Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава IV Борьба империи с турками и печенегами (1084–1092)

Греки на Востоке. Филарет Вахамий основывает независимое государство со столицей в Антиохии. Взятие Антиохии Сулейманом. — Последствия побед Сулеймана для мелких турецких государств. Вмешательство сельджукского султана Малик-шаха в дела Сирии. — У греков больше нет ни одной сильной крепости в Сирии. Отношения Алексея Комнина и Абу-ль-Касима, эмира Никеи. — Восстание манихеев в области Филиппополя; они призывают печенегов. — Первое вторжение печенегов. Поражение великого доместика Бакуриани. Татикий останавливает варваров под Адрианополем. Сложное положение Алексея, который, не имея денег, хочет снова изъять сокровища церквей. Протесты против этой меры. Протестующих возглавляет Лев, епископ Халкидонский. Он низложен. — Вторая экспедиция печенегов в союзе с Шаламоном, свергнутым королем Венгрии (1087 г.). Поражение варваров. Поход греков на Дристру; их поражение. — Вмешательство половцев. Алексей Комнин реорганизует армию в Эски-Загра. Проезд графа Фландрского, возвращающегося из Иерусалима. — Поход 1088 г. на печенегов и половцев. Переговоры Алексея с варварами. Победы печенегов; последние продвигаются до Ипсалы. Договор с печенегами. — Недовольство населения Константинополя. Новелла Алексея о церковных имуществах. Рождение Иоанна Комнина. — Поход 1090 г. на печенегов; их союз с Чахой, эмиром Смирны. Поход Константина Далассина на Чаху. — Алексей пытается набирать войска даже в Италии. Отношения между Римом и Византией с 1088 по 1091 г. — Поход 1091 г. на печенегов; союз греков с половцами. Победа византийцев. — Переговоры между Алексеем и Малик-шахом.

Поражение норманнов и смерть Гвискарда позволили Алексею вернуть византийские территории до Адриатического моря. Но империя существенно сократилась с другой стороны: как говорит Анна Комнина, в те времена она кончалась Босфором и Адрианополем[466]. Причиной этого стали нападения турок и печенегов.

Пока Алексей был занят норманнской войной, полностью изменилось положение византийцев в Азии. Выше мы видели, что греки потеряли почти все территории в Малой Азии, но еще владели, хотя бы номинально, частью Армении. Несколько мелких армянских династов обосновались близ Киликии и жили как независимые государи. Самым могущественным из них был бывший офицер Романа Диогена Филарет Варажнуни, выходец из округа Варажнуник в Васпуракане. Диоген назначил его великим доместиком, а Михаила VII он признавать отказался. Несколько армянских авантюристов выбрало его вождем; возглавив их, он проник в горную область на севере Киликии и взялся создавать себе княжество за счет турок, только что отобравших эту территорию у греков. Он укрепил свою власть в Мараше, Аблисте[468], Мелитене[469]. Он был совершенно независим. Однако греческий император не хотел рвать с ним связь и, чтобы сохранить отношения, которые могли когда-нибудь стать полезными для империи, посылал ему дары[470]. В царствование Вотаниата Филарет изъявил покорность[471]. Армянский князь издавна пытался обосноваться в Антиохии, обладание которой имело величайшее значение для обороны Киликии от захватчиков из Сирии. Еще при Михаиле VII Исааку Комнину, которого назначили дукой Антиохии, было особо поручено противостоять Филарету и расстраивать его интриги[472]. Какими были отношения между Антиохией и Византией позже, мы точно не знаем. В 527 г. армянской эры[473] на посту губернатора города мы встречаем армянина по имени Васаг; это был сын знаменитого Григория Магистра[474]. Васага убили, и городская знать призвала Филарета[475]. Став хозяином Антиохии, он начал расширять завоеванные территории: в 532 г. армянской эры он взял Эдессу[476]. Воспользоваться своими победами ему не удастся. Рост его могущества в конце концов встревожил турок. Сулейман, которому Малик-шах поручил управление Румской землей, то есть Малой Азией, не хотел допустить, чтобы на юго-востоке его владений поднялось сильное княжество, способное полностью отрезать его от сирийских турок. Анна Комнина, как я полагаю, заблуждаясь[477], рассказывает, что к Сулейману обратился сын Филарета, желавший помешать отцу перейти в ислам. Более правдоподобна версия, изложенная ибн аль-Асиром. Сулеймана просто призвали, в отсутствие Филарета, губернатор города и сын Филарета, посаженный отцом в тюрьму. В январе или феврале 1085 г. Сулейман скрытно приблизился к городу и, пропущенный ночью сообщниками, захватил Антиохию без единого выстрела[478]. Хоть она уже принадлежала грекам не более чем номинально, ее потеря имела для них большое значение, потому что это была самая сильная крепость из остававшихся у христиан в Сирии, если не последняя.

Еще важней были последствия похода Сулеймана — ведь этот поход стал исходной точкой для ряда коренных перемен в положении различных государств на Востоке. После победы Сулеймана Шараф ад-Даула, эмир Алеппо, потребовал с победителя дань, какую прежде платил Филарет. Отказ Сулеймана привел к войне между обоими эмирами; в июне 1085 г. Шараф ад-Даула потерпел поражение и был убит[479]. В результате этой победы Сулейман слишком усилился, и ему объявил войну Тутуш, властитель Дамаска. Сражение произошло в июле 1085 г. под Алеппо; Сулейман пал в бою[480].

Опасаясь, как бы вследствие этой победы Тутуш слишком не укрепил свое влияние, в дело вмешался его брат Малик-шах. Если верить Анне, он желал союза с греками и начал переговоры с Алексеем, предлагая вернуть ему замки и приморские крепости[481]. Формулировки «Алексиады» настолько расплывчаты, что уточнить условия заключения союза невозможно. Конечно, Малик-шах несколько раз вступал в контакт с Комнином. Абу-ль-Фида упоминает, что к первому приезжал греческий посланник[482], но дата этого посольства не указана. Замысел переговоров, о которых говорит Анна, как таковой появиться мог: действительно, они могли бы начаться, когда Малик-шах решил прибегнуть к силе. Чтобы помешать брату воспользоваться плодами завоеваний, султан сам в 1087 г. двинулся на юг, в Сирию, и разделил важнейшие города между своими эмирами.

Вот как рассказывает об этой экспедиции Матфей Эдесский: «В том же году (535, 28 февраля 1086 г. — 27 февраля 1087 г.) повелитель мира, султан Малик-шах, во главе армии, состоявшей из народа асканазов[483] и бесчисленных воинов, направился в землю римлян, которую хотел захватить. Его сердце было исполнено снисходительности и любви к христианам; по отношению к жителям земель, через которые он проезжал, он вел себя как нежный отец. Многие города и провинции сами отдавались под его руку. В том году целая Армения и вся земля римлян признали его законы. Прибыв в большой город Антиохию, он взял под свою власть всю окрестность, равно как и Алеппо. Его империя распространилась от моря Гасп (Каспийского) до Океана. Он подчинил все царства, находившиеся на этом берегу моря Океана, и за пределами его владычества не осталось ни одного; он царствовал над двенадцатью народами. Приняв во владение Антиохию, он пошел на берега моря, в место, называемое Севодия[484]. Там, устремив взоры на обширную водную гладь, он возблагодарил Бога и вознес ему хвалы за то, что расширил свою империю далеко за пределы [владений] отца. Поднявшись на коня, он вошел в море, попирая волны копытами скакуна. Тогда же, обнажив меч, он трижды обмакнул его в волны, воскликнув: "Вот Бог и пожаловал мне царскую власть от Персидского моря до моря Океана". Далее, расставшись с одеждами, он разложил их на земле и обратил к Богу молитвы, благодаря за милость и милосердие. Он велел слугам собрать песка на побережье и, привезя в Персию, рассыпал его на могиле своего отца Алп-Арслана, сказав: "О отец, отец, добрая весть для тебя, ибо твой сын, которого ты оставил в детском возрасте, отодвинул границы твоего государства до земных пределов"».

Утвердив таким образом свою власть, Малик-шах организовал управление завоеванными землями. Антиохию он отдал Яги-Сияну[485], Алеппо — Касиму ад-Дауле Ак-Сункуру[486], Эдессу — Бузану[487]. Эмир Изз ад-Даула Абу-ль-Мураф[488], фатимидский правитель Шейзара, Лаодикеи, Апамеи и Кафартаба, уступил три последних города Малик-шаху и получил взамен отказ султана от замыслов борьбы с ним и неоспоримое обладание Шейзаром[489]. Лаодикею султан отдал Ак-Сункуру[490], а Харран — Мухаммеду, сыну Шарафа ад-Даулы[491].

В то время как бывшие владения византийцев были таким образом разделены между мусульманами, посланник Малик-шаха к Алексею предал своего господина. Поддавшись на обещания василевса, он воспользовался полученными полномочиями, чтобы передать грекам Синоп и окрестные города. В благодарность Алексей назначил его δουξ [дукой (греч.)] Анхиала[492].

Малая Азия в тот момент была крайне неспокойна, и царившая в ней анархия могла бы упростить грекам завоевания, если бы их силы не были скованы в Европе войной с печенегами. После смерти Сулеймана по всей Малой Азии вспыхнуло восстание. Все эмиры, назначенные Сулейманом в разные крепости Румской земли, попытались стать независимыми. Вместе с Чахой, эмиром Смирны, важнейшими из этих вождей были эмир Никеи Абу-ль-Касим и его брат Пулхас, эмир Каппадокии.

Большинство событий в Малой Азии мы знаем только по свидетельству Анны Комниной, потому что восточные историки почти ничего не говорят о них.

Абу-ль-Касим разорял Вифинию и берега Пропонтиды; Алексей, по словам дочери, пытался склонить его к миру, а потом, увидев нечестность эмира, послал Татикия осадить Никею. Тот, узнав о подходе армии под командованием Борсука, посланной султаном, отошел в Константинополь[493]. По словам Анны, Абу-ль-Касим мечтал взять Константинополь; он якобы построил для этого флот, но, разбитый на суше и на море Татикием и Вутумитом, отступил в Никею. Там он узнал, что Борсук ведет войну с эмирами и отнимает у них владения. Эта весть привела к сближению между Алексеем и Абу-ль-Касимом. Но василевс обманул союзника. Удерживая его в Константинополе развлечениями и празднествами, он в то же время построил сильную крепость, чтобы контролировать Никомедию, и разместил в появившемся городе англичан, служивших ему[494]. Когда Абу-ль-Касим выехал из Константинополя, все было завершено, и эмир, скрывая досаду, вернулся в Никею.

Едва Абу-ль-Касим прибыл, как был осажден Борсуком[495]. Эмир Никеи обратился за помощью к Алексею. Василевс в надежде воспользоваться раздорами среди врагов, чтобы вернуть город себе, отправил Татикия с армией подкрепления. Благодаря подходу греческих войск осада была снята, но планы Алексея не смогли осуществиться: Татикий, увидев, что турецкие войска слишком сильны, вернулся в Константинополь, ничего не сделав, чтобы взять Никею.

Это выступление греков, должно быть, произошло в 1086 г. до нападений печенегов, поскольку, полагаю, поход Борсука на Никею надо связывать с замыслом Малик-шаха подчинить мелких азиатских князьков, как он уже подчинил эмиров Сирии. С другой стороны, коль скоро Татикий в конце 1086 г. командовал походом на печенегов, я должен датировать эти события первой половиной 1086 г.

От турецкой войны василевса тогда отвлекло вторжение печенегов. Алексей Комнин, отобрав у норманнов Касторию, 1 декабря 1083 г. вернулся в Константинополь[496]. На следующий день после его прибытия у него родился первенец, который станет знаменитой Анной Комниной. В городе василевс обнаружил, что некоторые испытывают к нему глухую враждебность. Ему пришлось подавить заговор, в котором участвовали ряд вождей сената и несколько полководцев. Виновные были наказаны только конфискацией имущества[497]. Зонара обвинил императора в том, что тот просто выдумал этот заговор на пустом месте, чтобы отобрать у обвиненных имущество[498]. Но я склонен верить тому, что рассказывает Анна, так как этот заговор согласуется с настроениями в обществе, о которых мы осведомлены. Конфискация церковного имущества, проведенная во время норманнской войны, вызвала недовольство всего византийского населения, которое переставало быть сервильным по отношению к власти лишь тогда, когда дело касалось религии. Такое настроение могло стать опасным и облегчить группировкам, желающим свергнуть новую династию, осуществление их замыслов. Поэтому Алексей решил пресечь все эти слухи, возместив ущерб, который причинил. Он собрал во Влахернском дворце сенат, руководителей армии и духовенства.

Император велел огласить результаты официального расследования дела о насильственном изъятии имущества церквей, расследования, которое, по словам его дочери, выявило лишь незначительный ущерб[499]; потом василевс обвинил себя сам, попытавшись оправдать свое поведение и сославшись поочередно на примеры Перикла и Давида. Он настаивал, что дела империи находились тогда в крайне отчаянном положении и только нужда вынудила его принять меры, которые он не считает преступными. Под конец Комнин обязался возместить нанесенный вред, назначив денежную сумму, которую следует взимать ежегодно в качестве налога, сумму, которая еще продолжала взиматься в то время, когда Анна писала «Алексиаду». Но последующие события помешали императору выполнить данное им обещание, и эта история со священными сосудами еще принесет Алексею неприятности в будущем[500].

К этим внутренним проблемам вскоре добавились новые внешние трудности, и на смену норманнскому нашествию, побежденному и ставшему малоопасным после смерти его вождя, пришло нашествие печенегов. Выше я говорил о неуклонном продвижении печенегов в течение всего XI в. и их постоянных набегах на территорию империи. Здесь, чтобы понять события, о которых пойдет рассказ, нужно добавить, что эти варвары находили поддержку в самой империи. С X в. по Европе и Азии распространялась ересь манихеев[501]. В провинции Севера ее принесли пленники, поселенные в Филиппополе и окрестностях Иоанном Цимисхием, который, основывая эту колонию, рассчитывал преградить путь захватчикам. Надежда василевса не оправдалась — во всей области Филиппополя возник очаг сопротивления, мощность которого непрерывно росла благодаря иммиграции еретиков из Азии[502]. Конечно, ересь во всех этих провинциях была выражением национального сопротивления власти греков в политическом и религиозном плане. В Дунайской Болгарии в XII в. создались очень благоприятные условия для развития ереси. Старинный престол национального патриарха в Доростоле (Силистрии) был упразднен Цимисхием и перенесен в Софию, откуда его позже переводили в разные города на Западе; в конечном счете он остался в Охриде[503]. Следовательно, религиозный центр оказался довольно далеко. С другой стороны, суровость греческой финансовой администрации способствовала тому, чтобы все это население возненавидело империю. Там, как и в Западной Болгарии, эллинизации не случилось. Манихеи и армяне, которые были первыми распространителями ереси, нашли в народе состояние духа, очень благоприятное для их пропаганды, и вскоре они почти полностью вышли из-под власти императоров[504]. Основывая в Филиппополе колонию выходцев из Азии, Цимисхий хотел создать заслон для империи от варваров, кочующих по берегам Дуная. Это был один из приемов греческой политики: греки любили сталкивать народы меж собой. Но здесь результат оказался противоположным. Хотели создать печенегам противников, а дали им союзников[505], которые будут им помогать во всех нападениях на империю.

Выше мы видели, что корпус, посланный манихеями в армию, дезертировал после возвращения Алексея в Константинополь в 1082 г. и отказался возвращаться в лагерь. Алексей, победитель норманнов при Кастории, не хотел оставлять безнаказанным это отпадение, которое могло стать опасным примером для других вспомогательных войск. Не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы идти наказывать виновных у них дома, он вызвал главных и важнейших вождей манихеев в Константинополь[507]. Они не посмели открыто противиться приказам василевса, чей престиж подняла победа над Гвискардом. Поэтому они прибыли в столицу; их разоружили и объявили о конфискации их имущества, которое подлежало раздаче солдатам[508]. Тех из них, кто согласился принять крещение, отпустили по домам, остальных расселили на острова. Поведение императора во всей этой истории было очень неудачным: если он не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы идти карать манихеев туда, где они живут, ему следовало бы скрыть свою злобу и дождаться удобного момента для их наказания. С другой стороны, возвращая по домам тех из манихеев, кто согласился на отречение, к которому наверняка их побудил более страх, нежели вера, он давал недовольным вождей, которые в глазах единоверцев были окружены ореолом страдальцев за веру и дерзость которых должна была возрасти тем более, что терять им было уже нечего.

Среди манихеев, ставших жертвами принятой Алексеем меры, были сестры некоего Травла, слуги Алексея[509]. Узнав, что у сестер конфисковано имущество, Травл внезапно покинул Константинополь и возглавил недовольных — вероятно, в первые месяцы 1084 г.

Вместе со сторонниками он поселился в Белятово[510], на горе. Оттуда повстанцы начали грабить окрестные земли. Их набеги на долину Марицы мало-помалу охватывали все более обширные территории и доходили до Филиппополя. Численность мятежников, должно быть, быстро росла, поскольку к ним присоединялись все приверженцы разных ересей, бывших в чести в тех краях. Восстание было бы не очень опасным, если бы в нем участвовали только повстанцы — подданные империи; оно бы серьезно озаботило василевса, но не поставило под сильную угрозу государство. Травл, который в этой истории продемонстрировал большой политический ум, понимал, что это региональное восстание скоро могут подавить, и поэтому искал союзников вовне. Он вошел в контакт с печенегами, которые жили между Балканами и Дунаем и которым Мономах по неосторожности доверил охрану нескольких городов на Дунае. Анна Комнина говорит, что он вступил в переговоры с правителями Дристры[511] и Главиницы. Чтобы упрочить союз, заключенный с печенегами, Травл женился на дочери одного из их вождей. Такая линия поведения предводителя манихеев была очень ловкой. Союз с варварами предоставлял в его распоряжение значительные силы, которые легко можно было приумножить, обратившись к племенам, кочующим по левому берегу Дуная и выжидающим только благоприятного момента, чтобы пойти грабить империю и при возможности напасть на Богохранимый Град, обладание богатствами которого было пределом всех вожделений варваров. Задача захватчиков становилась тем проще, что ущелья в Балканах, столь опасные и труднопроходимые, были заняты Травлом, который держал их открытыми для союзников и закрытыми для солдат Алексея[512].

Комнин отдавал себе отчет в этой опасности; занятый войной с турками в Малой Азии, он предложил Травлу прощение. Тот не поддался на уговоры, а продолжал опустошать местность, поджидая случая, чтобы нанести решающий удар. Таким образом, он успел организовать свои силы к тому дню, когда подоспели его союзники. Это был первый поход, описанный Анной Комниной с некоторыми подробностями. Он состоялся весной 1086 г. Печенеги чаще всего предпринимали большие походы именно в это время года — поскольку их ударной силой была конница, необходимость добывать фураж вынуждала их дожидаться весны.

Вторжение, случившееся тогда, видимо, было крупным, хотя мы и не можем, даже приблизительно, оценить численность варваров. Мы только знаем, что к печенегам, обосновавшимся на правом берегу Дуная, примкнули банды, которые были изгнаны венграми и которым позволили переправиться через реку. Армией командовали правители Дристры и Вичины[513].

Феофилакт[514] дает нам любопытные сведения о том, каким образом сражались печенеги: «Их атака — удар молнии, — пишет он. — Их отступление — одновременно тяжелое и легкое: тяжелое из-за их огромной добычи, легкое благодаря скорости их бегства. Их нападение опережает молву. Когда они бегут, догнать их невозможно. Они опустошают чужие земли и не имеют своих. Если бы человек более смелый, чем Дарий, сын Гистаспа, построил мост через Дунай, чтобы их преследовать, он погнался бы за неуловимым. Они скрываются в скалах и таятся в лесной чаще. Числом они превосходят пчел, и никто не знает, сколько их тысяч или десятков тысяч. Их количество бесконечно».

Алексей поручил Бакуриани остановить вторжение. Первое столкновение произошло под Белятово и стало катастрофическим для греков; в числе убитых оказались великий доместик и его помощник Врана. Это поражение византийцев отдало печенегам все верховья Тунджи и открыло им дорогу на Адрианополь[515].

Немедленно был вызван из Азии Татикий и отправлен в Адрианополь, чтобы организовать армию. Войскам пришлось заплатить годовое жалованье. Алексей, оставив дела в Малой Азии, вернул из Кизика Умбертопула и его франков и велел соединиться с Татикием. Находясь в месте слияния Марицы и Тунджи, Адрианополь имел большое стратегическое значение: он контролировал дороги, которые с Балкан шли в Константинополь; он представлял собой естественный плацдарм для любого похода, направленного хоть в верховья Марицы, хоть в долину Тунджи. После того как Умбертопул соединился с Татикием, византийские войска двинулись вперед. Они поднялись вверх по долине Марицы вдоль подножия Родопских гор, ныне Деспотодаг, которые как отрог Балкан окаймляют долину реки с запада. Татикий поставил перед собой задачу прикрыть Филиппополь. Печенеги, опасаясь оставлять в тылу столь сильную крепость, попытались ее захватить, но пока это им не удалось[516]. Татикий стал лагерем под Блисном[517], между Филиппополем и Адрианополем. Первая победа над отрядом печенегов открыла ему ворота в город. Он немедленно двинулся навстречу главным силам неприятельской армии, которая из Белятово направилась к Филиппополю. Появление греческих войск стало неожиданностью для варваров, не решившихся на них напасть; печенеги беспрепятственно отступили к Балканам, потому что у Татикия не было конницы, чтобы организовать погоню[518]. Поэтому он вернулся в Адрианополь, поручив его охрану франкам, и распустил остаток войск по квартирам[519].

Алексей столкнулся тогда с теми же финансовыми трудностями, что и во время поражения при Диррахии. Скудость казны вынудила его прибегнуть к мере, которая в свое время позволила его брату Исааку прислать ему деньги, и он вознамерился изъять церковное имущество. Но этот замысел вызвал такие протесты, что василевсу пришлось от него отказаться.

Главой церковной оппозиции был Лев, епископ Халкидонский. Алексей не простил ему сопротивления, и одна неосторожность прелата позволила василевсу выместить на нем злобу. Лев отстаивал свои идеи в резких выражениях, вызвавших настоящий скандал. Он по оплошности допустил несколько неосмотрительных слов в письме, попавшем в руки Алексея, и был вызван на суд синода. Анна Комнина[520] и Никита Хониат[521] коротко говорят, что Лев, обвиненный в еретических представлениях о почитании икон, был приговорен к низложению. Но другие документы позволяют рассмотреть это дело во всех подробностях. Акты собора, созванного ради этого, опубликовал Монфокон[522]. Вел дебаты сам Алексей, и нигде в другом месте мы лучше не увидим, как василевс понимал свою роль защитника православия. Для начала он вознес хвалу вере и напомнил о необходимости хранить эту драгоценную святыню в целости; такая роль поборника православия причитается государю; поэтому он, хоть и был готов выступить против врагов, угрожающих его землям со всех сторон, пожелал сам вести дебаты[523].

Собор был созван в большом триклинии Влахернского дворца; как и в деле Итала, и в собрании участвовали не только духовенство, но и сенат.

Рядом с архиепископами Никомедии, Гангр, Фессалоник, Неокесарии, Лаодикеи, Коринфа, Афин и т. д., игуменами больших монастырей Константинополя и окрестностей мы видим всех высших сановников империи: великого доместика, вероятно, Адриана Комнина[524], севаста Георгия Палеолога, севаста и протостратора Михаила Дуку и т. д., а также ипата философов, которым тогда был Феодор Смирнский.

Вся дискуссия развернулась о том, какой культ подобает иконам, а тот факт, который на самом деле вызвал протест со стороны Льва, обошли молчанием. Еще раз обсудили, следует ли почитать иконы σχετικώς [относительно (греч.)] или λατρευτικώς [служебно (греч.)][525]. Весь собор высказался за то, чтобы почитать их σχετικώς. Впечатление, какое произвела эта история, мы можем понять глубже благодаря одному любопытному документу. Это диалог, написанный Евстратием, епископом Никейским[526]. Он выводит на сцену двух персонажей — Филосинефа и Филалефа. Первый, возвращаясь из дворца, где рассматривали дело, объясняет ситуацию второму, и становится ясно, что Льва преследовали только за «неловкие и неосмотрительные выражения», допущенные в письме. Вот как роль Льва характеризует г-н Успенский[527]: «Лев отстаивал ту мысль, что вещество, из которого делаются священные изображения, остается священным предметом даже и после того, как уничтожен лик угодника или Христа; такое мнение равносильно было порицанию правительства царя Алексея за употребление на государственные нужды церковных предметов. Итак, переведенный на догматическую почву вопрос, поднятый Львом, сводится и в Диалоге к определению понятий σχετικώς и λατρευτικώς». В результате этого собора Лев был низложен и сослан в Созополь Понтийский[528].

Война с печенегами возобновилась в следующем году. Должно быть, Алексей счел, что византийская армия уже добилась решающего успеха и что военная демонстрация Татикия отбила у печенегов всякую мысль о возвращении. В самом деле, Анна не упоминает ни о каких приготовлениях к обороне зимой 1086–1087 гг. Весть о вторжении весной 1087 г. должна была застать василевса врасплох, ведь мы видим, что варвары смогли пройти дальше Адрианополя и достичь Хариополя[529], оказавшись в дневном переходе от Родосто и не встретив сопротивления. Представляется вероятным, что войска, стоявшие гарнизонами в городах захваченной области, не успели собраться, чтобы попытаться остановить печенегов, численность которых, если верить Анне, достигала 80 тыс. человек. К печенегам примкнул Шаламон, свергнутый король Венгрии, и его сторонники. Изгнанный в 1074 г. из своего государства, оставленный женой Юдифью — сестрой Генриха IV, Шаламон вступил в союз с печенегами, чтобы предпринять генеральное наступление на Византию, может быть, в надежде создать для себя новое королевство[530].

Византийские войска выступили, только когда варвары были уже в Хариополе. Мне кажется несомненным, что целью захватчиков был Константинополь. Как некогда Олег, Игорь, Святослав, они, должно быть, мечтали завоевать этот город, сказочные богатства которого помрачали воображение всех его соседей-варваров. Греками командовал Николай Маврокатакалон, они встали в Памфиле, между Дидимотикой и Родосто; вынужденные отступить, они отошли на юг, к Кули, на дороге из Эноса в Константинополь. Преследуемый врагами, Маврокатакалон с неохотой принял бой; печенеги были обращены в бегство и оставили на поле боя мертвыми своих вождей Челгу и Шаламона.

В результате этих неудач печенеги, которых, несомненно, тревожили греческие войска, покинули Македонию и область Филиппополя. Они перевалили Балканы и направились к Дунаю. Комнин решил воспользоваться этим успехом и перенести военные действия в самое сердце вражеской территории.

Ситуация была такой же, как в момент, когда Цимисхию надо было вступать в борьбу с воинами Святослава. Присутствие в дунайских провинциях варваров, всегда готовых вторгнуться в империю, создавало как тогда, так и теперь постоянную угрозу, и мы увидим в некотором роде повторение событий, которые произошли во время похода Цимисхия на Доростол[531].

Василевс попытался расколоть врагов, но в этом византийская политика потерпела полный провал. Действительно, печенеги предпочли сохранить единство, чтобы делить добычу, которую брали в набегах, и огромные выкупы, которые вымогали за пленников.

Тогда Алексей решил перенести военные действия в дунайские провинции. Концентрация войск произошла в Лардее, между Ямболи и Голоей[532]; василевс провел там сорок дней, наблюдая за последними приготовлениями. План кампании, на котором он остановился, отводил важную роль флоту. Черноморская эскадра, портом приписки которой обычно был Анхиал, должна была поддержать сухопутную армию. Она получила приказ достичь устья Дуная и подняться по реке, чтобы помешать подходу подкреплений и лишить противника всякой надежды на отступление. Идея перехода через Балканы вызвала резкие возражения полководцев. Опытные люди, уже сражавшиеся с печенегами, Вриеннии и Маврокатакалоны, открыто выступили против принятого плана. Действительно, балканские проходы пользовались в Византии дурной славой: «Переходы сквозь эти длинные крутые ущелья, покрытые непроходимыми лесами, ощетинившиеся скалами, были причиной столь частых бедствий для императорских армий, запомнились таким множеством трагических катастроф, ужасных неожиданностей, убитых вождей, гибелью стольких тысяч солдат, чьи кости остались белеть на этих проклятых дорогах»[533], что помощники Алексея выразили неприятие этого замысла. Зато армейская молодежь, включая Палеолога, защитника Диррахия, проявила полную готовность отважиться на эту авантюру. Мнение самых отважных в конечном счете взяло верх[534].

Флот опередил армию; заметив приближение огненосных кораблей, одного вида которых было достаточно, чтобы внушить варварам ужас, печенеги решили вступить с греками в переговоры. К Алексею было отправлено посольство, чтобы просить о мире и предложить ему в поддержку корпус из 30 тыс. всадников.

Вероятно, это была хитрость печенегов, желавших выиграть время и разведать силы греков. Посольство прибыло, когда Алексей еще находился в Голое. Встреча состоялась 1 августа 1087 г., и Комнин, предупрежденный о затмении, которое должно было случиться в тот день, воспользовался этой информацией, чтобы поразить воображение печенегов, сказав им, что само небо потемнеет в ужасе от их лживости. Охваченные ужасом варвары со страхом увидели, что предсказанное чудо совершилось. Василевс велел их арестовать и, чтобы они не передали собратьям сведения о силе его армии, отправить в Константинополь. Но, прибыв в Никею[535], печенеги перебили охранников и сумели бежать. Алексей узнал об этом прежде, чем покинул Голою[536].

Опасаясь, что не сможет застать врага врасплох, василевс немедленно возобновил боевые действия. Армия перешла Балканский хребет по перевалу Сидира[537], по которому войска следовали чаще всего. Эта впадина, очень низкая, находится всего в 440 м над уровнем моря, и доступ туда упрощают две долины, примыкающие к ней. Она расположена недалеко от деревни Чалы-Кавак. Армия направилась сначала к Плискове[538], месту, находящемуся совсем рядом с бывшей столицей болгарских царей — Большой Преславой, ныне Эски-Стамбул, которая расположена несколько южней Шумлы. От Плисковы поход проследовал долиной Камчии и подошел к Вичине[539], откуда двинулся прямо к Дристре, вновь повернув на север. Во время всего перехода армию тревожили печенеги, но ни одной серьезной стычки не было.

Дристра была стратегическим пунктом первостепенной важности: «это была головная часть и вместе с тем нервный узел всей системы укреплений, предназначенных для обороны переправы через реку, от Траянова моста и башни Феодоры до рва Добруджи и цитадели Капут Бовис»[540]. Следовательно, обладание ею было очень полезно для византийцев. Войскам Алексея не понадобилось давать под стенами крепости таких же яростных боев, в каких когда-то сходились воины Святослава и Цимисхия: город легко попал к ним в руки, но они не смогли занять обе цитадели, защитники которых рассчитывали на скорое появление половцев, призванных на помощь печенежским вождем Татушем. В результате греческая армия оказалась в опасной ситуации, потому что рисковала в любой момент оказаться в окружении более крупных сил. Маврокатакалон и Палеолог предложили снова отойти на юг и занять Большую Преславу. Эта сильная крепость контролировала два из основных проходов через Балканы; обладание ею позволило бы грекам сохранить позицию на северном склоне Балкан, тревожить печенегов, препятствовать их набегам на земли империи и отрезать им поступление провизии. Анна спутала эту крепость с Преславой, расположенной близ устья Дуная, но детали, которые она приводит, соответствуют только Эски-Стамбулу. Рассказ «Алексиады» очень запутан: создается впечатление, что уже во время обсуждения появились враги и что Алексей, не слушая советов старых полководцев, решил немедленно дать бой[541]. Целый день сражались безрезультатно; но, получив подкрепление, печенеги в конечном счете взяли верх. Разгром греков был полным; император бежал, оставив врагу омофор Богородицы Влахернской, служивший ему штандартом, и без остановки скакал до Голой, откуда добрался до Берое[542]. Там он собрал остатки войск и занялся выкупом пленных[543].

Если бы печенеги воспользовались своей победой, чтобы перейти Балканы, они бы не встретили никакого сопротивления, и внезапное появление их орд посеяло бы панику среди населения Константинополя. Подход половцев, вызванных Татушем, помешал им воспользоваться победой. Пришельцы заявили, что их напрасно потревожили, и потребовали свою долю добычи. Печенеги не хотели ничего слушать, и оба народа сцепились. Печенеги потерпели поражение и не сумели использовать полученные преимущества перед греками. Впрочем, половцам посчастливилось не больше, и нехватка провизии вынудила их вернуться на родину. Однако они запомнили коварство неверных союзников и теперь ждали только возможности, чтобы отомстить им[544].

Фортуна еще раз показала себя благосклонной к Алексею и Византии, поскольку эти события помешали вторжению, которое, казалось, ничто не остановит. Однако поражение под Дристрой было чревато последствиями для империи. Оно не только свело на нет результаты предыдущих кампаний Алексея, сумевшего отогнать варваров за Балканы, но еще и открыло для захватчиков пути во Фракию и Македонию, а также обрекло Византию на новую череду войн и грабежей. Победа половцев позволила Алексею переформировать армию. Он остановился в Эски-Загра; оттуда, от подножья Караджа-Дага, запирающего на юге верховья Тунджи, василевс мог контролировать разные проходы, ведшие как в Филиппополь, так и в Адрианополь. Он занялся выкупом пленных; они были обязаны жизнью только скупости печенегов, которые, надеясь получить за них большой выкуп, помешали своим вождям перебить всех византийских солдат, попавших к ним в руки[545].

Именно когда Алексей находился в Эски-Загра, к нему прибыл Роберт Фландрский, возвращавшийся из Иерусалима. Анна Комнина утверждает, что василевс получил от гостя клятву верности. Мне это заявление кажется довольно сомнительным. Более правдоподобен один факт — обещание графа прислать в помощь василевсу 500 всадников[546]. Во время похода Татикия мы видели, что армии Алексея не хватало кавалерии, и корпус в пятьсот человек был в то время достаточно сильным подкреплением. Алексей принял предложение графа; ему даже пришлось несколько позже, несомненно, в 1088–1090 гг., напомнить о нем последнему[547].

В следующем году[548] Алексей покинул Эски-Загра и приехал в Адрианополь. Вскоре василевс узнал, что печенеги перешли Балканы и подошли к Маркеллам, между Ямболи и Голоей. В то же время ему сообщили о скором появлении половцев, желавших отомстить печенегам за вероломство.

Тем самым возникла особо сложная ситуация: половцы становились естественными союзниками византийцев, но следовало опасаться, что перспектива взять богатую добычу в византийских провинциях заставит их забыть обиду, вступить с печенегами в союз и примириться с ними, вознаградив себя добычей, которую они не получили прежде, за счет византийцев. С другой стороны, для Византии было правилом не подпускать этих варваров слишком близко к Балканам, чтобы они не изучили дороги, ведущие в Константинополь. Поэтому Алексей решил вступить в переговоры с печенегами, которые, узнав о приближении половцев, опасались, как бы их враги не вступили в союз с греками. Эти взаимные опасения упростили переговоры, и печенеги приняли предложения, сделанные им Синесием от имени василевса. Варвары, — говорит Анна, — должны были довольствоваться территориями, которые занимали. Вероятно, она имеет в виду только территории за Балканами, поскольку мы видим, что, когда половцы подошли к Маркеллам, чтобы пройти через ущелья, они обнаружили, что вход туда охраняют византийские войска. Комнин, сославшись на заключенный договор, отказал им в проходе, осыпал дарами, но попросил удалиться[549].

Избавившись от этого опасного соседства, печенеги недолго соблюдали заключенный договор и возобновили грабежи. Посланник Алексея, остававшийся среди них, вскоре сообщил императору о расторжении мира[550]. Для последующих событий мы не можем установить никакой четкой хронологии. Факты, которые я изложу, относятся к 1088–1089 гг.; это всё, что можно сказать с некоторой уверенностью.

Печенеги, узнав о приближении половцев, покинули Маркеллы, и Анна Комнина упоминает Филиппополь в качестве первой крепости, на которую они напали. Таким образом, очень вероятно, что из Маркелл они направились на запад по северным склонам Балкан. Потом, узнав, что враги ушли, они опять пересекли горную цепь, несомненно, по Шипкинскому перевалу, откуда достигли Филиппополя. Греческая армия была недостаточно многочисленной, чтобы вступать в правильное сражение, и Алексей, чтобы его войска не были окружены превосходящими силами противника, был вынужден довольствоваться партизанской войной, в которой его войска поочередно отстаивали каждый город и каждую деревню[551]. Но варваров было так много, что греки не могли сопротивляться и были даже не в состоянии удерживать позиции. Мало-помалу оттесняемые, они откатились до Кипселл[552]. Василевс надеялся найти в этом городе подкрепления, но ожидаемых наемников там не оказалось. После этого армия была не в состоянии защитить дорогу на Константинополь, и Комнину пришлось просить о заключении мира (1089 r.)[553].

В Константинополе воцарилось глубокое уныние. Именно к этому периоду, на мой взгляд, надо отнести новеллу, которой Алексей запрещал преемникам посягать на сокровища церквей[554]. Греки рассматривали беды, поразившие тогда империю, как справедливую кару за нечестие императора. Мы видели, какая судьба постигла Льва Халкидонского, посмевшего в 1086 г. слишком откровенно упрекнуть василевса за это преступное действие. События, на взгляд византийцев, показали правоту епископа Халкидонского, и сам Алексей не смог или не решился противостоять глухому давлению общественного мнения. С учетом того, что мы знаем о религиозной стороне его характера, я думаю, что в новелле, которую он обнародовал, надо видеть не столько политическую меру, сколько акт возмещения убытков, нечто вроде публичного признания совершённого проступка, признания, очень созвучного представлениям василевса. Алексей заявил, что пошел на эту меру [изъятие церковного имущества], полагая, «что Бог не разгневается на это, потому что он-де [император] не имел дурного намерения, какое заранее обрекает обвиняемого», и добавил: «Эти сокровища святых церквей были использованы для нужд, не подобавших этому имуществу, и первое намерение нам не удалось осуществить из-за трудностей, обступивших Романию со всех сторон. В самом деле, отовсюду поднялись армии наших врагов, и ладья нашей империи рискует утонуть, если только Божье всемогущество не придет ей на помощь и не обратит бурю в полное безветрие. Наша царственность искала и внимательно размышляла, чем же мы могли так рассердить Бога и навлечь на себя Его гнев. Мы обсудили этот вопрос с людьми, вдохновленными божественным духом, и узнали, что посягательства на святые сокровища Бога было довольно, чтобы вызвать гнев небес, хоть мы и сделали это без злобы в сердце; но брать обратно из Божьих рук и употреблять на иные цели то, что уже было посвящено Ему, — непростительно».

Император обязывался вернуть церквям имущество, как только позволят внешние обстоятельства, и обещал страшные кары себе и преемникам, если это обязательство будет нарушено.

В атмосфере всех этих забот осуществилась самая заветная мечта Алексея. Его жена Ирина уже принесла ему двух дочерей, но василевс страстно желал иметь сына, чтобы закрепить свою династию на троне. В 1088 г. его желание исполнилось[555]. Анна Комнина рассказывает, что отец отпраздновал крещение новорожденного со всей возможной пышностью. В Византии состоялась торжественная церемония крещения багрянородного принца, которая в то же время стала поводом для народных увеселений. Алексей не должен был пренебречь ни одним из предписаний, оставленных Константином VII, потому что этой блистательной церемонией хотел утвердить в глазах народа права своего только что родившегося сына на корону. По обычаю через день после рождения прибыл патриарх, чтобы прочесть над новорожденным традиционные молитвы. Прием сената, должно быть, состоялся в Большом хрисотриклинии[556] — тронном зале Священного дворца, отличавшемся исключительным богатством. Там были серебряные двери, сделанные при Константине Багрянородном. Пол представлял собой мозаику из мрамора и порфира разных цветов, по-разному чередовавшихся и сочетавшихся, которую обрамлял серебряный бордюр. Стены и своды тоже были украшены мозаикой, а в центре купола, накрывавшего здание, висела огромная люстра — поликандило. Сидя в одной из абсид на золотом троне, Алексей Комнин, облаченный в скарамангий и в сагий с золотой каймой, принял пожелания долгого царствования себе и сыну, которые принес допущенный к нему сенат. Потом василевс должен был направиться в атрий дворца, в таинственный фиал триконха, где собравшиеся факции потребовали, согласно обычаю, устроить игры на ипподроме, и императорский вестник, тессерарий, отдал распоряжение натянуть тент над императорской трибуной в цирке, что было обычной формой оповещения о предстоящем торжестве. Тем временем под командой препозита двести глашатаев, выбранных среди солдат, цирковых факций и горожан, разучивали восклицания, которые должны были прозвучать на следующий день в цирке: «Наш святой и почитаемый император желает, дабы согласно обрядам и обычаям, соблюдаемым издревле, вы собрались завтра и провозгласили, что багрянородное дитя должно быть названо Иоанном».

На восьмой день после рождения императорский ребенок был отнесен в Святую Софию, где его торжественно окрестили в присутствии всех сановников двора; потом его принесли в коитон императрицы-родильницы, в котором повесили затканные золотом портьеры из трисотриклиния и украсили большими люстрами. После этого евнух, ведавший столом императрицы, пригласил препозитов, введших кубикуляриев и их начальников. Далее из Кенургиона, где они собрались, вызвали магистрисс, зост, жен проконсулов, патрикиев, протоспафариев и сенаторов. После того как женщины ушли, из Лавзиака через Орологион и хрисотриклиний ввели всех сенаторов, магистров, проконсулов, патрикиев и чиновников[557].

Всю неделю, пока продолжались эти праздники, солдаты и матросы, факции, члены городских коллегий и бедняки пили за счет императора лохозему в честь родильницы[558].

Вскоре императору вновь пришлось обратить внимание на иностранные дела. Понятно, что с учетом обстоятельств, о которых мы напомнили ранее, не следует полагать, чтобы мир был заключен на условиях, выгодных для Византии. Однако вот в каких выражениях говорит о нем Феофилакт, штатный оратор двора, в речи, которую он, по обычаю, обратил к императору на Богоявление 1090 г.[559]: «Страх, который ты внушаешь печенегам, заменил армию из нескольких тысяч человек и заставил их дать отдых своим коням, воткнуть копья в землю и отложить в сторону щиты. Я едва не обошел молчанием хитрость печенега. Желая мира, он отправил гонцов, которые должны были не просить о мире, а согласиться на него с теми, кто о нем попросит. Император разгадал их хитрости, он превзошел в красноречии Гомеровых ораторов, то обвиняя резкими словами печенегов, то держа перед ними речь, подобную снежной буре… Вот гонцы, ощутив мощь твоего огня, и признали, что жаждут мира. И те, кто не ведал иного решения, кроме мира, доверились договору. О славный день! О счастливые длани императора, одержавшие победу прежде, чем началась война!..» И в продолжение своей апологии оратор восклицает: «Ты предоставил мир тем, кто его просит, и вернул Греческой империи великое множество городов, словно пленных дочерей — матери. Сегодня земледелец спит сном, полным мирных сновидений, благодаря бдительности, с какой оберегаешь его ты. Ему уже не снится, что его преследуют, догоняют, берут в плен, заковывают в цепи и взмахивают над его головой мечом, но, когда встает солнце, он берется за свое дело; когда солнце садится, он оставляет свой труд, без страха готовит себе трапезу и, наполняя вольный кубок, радуется твоей силе, с отвращением вспоминает печенега[560], играет со своими детьми, обнимает их, вспоминая, что он и они видят все это благодаря великому Алексею». Картина красивая, но и лесть изрядная. Немногочисленных деталей, которые приводит «Алексиада», достаточно, чтобы стало ясно: процветание крестьян области, пережившей нашествие, существовало только в воображении придворного оратора. Если бы отец был в этом отношении удачлив в переговорах, Анна, конечно, рассказала бы об этом.

Впрочем, мир оказался непродолжительным, и враждебные действия возобновились. Печенеги оставили Ипсалу и обосновались в Таврокоме, где провели зиму 1090 г., грабя и разоряя окрестности[561].

Император вернулся в Константинополь, где занялся подготовкой к следующей кампании. Он старался призвать в армию как можно больше людей, но непрерывные войны значительно сократили население, и некоторые фемы лишь с трудом поставляли контингенты, каких от них требовали[562]. Именно тогда Алексей создал корпус архонтопулов, сформированный из сыновей бывших воинов; этот новый корпус насчитывал почти две тысячи бойцов[563]. Весной печенеги продвинулись до Хариополя; император находился в Булгарофиге[564]. Борьба сосредоточилась в области Адрианополя. Целью печенегов был, конечно, захват Константинополя, и они пытались полностью отрезать столицу, заняв долину Марицы до самого устья. Первое столкновение, видимо, произошло под Хариополем, коль скоро Анна называет прохождение печенегов через этот город одним из результатов их победы. Потом победители направились к Апросу[565], но обнаружили, что город уже занят Алексеем[566], который по мере возрастания опасности действовал все активней. Должно быть, кампания продолжилась с переменным успехом; Анна упоминает только победу Татикия над одним вражеским отрядом.

Движение печенегов на юг говорит о хорошо продуманном плане, рассчитанном на то, чтобы изолировать Константинополь со стороны суши. Варвары были не настолько умны, чтобы измыслить столь ловкую тактику. Кому следует приписать эту честь? Мы видим, что именно тогда прибыли всадники графа Фландрского; василевс немедленно отправил их в Никомедию, которой грозило нападение турок[567]. В самом деле, турки сыграют важную роль в печенежской войне и сделают ее тем опасней, что сумеют использовать варварские вооруженные силы, прежде двигавшиеся куда попало без определенного плана.

Мы видели, что Малая Азия была разделена между разными эмирами, которые, во всяком случае по видимости, подчинялись султану Икония. Среди них нашелся примечательный человек — Чаха, амбиции которого, подкрепленные сильным умом, создали опасную угрозу для империи. В юности Чаха попал в Константинополь в качестве пленника. Он жил при дворе Вотаниата и сумел так понравиться василевсу, что тот сделал его протоновилиссимом[568]. Когда на престол поднялся Алексей, Чаха бежал в Малую Азию. Контакт с греческой цивилизацией способствовал развитию его ума. В то же время он получил хорошие уроки, позволившие ему изучить восточный политический мир, центром которого была Византия. Увидев, что Алексей оказался в затруднительном положении из-за войны с печенегами[569], он попытался осуществить задуманный план — создать для себя обширное царство, столицей которого стал бы Константинополь. Он понял, что самые опасные удары империи можно нанести прежде всего с моря. Став хозяином на море, он мог бы перерезать снабжение столицы, которую морил бы голодом как заблагорассудится; в то же время он уничтожил бы всю морскую торговлю Византии, тогда столь активную. При помощи одного уроженца Смирны он построил себе флот. Население побережий Малой Азии охотно предоставляло ему экипажи, и за недолгий срок он захватил города Фокею и Клазомены и острова Митилену, Хиос, Самос и Родос[570]. Первый поход византийцев под командованием Никиты Кастамонита потерпел полное поражение, и греческий флот был вынужден отступить[571]. Чаха понял, что изолировать Константинополь надо также с суши, и ради этого обратился к печенегам. Конечно, именно ему следует приписать план, выполняя который, варвары заняли всю долину Марицы, от Адрианополя до Эноса. Если бы этот план удался, Константинополь оказался бы полностью отрезан от западных владений, и Чаха смог бы блокировать его с моря. Оставались подкрепления, которые могли подойти из тех немногих крепостей в Азии, которые еще были в руках греков. Чаха подумал об этом. Мы видим, что, как раз когда прибыли всадники графа Фландрского, зашла речь о походе никейского султана Абу-ль-Касима на Никомедию[572]. Конечно, согласно этому очень хитроумному плану, империя должна была вести борьбу с тремя врагами одновременно.

Но этот план провалился. В 1090 г. Алексей отправил Константина Далассина, своего родственника, напасть на Чаху; тот отобрал у последнего большинство владений, и эмиру пришлось бежать в Смирну[573]. Тем временем Алексей продолжал борьбу с печенегами, но безо всякого успеха. Он пытался, тщетно, отстоять Русий[574], что близ Родосто, и Апрос[575]; постоянно терпя поражения, он был вынужден все время отступать. В конце концов он заперся в Чорлу, всего в двадцати лье[576] от Константинополя. Печенеги решили остановиться на зимовку между Хавсой и Булгарофигом, на берегах Эргене — притока Марицы, совсем рядом с Люлебургазом[577]. Алексея изнурили эти бесконечные походы и беспокойство из-за постоянных измен в его окружении[578]. В феврале он вернулся в Константинополь, оставив командование на Николая Маврокатакалона.

Война продолжилась даже зимой. Через восемь дней после прибытия в столицу Комнин узнал, что враг собирается осадить Хировакхи[579]. Он немедленно взял с собой войска константинопольского гарнизона, какие были под рукой, около пятисот бойцов[580], и в пятницу 14 февраля 1091 г. заперся в угрожаемой крепости[581]. Едва он добрался до места, как осада началась, и в субботу император одержал над врагом две частичных победы. 17 февраля он вернулся в Константинополь во главе причудливой процессии, повеселившей, должно быть, столичную чернь. Впереди двигались греческие солдаты, переодетые в костюмы печенегов, верхом на вражеских конях в варварской сбруе; дальше тянулась длинная цепь пленных, а за ними — греческие всадники с головами убитых врагов на копьях[582]. Это занимательное зрелище, должно быть, на миг развеяло тревоги горожан, но на самом деле ситуация не изменилась. Успех Алексея был незначительным: «Много радости, но мало выгоды для греков, много печали, но мало урона для врага»[583]. Печенеги по-прежнему держали Константинополь отрезанным от всей западной части империи; столице не приходилось надеяться на помощь извне, а враг стоял у ворот. 8 марта горожане не рискнули почтить по обычаю храм святого Феодора в одном из предместий города[584].

Тем временем Чаха оправился после прошлогоднего поражения. Он вновь вступил в переговоры с печенегами и убеждал их занять полуостров Галлиполи, чтобы им было проще контактировать между собой, поскольку, став хозяевами Дарданелл, союзники могли бы поставлять друг другу подкрепления. В то же время Чаха пытался привлечь на свою сторону турок, находившихся на службе императора[585].

Алексей, узнав о планах врагов, постарался собрать за пределами зоны, занятой печенегами, контингенты, которые ему прислали разные фемы.

Зимой он попытался набрать войска в Италии, вероятно, через посредничество папы, которого сумел убедить ему помочь. Это следует из одного места в «Алексиаде», где Анна говорит, что весной 1091 г. отец ожидал армии, которая должна была прибыть из Рима[586]. Значит, нам надо рассмотреть отношения Византии и Рима в тот период, чтобы выяснить, могла ли быть послана такая просьба о помощи. Мы видели, что в деле Итала Алексей вел себя как истинный поборник православия. Император имел богословское образование, составлявшее в Византии неотъемлемую часть высшего образования. Поэтому, вопреки тому, что полагал Бароний[587], Алексея можно считать противником латинян. При нем был принят ряд мер, притеснявших латинян, которые жили на землях империи. Так, им было запрещено использовать опресноки при служении мессы, и их обязали следовать греческому обряду. В связи с этим папа Урбан II вошел в сношения с василевсом и прислал в Константинополь в 1089 г. аббата монастыря Гроттаферрата, чтобы просить об отмене этой меры. Алексей, хоть и был проникнут православными представлениями, мечтал об объединении обеих церквей, поэтому выказал папе большое расположение и предложил созвать собор, который бы собрался в Константинополе[588] через восемнадцать месяцев[589]. В результате этих переговоров Урбан II снял с него отлучение[590].

Тогда напряженность в отношениях значительно ослабла; доказательство этому мы находим в любопытном сочинении Феофилакта Болгарского — сочинении, написанном в 1091–1092 гг., согласно г-ну Васильевскому[591]. Это его знаменитое «Послание о заблуждениях латинян», адресованное диакону одной большой константинопольской церкви Николаю, позже ставшему епископом Мелесовы[592]. Это послание очень интересно и говорит о том, что архиепископ Болгарский отличался широтой взглядов, необычной для той эпохи в дискуссиях между греками и латинянами. Он высмеивает манию современников находить повсюду ересь: «Мы думаем, что для приобретения в глазах толпы славы первостепенных мудрецов в делах божественных необходимо как можно большее число людей записать в еретики; что только тогда мы докажем, что имеем глаза, когда ясный свет представим глубокой тьмой»[593]. Потом Феофилакт с иронией перечисляет упреки, какие делают латинянам: их священников упрекают в том, что они бреют бороду, носят золотые кольца и шелковые одежды, — и, вспомнив также об опресноках, субботнем посте и целибате священников, заключает: «Я даже из числа перечисленных заблуждений одни считаю не заслуживающими внимания, другие — заслуживающими умеренного исправления, то есть такого, что если кто его совершит, то окажет некоторую услугу церкви, а если нет, то тоже не будет большого вреда»[594]. Единственный пункт, который можно серьезно обсуждать, — это добавление «филиокве» к символу веры, и только в нем греки не должны идти ни на какие уступки. И в заключение архиепископ порицает соотечественников, считающих, что они всегда правы.

Таким образом, в отношениях Византии и Рима тогда произошла выраженная разрядка, и контакты между ними стали частыми. В 1091 г. у папы в Кампании мы встречаем греческую делегацию[595], прибывшую, несомненно, чтобы вернуться к идее собора, созвать который помешала война с печенегами. Этими дружескими контактами объясняется и просьба о подкреплениях, посланная Алексеем. Граф Риан, отрицая, что Алексей был способен просить папу о подкреплениях, не заметил того места в «Алексиаде», где Анна изображает отца ждущим в апреле 1091 г. подкреплений из Рима[596]. Алексей, теснимый печенегами, именно что обратился к папе, и этим можно объяснить фразы из Эккехарда и Бернольда, вызвавшие столько споров. Но не следует усматривать в этом призыв ко всему Западу. Анна Комнина сразу же уточняет, о каких подкреплениях идет речь, — о наемниках; думаю, под ними определенно следует понимать норманнов. Видимо, Алексей попросил папу, находившегося тогда в Южной Италии, повлиять на норманнских князей, чтобы те отправили ему войска. К этому простому толкованию и следует свести данный сюжет, который позже в сочетании с письмом графу Фландрскому произвел на свет легенду, породившую подложное письмо Алексея Роберту.

Алексей возобновил военные действия с первых дней весны 1091 г. Местом сбора войск, набранных им самим, он назначил Энос в устье Марицы. Командование греческими силами было поручено кесарю Никифору Мелиссину, только что рекрутировавшему солдат среди болгар, живших на плоскогорьях Македонии, и кочевых влахов или турок, обитавших в долинах рек Вардара или Струмы[597]. В то же время василевс вознамерился нанести решительный удар прежде, чем с печенегами сможет соединиться Чаха; он вызвал из Никомедии всадников графа Фландрского и лично прибыл в Энос, чтобы принять командование над армией[598].

Еще не все греческие войска собрались, как подоспели печенеги; вскоре после них появились половцы, которых Алексей, пожелав пойти на любой риск, лишь бы избавиться от печенегов, вызвал сам. Командовали половцами Тогортак и Маниак[599]. Прибытие этих варваров могло стать спасением или гибелью для империи. Если бы они соединились с печенегами, поражение греков было бы неминуемым, а последствий его никто бы не мог предвидеть. Поэтому Алексей сделал все, что было в его власти, чтобы удержать этих сомнительных союзников: после роскошной трапезы он сумел договориться с этими варварами, в конечном счете пообещавшими через три дня напасть на печенегов. Алексей дал им отсрочку в десять дней, но так мало на них рассчитывал, что во избежание неприятных сюрпризов со стороны этих союзников расположил свою армию на другом берегу Марицы[600]. Греческие войска получили подкрепление и провизию благодаря прибытию колонны, снаряженной Мелиссином. Однако Комнин не мог решиться на бой, по-прежнему ожидая, по словам дочери, армии из Рима[601].

Наконец половцы, раздраженные этой медлительностью, громкими криками потребовали сражения. В то же время разнесся слух, что они договариваются с печенегами. Комнин решил дать битву на следующий день. Был понедельник 28 апреля 1091 г.

Произошло событие, счастливое для греков: из вражеского лагеря на их сторону перешел корпус в пять тысяч человек[602]. Василевс велел подготовить войска к бою молитвой. При свете факелов, светильников и свечей, прикрепленных к концам копий, греческие войска провели часть ночи в просьбах Богу о помощи армии, распевая священные гимны[603].

Утром, во вторник 29 апреля, на берегах Левуниона состоялась битва. Византийские войска под командованием Палеолога, Константина Далассина — удачливого победителя Чахи, Монастры, Умбертопула нанесли печенегам полное поражение. Это была страшная бойня, в которой греки и половцы соревновались меж собой, кто убьет больше печенегов, их жен и детей. Чтобы составить себе представление об этой ужасной резне, надо вспомнить, что с того дня народ печенегов перестал существовать; перебита была целая нация, так что в Византии говорили: «Печенегам не хватило одного дня, чтобы увидеть май»[604]. Количество пленных оказалось столь велико, что каждому греческому солдату надо было охранять их более чем по тридцати. От этого ненужного изобилия избавились, устроив общую резню. Анна Комнина утверждает, что ее отец тут был ни при чем и хотел наказать подстрекателя — Синесия, бывшего посла у печенегов[605]. Страшные крики, услышанные во время этой дикой сцены, и трагическое зрелище, увиденное издали, при свете факелов, настолько ужаснули половцев, что они, опасаясь подобной судьбы, бежали на север, даже не подумав потребовать свою долю добычи.

Алексей, которому они были еще нужны, послал им всё, на что они имели право, но в то же время велел сопровождать их до балканских проходов[606]. Победа василевса была решающей: на берегах Левуниона погиб целый народ. Отдельные выжившие, поселенные восточней Вардара, образовали в греческой армии отдельный корпус[607].

В Константинополь Алексей вернулся в мае. Несомненно, должен был состояться въезд победоносного василевса через Золотые ворота, и город увидел всю роскошь триумфального шествия, какого уже давно не удостаивался ни один василевс.

Вскоре Комнину пришлось вновь заняться делами Малой Азии. Нам неизвестны события, ареной которых стал этот край после поражения Борсука под Никеей в 1086 г. Несомненно, Абу-ль-Касим должен был и далее оказывать сопротивление Малик-шаху — во всяком случае, это как будто следует из дальнейших событий. Бузан, правитель Эдессы, который, похоже, был помощником Малик-шаха и исполнителем его решений, собрал все войска и высших чиновников Персии, по словам Матфея Эдесского, соединился с правителями Антиохии и Алеппо и пошел на Никею[608], чтобы подчинить Абу-ль-Касима; Малик-Шах поручил Бузану также вступить в переговоры с Алексеем, желая разорвать союз последнего с Абу-ль-Касимом. Султан предлагал сочетать своего сына браком с дочерью василевса. На этих условиях он готов был вернуть грекам Малую Азию и Антиохию (541 г. армянской эры, 27 февраля 1092 — 25 февраля 1093 г.)[609]. Алексей, опасаясь, как бы в местности, столь близкой к Византии, не упрочилась власть Малик-шаха, оказывал помощь Никее, но в то же время отправил к султану посольство, чтобы заверить его в добрых намерениях в его отношении, пытаясь тем самым, не давая решительного ответа, выиграть время.

Помощь греков позволила Абу-ль-Касиму выстоять и вынудила Бузана снять осаду. Эмир Никеи, видя, что не может вести борьбу с султаном в одиночку, решил изъявить покорность Малик-шаху; тот отказался ее принимать и отослал его к Бузану, который организовал его убийство. Вероятно, Малик-шах, избавившись от Абу-ль-Касима, довольно плохо воспринял бы обтекаемые уверения василевса в дружбе, но греческое посольство до места назначения не доехало. По дороге оно узнало, что султан только что умер (в 1092 г.)[610]. За смертью Малик-шаха должен был последовать период смут, ослабив империю, которую первые потомки Сельджука сумели сделать столь могущественной. Анархия, которая воцарилась тогда на всем Востоке и которая так поможет крестоносцам достичь успехов, лучше, чем все остальное, говорит о заслуге монарха, сумевшего привести к подчинению все мелкие государства, из которых состояла Сельджукская империя. Если у турок была репутация гонителей христиан, часто заслуженная, то для Малик-шаха надо сделать исключение: все христианские писатели пишут, что он был проникнут редкостной терпимостью, покровительствовал христианам, освобождал их от налогов, так что Матфей Эдесский называет его отцом подданных, государем добрым, милосердным и милостивым ко всем, и добавляет, что его смерть была горем для всего мира[611].

Последствием кончины Малик-шаха стало возвращение к власти в Малой Азии сына Сулеймана — Кылыч-Арслана, которого до тех пор султан держал в плену. Брат Абу-ль-Касима, захвативший Никею, не посмел противиться Кылыч-Арслану и вернул ему государство отца[612]. Всеобщая борьба, которая шла тогда между вассалами Малик-шаха, сковала на востоке все силы мусульман[613]. Алексей воспользовался этим, чтобы отнять у эмиров, обосновавшихся на побережье Малой Азии, Аполлониаду и Кизик. Первый поход под командованием Константина Евфорвина закончился неудачей, но в результате второго, которым командовал греческий полководец Опое, удалось вернуть эти города. Довольно большое количество турецких вождей обратилось в христианство и поступило на византийскую службу[614].