, в которых приняли участие ее мать и она сама в связи с наследованием престола Алексея. В «Алексиаде» Анна выглядит гордой своим родом, своим воспитанием, своим положением; очевидно, что она воспринимала себя как женщину совершенно выдающуюся, имеющую высшее предназначение. Поэтому она так и не простила брата за то, что он занял место, которое полагала себя вправе занимать она. Суровые меры, которые темные интриги Анны вынудили принять Иоанна Комнина, когда Алексей умирал, лишь усилили ненависть сестры к брату. В монастыре, куда ее удалили, Анна, должно быть, любила вспоминать тот блистательный период, когда делила с матерью радости власти[1611]. Для нее писать историю отцовского царствования значило некоторым образом писать собственную историю и заново переживать былые дни. Это чувство, конечно, сильно сказалось на композиции «Алексиады»; именно им объясняется полное молчание, хранимое автором в отношении Иоанна Комнина, хоть судьба последнего с 1092 г. была связана с судьбой империи. Анна упоминает брата между делом, но ни о чем, что касается его, никогда не распространяется. В ходе письма она утешалась воспоминаниями о прошлом, но бедственное положение тем не менее ожесточало ее[1612]. Чтобы продемонстрировать несправедливость судьбы, которая ее постигла, она пытается изобразить себя в как можно более выгодном свете и умалчивает обо всем, что могло бы повредить ей в глазах читателя. Так, она мимоходом отмечает, что брат короновался, когда Алексей был еще жив, но не говорит ни слова о причинах такой спешки Иоанна[1613].

В какой-то мере Анну можно упрекнуть в том, что она иногда впадает в неумеренные восхваления[1614]. Автор «Алексиады» хотел представить отца героем. Всякий раз, когда побежденный Алексей вынужден обратиться в бегство, дочь приписывает ему тысячу чудесных подвигов; это некий шаблон, применяющийся постоянно. Из тех же соображений Анна обходит молчанием некоторые слишком ловкие поступки отца — например, не говорит ни слова о начатых им переговорах с турками о выкупе плененного ими Боэмунда.

За пределами этих намеренных умолчаний Анна Комнина информирована очень хорошо: она старалась быть как можно более осведомленной, и во всем, что касается внешних событий, ее сведения чаще всего согласуются со сведениями, которые мы получили из других источников. Поэтому, несмотря на высказанные выше критические замечания, ценность «Алексиады» остается высокой, и можно сказать вместе с Крумбахером, что это один из лучших исторических источников Средневековья[1615].

С точки зрения стиля «Алексиада» написана очень изысканно. Во введении Анна пишет, что старалась достичь полной чистоты аттицизма, а в другом месте извиняется, что называет имена варваров, то есть латинян[1616]. «Анну можно упрекнуть в некоторой аффектации, побуждающей ее слишком часто применять риторические фигуры. Можно осудить и некоторый педантизм, выраженный в чрезмерном обилии цитат из древних авторов. Но эти изъяны весьма незначительны рядом с вдохновением и жаром, которые одушевляют почти каждую страницу "Алексиады" и не дают затухать интересу к повествованию. Читая произведение Анны, понимаешь, как ошиблась г-жа де Севинье, написавшая в одном из своих писем: "Мы читаем историю императоров Востока, написанную юной принцессой, дочерью императора Алексея; эта история занимательна"[1617]. Юной принцессе было шестьдесят пять лет».

Итак, «Алексиаду» можно рассматривать как «первое большое произведение эллинского Возрождения, начавшегося с пришествием Комнинов, чтобы завершиться с уходом Палеологов»[1618].

Лакуны, только что отмеченные нами в труде Анны Комниной, удачно заполняет другая хроника — Зонары.

Иоанн Зонара, занимавший высокую должность, а именно главы императорской канцелярии, позже удалился в монастырь на Принцевых островах[1619]. Он был автором всемирной истории, заканчивающейся смертью Алексея Комнина. Здесь я займусь только последней частью этого труда. Зонара, рассказывая о событиях, свидетелем которых он был, счел нужным сделать конец своего труда соразмерным началу, и царствование Алексея у него не занимает ощутимо больше места, чем царствования других василевсов. Согласно Крумбахеру, Зонара должен был завершить свою хронику между 1143 и 1155 гг.

Главным источником Зонары по всему царствованию Алексея стало произведение Анны Комниной. Но у него «Алексиада» подверглась чрезвычайно сильному сокращению. Так, все, что Анна пишет о мятеже Чахи, Зонара вмещает в шесть строк. Чем интересен Зонара применительно к истории Алексея, так это дополнительными сведениями по отношению к «Алексиаде». Благодаря своему положению автор мог многое знать, и он раскрывает все интриги, ареной которых был Святой дворец. Он сообщает подробности о семье Алексея и о детях василевса[1620], о правлении Анны Далассины, об отношениях между Алексеем и женой[1621], об интригах Ирины и Анны Комниной[1622] и о суровости власти Алексея[1623].

Для периода, которым мы занимаемся, именно эти подробности составляют всю ценность хроники Зонары, которую следует рассматривать как необходимое дополнение к «Алексиаде».

К хронике Зонары надо присовокупить хронику Глики, жившего в конце XII в.[1624] Глика был автором всемирной хроники, заканчивающейся смертью Алексея Комнина. Это произведение вызывает мало интереса, так как для периода, которому посвящен наш сюжет, представляет собой просто краткий пересказ Зонары без добавления каких-либо личных сведений.

Чтобы покончить с греческими хрониками, упомянем еще одно анонимное произведение XIII в., которое опубликовано недавно и приводит некоторые подробности[1625].

К этим различным источникам надо добавить тексты Феофилакта, который был при Алексее архиепископом Болгарским, давшие много ценных сведений о состоянии провинций в ту эпоху.

О жизни Феофилакта мы знаем очень мало. Вероятно, он родился на Эвбее[1626]; он был диаконом св. Софии и стал наставником Константина, сына Михаила VII. Последнее событие Крумбахер относит к 1071–1078 гг. Он добавляет, что Феофилакт стал архиепископом Болгарским в 1078 г.[1627] Эти датировки кажутся мне неприемлемыми. В самом деле, с одной стороны, архиепископ Болгарский в 1080 г. именовался Иоанном Айном и сменил архиепископа, тоже носившего имя Иоанн[1628]; с другой стороны, сын Михаила VII родился в 1074 г.[1629], и мне представляется невероятным, чтобы к ребенку, которому еще не было четырех лет, приставили воспитателя. Кроме того, занятия, которые Феофилакт описал в «Трактате об императорском воспитании», подобают ребенку четырнадцати-пятнадцати лет. А ведь, как мы увидим, именно таким был возраст Константина, когда Феофилакт сочинил «Παιδεία βασιλική»[1630].

Мы знаем из «Алексиады»[1631], что Константин, обрученный с Анной Комниной, был соправителем Алексея в империи[1632]. Через несколько лет, очень вероятно — незадолго до 1092 г., когда короновался Иоанн Комнин[1633], Константин утратил свое положение[1634].

Незадолго до него, в 1090 г. (?), в немилость попала его мать. Согласно Зонаре, между опалой Марии и опалой Константина прошло некоторое время[1635]. А ведь именно в этот промежуток времени и был написан трактат Феофилакта об императорском воспитании. Действительно, в этом произведении мы видим, что Константин — еще соправитель василевса, а его мать — в монастыре, где носит власяницу и черное покрывало[1636]. Значит, произведение было написано около 1090 г. и к тому времени Феофилакт еще не был архиепископом, он был просто учителем Константина и жил в Византии[1637]. Сведения, какие нам дает об этом «Παιδεία βασιλική», согласуются с данными, какие мы находим в другом сочинении архиепископа — речи, обращенной к Алексею Комнину, дата которой не определена, но которую можно заключить в довольно тесные хронологические рамки[1638].

В этой речи Феофилакт намекает на Иоанна Комнина, сына Алексея, и говорит, что тот еще не коронован[1639]. А ведь коль скоро Иоанн родился в 1088 г. и был коронован в 1092 г., то данная речь должна была произноситься в интервале между этими двумя датами. С другой стороны, архиепископ намекает на договор, заключенный с печенегами. Речь, конечно, идет о договоре, заключенном в 1089–1090 гг. Я очень склонен еще уточнить дату и допустить, как это сделал Васильевский, что речь Феофилакта была произнесена 6 января 1090 г.[1640] Действительно, византийский этикет требовал, чтобы в этот день ежегодно перед императором и его двором произносилась речь[1641].

Должно быть, Феофилакт тогда был магистром риторов; функции, которые он выполнял, нам известны по одному из его писем[1642], и он как будто намекнул на них в конце одной из своих речей[1643]. Вполне естественно, что в этом качестве его пригласили выступить по этому торжественному поводу.

Следовательно, архиепископом Болгарским Феофилакта назначили только после января 1090 г. На мой взгляд, это должно было произойти в течение 1090 г. или в самом начале 1091 г., поскольку одно из писем, написанное из его епархии, определенно посвящено событиям 1091 г.[1644]

Благодаря пребыванию Феофилакта в своей епархии мы располагаем целым комплектом очень интересных писем. Но изданы эти письма очень плохо, и расположить их в хронологическом порядке почти невозможно[1645]. Мерсиус опубликовал их 75, Лами — 36 и Финетти — 20. Три этих сборника воспроизведены в «Греческой патрологии» Миня, в т. 126.

Три этих собрания позволяют предположить, что существовало три разных рукописи, записанных, похоже, независимо друг от друга[1646]. Современные издания содержат значительные лакуны и многочисленные ошибочные прочтения. Я смог воспользоваться уточнениями, предложенными г-ном Успенским в ватиканских греческих рукописях №№ 509 и 452[1647].

Большинство событий, на которые Феофилакт намекает в письмах, относятся к 1091–1108 гг. Эта переписка очень любопытна, потому что дает множество сведений на самые разные темы: соперничество между греками и болгарами, прохождение крестоносцев, трудности в отношениях между архиепископом и сборщиками налогов и т. д. Благодаря многочисленным характерным штрихам, которые мы здесь находим, мы приобщаемся к целому пласту сведений о византийской администрации, ранее плохо известному.

Феофилакт был автором и многих богословских трудов[1648]. Упомяну только его знаменитое послание о заблуждениях латинян, написанное между 1091 и 1108 г.: ведь когда он его писал, он уже был архиепископом Болгарии[1649]. У нас нет ни одного письма Феофилакта, сообщающего о событиях, которые происходили позже 1108 г.; таким образом, вероятно, архиепископ Болгарский к тому времени уже умер.

Переписка Феофилакта создает очень благоприятное впечатление о нем. Похоже, этот прелат был очень просвещенным и довольно хорошо знал Античность. Древние источники, использованные им в «Παιδεία βασιλική», изучил г-н Прехтер[1650]. Они достаточно многочисленны и свидетельствуют о высокой культуре. Главное, Феофилакт имел важное достоинство: в столь жгучем вопросе, как отношения между греческой и латинской церквями, он проявлял большую терпимость и немалую широту взгляда. Его многочисленные ссоры с налоговой администрацией, какие обнаруживает переписка, показывают архиепископа Охридского в куда менее выгодном свете. Из них ясно следует, что Феофилакт не только пытался защитить прерогативы своей церкви, но еще и старался обмануть сборщиков налогов, прибегая ко всевозможным приемам. Скажем так: в оправдание этого можно сослаться на суровость византийской финансовой администрации.

Чтобы покончить с повествовательными греческими источниками, упомяну еще два произведения.

Первое — очень любопытный труд Иоанна, патриарха Антиохийского[1651]. Это речь, осуждающая усвоенный императорами обычай давать мирянам монастырские владения в качестве бенефициев. Котелье[1652] полагал, что Иоанн жил в середине XII в. На мой взгляд, автора надо идентифицировать как Иоанна IV, патриарха Антиохийского во время первого крестового похода[1653], потому что автор речи определенно был современником Алексея Комнина. Действительно, в этой речи говорится, что Бог, дабы наказать императоров за нечестивое поведение, наслал на них вторжения турок, печенегов, половцев, франков, случилось и страшное землетрясение. А ведь намеки на такие факты соответствуют только царствованию Алексея Комнина, и все эти события мы обнаруживаем в 1090–1097 гг. К тому же после 1091 г. Византии уже можно было не опасаться вторжений печенегов. Следовательно, г-н Ферраду[1654] ошибочно отнес этот текст к XII в., притом что уже Уден[1655] определил его вероятную датировку — конец XI в.

Много сведений о положении афонских монахов и их отношениях с Алексеем и патриархом мы находим в своде, составленном из текстов нескольких авторов — монахов с Афона. Этот труд интересен тем, что в его состав входит несколько писем и актов[1656].

Латинские источники в некоторых отношениях дополняют греческие источники о царствовании Алексея Комнина.

Два основных автора, давшие сведения о норманнской войне, — это Вильгельм Апулийский и Готфрид Малатерра.

Вильгельм Апулийский написал «Историческую эпическую поэму в пяти книгах о деяниях норманнов на Сицилии, в Апулии и Калабрии»[1657]. К нашему сюжету имеют отношение только последние книги. Для рассказа о походе Гвискарда Вильгельм Апулийский использовал утраченный латинский источник, которым, очень вероятно, была хроника Иоанна Барийского[1658]. Вспомним, что эту книгу держала в руках и Анна Комнина. Чтобы признать, что этот общий источник существовал, достаточно прочесть рассказ о сражении при Диррахии в «Алексиаде» и у Вильгельма: в одном и том же порядке приводятся одни и те же детали.

Вильгельм Апулийский писал по просьбе Рожера, сына Гвискарда, и мог использовать устные рассказы. Занимался он почти исключительно Гвискардом и поэтому о походе Боэмунда в Фессалию (1083–1084) приводит очень мало подробностей.

Рядом с трудами Вильгельма Апулийского надо поставить «Историю Сицилии»[1659] Готфрида Малатерры, тоже очень хорошо осведомленного обо всем, что касалось Роберта Гвискарда.

Малатерра и Вильгельм Апулийский — важнейшие латинские источники по войне Алексея с Гвискардом, намного более важные, чем остальные; однако некоторые сведения можно найти в южноитальянских хрониках, например, у Барийского анонима, чья хроника послужила Лупу Протоспафарию источником, а также у самого Лупа Протоспафария, вдохновлявшегося предыдущим сочинением. «Хроника» Ромуальда Салернского, хоть и написанная позже, тем не менее дает некоторые полезные данные[1660].

Для изучения отношений Алексея с сербами у нас, помимо сведений из «Алексиады», есть только хроника анонимного автора, известного под именем «поп Дуклянин». Это очень посредственный труд, написанный в середине XII в. и дошедший до нас с некоторыми переработками. По крайней мере, таково мнение Рачки[1661]. Согласно г-ну Петрову, эта хроника появилась не раньше XIII в.[1662]

Латинские источники о первом крестовом походе намного обширней и предоставляют многочисленные сведения об отношениях Алексея и крестоносцев[1663].

«Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum» [Деяния франков и прочих иерусалимцев (лат.)] анонимного автора — лучшая работа, написанная о первом крестовом походе современниками[1664]. Это произведение охватывает период с 1095 по 1099 г. (август). Известно, что оно существовало уже в 1101 г., когда Эккехард из Ауры, находясь в Иерусалиме, видел его и сделал с него список.

Автор был рыцарем, входившим в состав отрядов из Южной Италии. До Антиохии он сопровождал итало-норманнов, потом, желая прежде всего выполнить обет, проследовал с графом Тулузским и провансальцами до Иерусалима. Он описывал события почти день в день и, должно быть, посылал отрывки своего произведения к себе в страну как сводки.

Автор «Деяний» дает сведения об отношениях крестоносцев с греками только до своего прибытия в Антиохию. Во время марша на Иерусалим о греках он молчит. Это молчание можно объяснять по-разному. Может быть, автор постеснялся рассказывать о не слишком лояльном поведении крестоносцев? Мне кажется более вероятным, что причиной молчания было просто-напросто его неведение. Автор «Деяний», не принадлежащий к числу вождей, вполне мог ничего не знать о переговорах, которые происходили между Алексеем и вождями крестового похода.

«Деяния» ценны тем, что дают возможность для критики рассказов Альберта Ахенского о крестовых походах Петра Пустынника и Готфрида Бульонского. Автор, на мой взгляд, дает достаточно точную версию отношений между крестоносцами и греками, выражая мнение обычного воина. Он враждебно относится к грекам из-за того, что они затеяли ссоры с латинянами. Так, он бездоказательно обвиняет Алексея в том, что тот якобы радовался поражению отрядов Петра Пустынника; впрочем, к последним он проявляет довольно мало благосклонности. Во всей первой части он часто сопровождает имя василевса оскорбительными определениями. Начиная с Никеи он более беспристрастен и признает реальные услуги, оказанные тогда Алексеем крестоносцам. В целом «Деяния» важны для изучения как отношений между греками и латинянами, так и всей истории первого крестового похода.

Существуют четыре редакции «Деяний». Первоначальная редакция — анонимная, изданная в «Collection des Historiens des Croisades» [Коллекции историков крестовых походов (фр.)] под заглавием «Tudebodus abbreviatus» [Сокращенный Тудебод (лат.)]. Из этой версии проистекают: 1) две редакции, приписываемые Петру Тудебоду, священнику из Сивре[1665]; 2) редакция, опубликованная Мабильоном под названием «Historia belli sacri» [История священной войны (лат.)][1666] и переизданная в Коллекции историков крестовых походов как «Tudebodus imitatus et continuatus» [Подражание Тудебоду и его продолжение (лат.)][1667].

Последняя редакция — единственная, которая предоставила некоторые детали в дополнение к анонимным «Деяниям».

Раймунд Ажильский, автор «Historia Francorum qui ceperunt Jerusalem» [Истории франков, которые взяли Иерусалим (лат.)], сопровождал в крестовом походе графа Тулузского, капелланом которого был. Сочинение Раймунда оценили очень по-разному[1668]. Полей Парис считает автора «опасным фальсификатором и неумелым фанатиком», а Клейн хотел доказать, что это был просто лжец. Более проницателен был Зибель, увидевший в этом сочинении оправдательную записку с целью обосновать обретение Святого копья. Действительно, если верить Фульхерию Шартрскому, очень похоже, что в этом эпизоде крестового похода Раймунд сыграл странную роль. Как бы то ни было, думаю, в отношении Раймунда Ажильского историки проявили чрезмерную суровость. Его хроника представляет ценность в том смысле, что позволяет узнать об основных событиях крестового похода, и ценность в более узком смысле— для настоящего сочинения. Раймунд приводит много подробностей об отношениях Алексея и латинских вождей, и в этом плане его рассказ делится на две части. В первой, до взятия Антиохии, автор испытывает откровенную враждебность к Алексею[1669]. Ясно видно, что он лишь выражает недовольство Раймунда Тулузского греческим императором. Начиная со взятия Антиохии, то есть с момента, когда усилившиеся трения между Боэмундом и графом Тулузским побудили последнего сблизиться с Алексеем, рассказ Раймунда Ажильского становится в отношении греков более сдержанным. Раймунд не возносит им хвалу, но беспристрастно рассказывает о фактах. Как человек, приближенный к графу Тулузскому, он мог быть хорошо осведомлен: он сообщает много подробностей о том, что происходило на совете крестоносцев. Именно благодаря ему мы знаем о посольстве, которое Алексей отправил к крестоносцам в 1099 г. и о котором не говорит больше ни один источник.

В лице Фульхерия Шартрского[1670] мы обращаемся к последнему из авторов, которые были очевидцами первого крестового похода; Фульхерий написал «Деяния франков, совершивших паломничество в Иерусалим»[1671]. Он присутствовал на Клермонском соборе и отправился в крестовый поход с Робертом Короткие Штаны и Стефаном Блуаским. Он стал капелланом Балдуина, брата Готфрида Бульонского, которого сопровождал в его Одесское княжество. Его сочинение содержит рассказ о событиях до 1127 г. Труд Фульхерия очень важен: это единственный автор, излагающий настоящую причину крестового похода — замысел Урбана II установить в Европе мир, отправив феодалов, помышлявших только о внутренних распрях, сражаться с мусульманами. Кроме того, Фульхерий, на мой взгляд, — самый объективный автор по отношению к грекам. Он вполне понял истинное положение Алексея и крестоносцев; он увидел, что они ничего не могли без помощи императора. В его работе мы нигде не найдем и следа ненависти к грекам.

Данные из трех источников, только что рассмотренных мной, были использованы и смешаны с другими в сочинениях Роберта Монаха, Гвиберта Ножанского и Бальдерика Бургейльского[1672], текстах, широко распространившихся с самого их появления. На этих трех авторах, не сообщивших ничего об отношениях греков и крестоносцев, потому что у них нет об этом никаких оригинальных сведений, я особо останавливаться не буду.

Рауль Канский, автор «Деяний Танкреда, короля Сицилии, в Иерусалимском походе с самого начала священной войны» (Gesta Tancredi Siciliae regis in expeditione Hierosolymitana ab ipso belli sacri exordio)[1673], уже не был очевидцем первого крестового похода. Однако его труд представляет больше интереса, чем предыдущие сочинения. В самом деле, Рауль Канский писал историю похода с 1096 по 1108 г. по рассказам Танкреда, сыгравшего тогда важную роль. В результате это произведение приводит многочисленные подробности об отношениях крестоносцев и греков и о трудностях, которые возникли в отношениях Танкреда и Алексея.

Теперь мы переходим к труду, влияние которого на формирование легенд о первом крестовом походе было значительным, — к «Книге о христианском походе с целью освобождения, очищения и восстановления святой Иерусалимской церкви» (Liber Christianae expeditionis pro ereptione, emundatione et restitutione sanctae Hierosolymitanae ecclesiae)[1674], написанной Альбертом Ахенским. Действительно, это произведение было главным источником для «Иерусалимской истории» Вильгельма Тирского, которую до середины этого века считали лучшим рассказом о первом крестовом походе. Зибель первым оспорил ценность этого источника, которым при создании своей «Истории первого крестового похода» почти не пользовался. Его теории при всей их справедливости были приняты не всеми и подверглись сильным нападкам, особенно в Германии.

Об Альберте Ахенском мы знаем мало. Он был каноником в Ахене. На Восток он не ездил никогда, хотя испытывал такое желание; в качестве компенсации он решил «memoria? commendare quae auditu et relatione nota fierent ab his qui praesentes affuissent»[1675] [записать для памяти то, что услышал, сообщенное теми, кто там побывал (лат.)]. Рассказ доходит до 1121 г. и резко обрывается на этом годе. Каноник Бок[1676], с которым согласился Ваттенбах[1677], идентифицировал автора «Истории» как ахенского каноника, умершего 18 января 1192 г. Г-н Мейер выступил против этого утверждения и показал, что Альберт, очень вероятно, жил «во время крестового похода, так что трудно допустить, чтобы он мог жить в конце XII в.»[1678]. Больше об Альберте Ахенском нам ничего не известно.

В посвященном ему исследовании Зибель показал, что у этого автора есть некоторые полезные подробности о первых походах крестоносцев, о походах Готшалька и Эмихо, но все, что касается самого крестового похода как такового, изобилует фактическими ошибками и путаницей, поэтому он рассматривает Альберта Ахенского как второразрядный источник, при пользовании которым все следует проверять[1679].

Г-н Хагенмейер в работе о Петре Пустыннике продемонстрировал, что Альберт использовал письменные источники, вероятно, поэтические. Какие — точно сказать нельзя, потому что, как отметил г-н Мейер[1680], один из элементов сравнения, песнь о деяниях, отсутствует, а черты сходства, какие мы находим между текстом Альберта и «Песнью об Иерусалиме» Грендора из Дуэ, не позволяют сделать однозначного вывода. Грендор, несомненно, использовал «Песнь об Антиохии» Ришара Пилигрима, но поскольку он жил позже Альберта, он вполне мог воспользоваться и текстом последнего.

Г-н Куглер[1681] попытался реабилитировать Альберта Ахенского и показать, что тот, помимо второразрядных устных данных, использовал письменный источник — сочинение лотарингца, находившегося на службе у Готфрида Бульонского. Автору этой теории сделали обоснованный упрек[1682]: г-н Куглер исходит из «гипотезы о существовании дневника лотарингского крестоносца, откуда якобы списывал Альберт Ахенский», из гипотезы, которой он объясняет всё, но дневника он так и не предъявил.

Надо ли вместе с Зибелем отрицать всякую ценность сочинения Альберта? Или следует вместе с Куглером принять на веру все, чему не противоречат другие источники? На мой взгляд, оба автора слишком категоричны. Текстом Альберта Ахенского пользоваться можно, но осмотрительно — факты, которые он приводит, чаще всего сами по себе верны, но ложны в контексте, в какой их включает автор: «Альберту недостает точности, и он склонен к рассказам о чудесах, но он скорей доверчив, чем сознательно выдумывает или лжет»[1683]. Всякий раз, когда я мог сравнить рассказ Альберта с другим источником, я обнаруживал определенное совпадение в основных событиях. То есть Альберт был достаточно хорошо осведомлен; но большинство его источников имело немецкое происхождение, и отсюда у него тенденция сверх меры преувеличивать роль Готфрида Бульонского, некоторым образом делая из него героя, которому было предначертано свыше освободить Святую землю.

Альберт пользовался разными источниками, но не всегда брал на себя труд сверить и согласовать их; отсюда многочисленные противоречия, которые можно найти в его рассказе[1684]; к тому же он часто приукрашивал сведения, которые получал. Впрочем, он умел показать себя беспристрастным по отношению к грекам, он признавал услуги, оказанные с Алексеем[1685], которого позаботился снять обвинения, предъявленные после уничтожения отрядов в 1101 г. Поэтому, несмотря на многочисленные недостатки, на неточности в хронологии, хронике Альберта Ахенского не следует априори отказывать во всякой ценности — ее надо использовать с осторожностью.

Эккехард из Ауры[1686], сначала монах в Корвее, позже аббат монастыря св. Лаврентия в Урахе, или Ауре, отправился в поход в 1101 г. Он оставил нам «Hierosolymita» [Иерусалимца (лат.)][1687], написанного между 1114 и 1117 г. Самая интересная часть этого произведения — та, где автор рассказывает о событиях, которым был свидетелем. Эккехард проявляет себя довольно легковерным, принимая на веру все слухи, ходящие в лагере крестоносцев, и он откровенно враждебен по отношению к Алексею. Что касается событий, случившихся до его приезда, он интересуется прежде всего теми, ареной которых в 1099 г. стала Лаодикея. В этой части его рассказ следует дополнить с помощью рассказа Ордерика Виталия.

«Liber de liberatione civitatum Orientis» [Книга об освобождении городов Востока (лат.)][1688] генуэзца Каффаро дала нам некоторые сведения о событиях, случившихся в Сирии после взятия Иерусалима.

До нас дошло большое количество писем о первом крестовом походе, и эти документы очень ценны для знакомства с событиями. Упомяну письма Стефана Блуаского жене, особенно важные в том смысле, что позволяют узнать мнение вождей крестового похода, благосклонно относившихся к Алексею, письмо Ансельма из Рибемона к Манассии с любопытными данными о роли греков в никейских событиях, а также несколько посланий крестоносных вождей папе, написанных в разное время. Все эти письма были изучены графом Рианом в его «Критическом перечне исторических писем о крестовых походах»[1689].

Первый крестовый поход вызвал к жизни целую поэтическую литературу. Большинство этих историй лишены всякого исторического основания, и в «Пленниках» или «Рыцаре с лебедем» искать нечего. Однако надо сделать исключение для «Песни об Антиохии», сочинения Ришара Пилигрима, от которой до нас дошла только переработка конца XII в., сделанная Грендором из Дуэ. «Песнь об Антиохии» дает очень полезные сведения о жизни народа в лагере крестоносцев, о бродягах, следовавших за армией, об организации снабжения и т. д.[1690]

Восточные писатели говорят об отношениях между греками и турками с 1085 г. лишь между прочим. С тех пор как на Востоке обосновались крестоносцы, эти авторы уже совсем не интересовались византийцами и их войнами с султаном Икония и сообщали сведения только о Сирии и латинских государствах. Впрочем, узнать восточную версию событий крестового похода очень интересно. Арабские авторы, хоть и были очень ревностными мусульманами, не испытывали к христианам той ненависти, какую можно было бы предположить. Большинство из них жило позже первого крестового похода, писали они в конце XII или в начале XIII в., но пусть они и не были современниками событий, их труды имеют большое значение, поскольку эти авторы очень часто довольствовались сортировкой выдержек из старинных хроник, прилежно переписывая их.

Среди восточных источников данных о первом крестовом походе одно из первых мест должна занимать хроника Матфея Эдесского[1691]. Автор был уроженцем Эдессы; дату его рождения мы не знаем. Умер он заведомо после 1136 г., на котором останавливается его хроника. Предполагают, что он погиб во время взятия Эдессы в 1144 г. Имад ад-Дином Зенги, эмиром Мосула. Хроника Матфея Эдесского начинается с 952 г. Матфей Эдесский мог быть хорошо осведомленным обо всем периоде, который интересует нас, и его произведение обладает реальной ценностью.

Бар-Эбрей, или Абу-ль-Фарадж, родился в Мелитене; жил он в конце XIII в.[1692] Он был автором всемирной истории, написанной на сирийском языке. Для конца XI в. это произведение имеет реальную значимость, поскольку он пользовался надежными источниками, а именно хроникой Михаила Сирийца[1693], сирийская версия которой, кстати, сохранившаяся, издана еще не целиком.

Ибн аль-Асир[1694] — автор двух важных произведений: «Истории атабеков Мосула» и большой хроники «Аль-Камиль фи-т-тарих»[1695]. Он был сыном правителя Мосула, родился в 1160 г. и умер в 1233 г. Оба этих произведения очень важны. В истории атабеков и в хронике некоторые места совпадают, но многочисленные подробности, относящиеся к первому крестовому походу, можно найти только в первом из текстов.

Абу-ль-Фида (1273–1331)[1696] составил длинные анналы путем заимствований из текстов более ранних историков, текстов, ныне отчасти утраченных. По первому крестовому походу он многое взял у ибн аль-Асира.

Некоторые сведения есть также в «Сливках истории Халеба» Камаля ад-Дина (1192–1262 [?]), у Абу-ль-Музаффара, ибн Хальдуна, ибн Халликана и ибн Муяссара[1697].