Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава III Начало царствования и война с Робертом Гвискардом (1081–1085)

Портрет Алексея Комнина. — Соперничество между сторонниками Комнинов и сторонниками Дук, интриги разных партий. Коронация Алексея. Вмешательство патриарха Косьмы, который коронует Ирину. Соправителем при новом василевсе становится Константин, сын Михаила VII. — Власть, предоставленная Анне Далассине. — Алексей должен сражаться с турками и норманнами. Роберт Гвискард; что его побудило вмешаться в дела на Востоке. Василевсы искали союза с норманнами. — Проекты брака между сыном Романа Диогена и дочерью Гвискарда, потом между дочерью Гвискарда и Константином, братом Михаила VII. Обручение Елены, дочери Гвискарда, с Константином, сыном Михаила VII. — Узурпация Вотаниата дает Гвискарду повод вмешаться в дела на Востоке в качестве защитника прав Михаила VII. Итальянские дела мешают Роберту активно действовать до 1081 г. Лже-Михаил VII. Отплытие норманнской армии. — Политика Алексея, который создает себе союзников в Италии. — Договор василевса с Генрихом IV, римским королем. — Союз Комнина и Венецианской республики. — Соглашение с турками; границы греческих владений в Малой Азии. — Первые успехи норманнов; взятие Авлоны, Канины, Иерихона, Корфу. Осада Диррахия; поражение норманнского флота. — Алексей доверяет регентство матери и приходит на помощь осажденной крепости; он терпит поражение (в октябре 1081 г.). — Комнин собирает новую армию. Дефицит императорских финансов. Конфискация церковных имуществ. — Венеция и империя. — Продвижение норманнов; взятие Диррахия и Кастории. — Гвискард вынужден вернуться в Италию в связи с мятежом вассалов и вестью о подходе Генриха IV. Он оставляет командование сыну Боэмунду. — Кампания Боэмунда; победы норманнов при Янине и Арте. — Победа Алексея при Лариссе, отход Боэмунда к Кастории. Алексей при помощи интриг и обещаний привлекает на свою сторону армию Боэмунда, который возвращается в Италию. — Греки отбивают Касторию. — Новый поход Гвискарда в 1084 г. Его первые успехи. Он умирает близ Кефалинии.

Алексею Комнину к моменту его восстания было около тридцати трех лет. Он был невысоким, довольно толстым, с широкими плечами и грудью. Его лицо имело суровое выражение, которое смягчал зоркий и мягкий взгляд из-под густых черных бровей. На печатях и монетах он изображен заросшим бородой[269]. Анна Комнина признает, что фигуре отца не хватало представительности и что вполне величественно он выглядел, только сидя на троне. Попытавшись набросать духовный портрет василевса, мы поймем, что Комнин обладал исключительно острым умом; он был очень просвещенным, и полученное образование позволяло ему активно участвовать в философских и богословских дискуссиях, которыми увлекались его современники и в которых он находил возможность проявлять гибкость ума. Кроме того, Алексей имел настоящий ораторский талант и любил его демонстрировать. Весьма тонкий и ловкий политик, он при дворе, где провел несколько лет в молодости, научился разбираться в людях, превосходно умел находить слабое место любого и извлекать выгоду из этой своей способности. Очень твердый в намерениях, он прилагал все силы, чтобы осуществить свои планы, не оставляя ничего на волю случая. Отличаясь удивительной выдержкой, он не падал духом при неудачах и не позволял успехам опьянять себя. Он имел кроткий характер и старался добиваться желаемого скорей убеждением, чем силой; его мягкость по отношению к своим порой даже граничила со слабостью. Он не был жесток и всегда проявлял немалую снисходительность к тем, кто умышлял против него, почти никогда не карая их смертью. В религиозном отношении Алексей считал себя облеченным почти божественной миссией; в его глазах православная вера была святыней, которую доверили ему и которую он должен передать наследникам невредимой. Он считал, что ради сохранения веры дозволено все, и одна только идея ее защиты побуждала его жестоко обходиться с еретиками. Комнин очень хорошо сознавал, что греки переживают общий упадок, и должен был искать возможности повысить моральный уровень не только монахов и духовенства, но также и своих подданных, для чего основывал школы и покровительствовал им. Его царствование было временем всеобщей нищеты, как мы увидим дальше, но Алексей всегда старался править справедливо и правосудно, защищая «смиренных» и слабых от «сильных». В военном отношении Комнин был очень искусным полководцем; он умел составлять планы на дальнюю перспективу, и ему часто удавалось их реализовать; он помнил, что, прежде чем взойти на престол, служил великим доместиком, и почти всегда сам водил армию в походы, лично заботясь о благосостоянии солдат, которые его боготворили. Ко всему этому надо добавить, что Алексей был первоклассным дипломатом, очень хорошо знавшим, в какой политической ситуации находится каждое из государств — соседей империи; он умел пользоваться их раздорами к наибольшей выгоде для себя и был непревзойденным мастером делать своими союзниками всех врагов противника. Один хронист очень хорошо определил характер Алексея в двух словах: тот был, — говорит автор «Анонимной хроники», — μεγαλόδουλος καί μεγαλουργός [автором великих замыслов и вершителем великих дел (греч.)][270]. Французский язык, как представляется, неспособен полноценно передать это греческое выражение.

Таким был новый повелитель, которого армия только что дала империи; теперь посмотрим, какими были первые дни его царствования.

Одной из первых забот Комнина было пресечение грабежей в столице; но порядок восстановился только на следующий день после взятия города[271]. Тогда в победившей партии возник раскол, едва не сведя на нет достигнутые результаты. Из рассказа о событиях ясно, что важную роль в мятеже Алексея сыграл кесарь Иоанн Дука: его политическая ловкость, опыт, поддержка со стороны его многочисленных сторонников немало способствовали успеху начинания Комнинов. Однако с первого же дня царствования между партией Дук и партией Алексея возник резкий разлад.

Выше я говорил об отношениях жены Вотаниата с великим доместиком схол. Ходившие в народе слухи, клеветнические, если верить Анне Комниной, к свидетельству которой у нас есть полное право относиться недоверчиво, как будто получили подтверждение, когда после вступления Алексея во дворец императрица Мария не покинула последний. Более того, василевс отделился от жены, которую вместе с матерью, сестрами и дедом по отцу поселил в Нижнем дворце, в то время как сам вместе с Анной Далассиной и другими родственниками обосновался в Вуколеоне[272] — цитадели, построенной Никифором Фокой среди огромных зданий, образующих императорский дворец[273]. Тогда по Константинополю пошла молва, что Анна Далассина хочет развести сына с Ириной Дукиней и отдалить его от партии последней. Анна Комнина существование подобных планов отрицает. Однако, несмотря на ее утверждения, нельзя не признать, что между обеими группировками, только что одержавшими победу, установились крайне враждебные отношения. Дуки действовали только в интересах своего дома, и эти интересы представляла Ирина. Если они помогли Алексею, то не как Комнину, а как мужу Ирины. Доказательством этой враждебности служит следующий факт. Когда некоторое количество сторонников Алексея отказалось возглашать имя Ирины вместе с именем Комнина, Палеолог, выражая, конечно, мнение своей партии, ответил им: «Не ради вас принял я на себя ратный труд, а ради Ирины» и немедленно потребовал, чтобы матросы императорского флота провозгласили имя жены Комнина[274].

Чтобы планы Комнинов осуществились, нужно было принять решение о разводе Алексея с Ириной. Тут важная роль принадлежала патриарху; поэтому мы увидим, что обе партии старались привлечь его на свою сторону. Патриарший престол в то время занимал Косьма, сменивший в 1075 г. Иоанна Ксифилина[275]. Косьма был сторонником Дук, и его вмешательство очень способствовало тому, чтобы Вотаниат оставил всякую мысль о сопротивлении. Анна Далассина попыталась перетянуть патриарха в свою партию, но кесарь был начеку и сумел убедить последнего сохранить верность ему. В то же время он попытался воспользоваться влиянием, какое когда-то имел на Марию, чтобы уговорить ее покинуть дворец[276]. Удержать патриарха на своей стороне ему вполне удалось, но с Марией он потерпел поражение — она осталась во дворце[277].

Все слухи, ходившие в Константинополе, стали выглядеть еще правдоподобней, когда оказалось, что Алексея короновали одного[278]. Дело выглядело так, будто Дуки определенно попали в немилость. Комнин во всей этой истории, похоже, испытывал очень сильные колебания. Представляется очевидным, что как естественная склонность, так и вся материнская партия побуждали его развестись с Ириной; с другой стороны, с политической точки зрения отталкивать от себя такую сильную аристократическую группировку, как Дуки, было бы недальновидно. В конечном счете верх взяли политические соображения.

Анна Далассина, раздраженная верностью дому Дук, какую сохранял патриарх, хотела заменить его одной из своих креатур — монахом Евстратием Гаридой. Но она натолкнулась на категоричный отказ Косьмы отречься, пока он сам не коронует Ирину. Упорство патриарха в конце концов помогло ему одолеть все препоны, и через семь дней после Алексея Ирина была коронована[279]. Это стало поражением Марии, потому что тем самым Алексей нарушил обещания, которые, очень вероятно, легли в основу соглашения, описанного мной выше. Поэтому, прежде чем покинуть дворец, она не только потребовала официального акта, который бы обеспечивал ей и сыну сохранение жизни, но и добилась, чтобы за сыном был признан титул императора: Константин получал право носить пурпурные сандалии и облачаться в императорские одежды, его имя следовало писать в актах рядом с именем Алексея. Юного принца полагалось также славословить вместе с василевсом, и он должен был присутствовать рядом с последним, в императорской тиаре, на всех церемониях. Тогда пошел слух, что эти условия входили в договор, который Мария и Алексей заключили меж собой прежде[280]. После того как все распоряжения, какие требовались для сохранения прав ее сына, были сделаны, Мария удалилась в Манганский монастырь[281].

Во время этого кризиса Алексей прошел через все церемонии, какие полагались после восшествия любого василевса на престол. Пселлу[282] было поручено вознести хвалу императору от имени чинов, допущенных приветствовать последнего. В речи, произнесенной по этому поводу, ничто не обращает на себя особого внимания, кроме настойчивости, с какой Пселл подчеркивал военный характер совершившегося переворота.

Исходя из серьезных интересов, император должен был бы немедленно обратить внимание на события, происходившие на границах империи. Но поначалу все мысли Алексея занимало дело, на его взгляд, куда более важное. Константинополь был разграблен солдатами Комнина, храмы и освященные предметы культа осквернены. В глазах духовенства и народа именно василевс нес ответственность за все святотатства, совершенные войсками, и нужно было, чтобы виновные в срочном порядке очистились путем покаяния. Алексей публично обвинил себя перед патриархом и синодом. Его приговорили к епитимье и сорокадневному посту, и разделить это наказание пожелало все императорское семейство[283].

Потом василевс задумал вознаградить сторонников. Он щедро раздавал должности и даже придумывал новые. Соглашение, заключенное с Мелиссином во время осады столицы, предусматривало, что тот получит титул кесаря. Алексей сдержал обещание, но брата Исаака он назначил севастократором — эту должность создал он сам, и ее обладатель становился чем-то вроде вице-императора. Таронит, его зять, был сделан протосевастом, протовестиарием, иперсевастом, брат Адриан — протосевастом, а Никифор — великим друнгарием[284] и севастом[285]. К этим почетным милостям василевс добавил другие, более материальные, сделав это, как мы увидим далее, за счет монастырей[286].

Алексей сумел преодолеть сопротивление матери в вопросе коронации Ирины. Взамен он предоставил Анне Далассине значительное участие во власти. Одним из первых актов матери была замена патриарха Косьмы, которому она не простила роль защитника Дук. 8 мая 1081 г.[287] Косьма отрекся и был заменен монахом Евстратием Гаридой. В первые годы царствования влияние Анны Далассины неуклонно росло, и когда Алексей, вынужденный в августе 1081 г. покинуть Константинополь, чтобы отразить норманнское вторжение, пожелал оставить во главе правительства кого-то надежного, кому бы он мог всецело доверять, он счел, что не может сделать ничего лучшего, чем передать управление матери. Анна Комнина сохранила для нас хрисовул, в силу которого император, предварительно изложив все, чем был обязан матери, предоставлял ей на время своего отсутствия все полномочия в сферах правосудия, финансов, администрации[288]; он дал ей право назначать на любые должности и ставить печать[289]. Тем самым осуществилась мечта Анны Далассины — она наконец обладала той властью, об отсутствии которой сожалела и которую пыталась обрести уже двадцать два года[290]. Ее внучка сама считает, что наделение женщины такой властью может вызвать удивление, и объясняет поведение отца сыновней любовью, не позволившей ему противиться желанию Анны Далассины.

Такими были первые дни нового царствования. Вскоре возникли большие трудности, и едва Алексей захватил власть, как ему пришлось посвятить всего себя решению крайне сложных задач. В то время как он выпутывался из дворцовых интриг, внешнее положение империи ухудшалось изо дня в день. К борьбе с турками Малой Азии, борьбе, которая постоянно возобновлялась, добавилась неожиданная война с врагом, бесконечно более опасным — норманнами Роберта Гвискарда. В ее начале Комнину пришлось иметь дело с тяжелейшими проблемами. Без денег, без армии он должен был бороться с двумя врагами, каждого из которых поодиночке было бы достаточно, чтобы сковать все силы империи. К счастью для Византии, меч, который выпустила немощная рука Вотаниата, перехватила сильная рука. Опасность была неминуемой, но империи повезло, что на сей раз на троне оказался человек, более чем кто-либо способный поправить ее дела, подорванные анархией, которая царила уже почти шестьдесят лет.

Чтобы лучше понять борьбу Роберта Гвискарда и Византийской империи, надо вернуться на несколько лет назад. Я не собираюсь здесь рассказывать о завоевании Италии[291] норманнами, а довольствуюсь тем, что кратко напомню, вследствие каких обстоятельств Роберт Гвискард решил напасть на империю.

В результате смерти братьев Роберт Гвискард остался единственным вождем италийских норманнов. Провозглашенный в 1059 г. на соборе в Мельфи герцогом Апулии и Калабрии, он постепенно подчинил всю Южную Италию и отнял у Греческой империи последние итальянские владения. Этим завоеваниям весьма способствовали события, ареной которых была Византия. Слабость центральной власти, недоверие к ней полководцев, дворцовые перевороты, непостоянство политики василевсов — все это помогало норманнам достигать успехов. Живя под угрозой турецкой войны, империя уже могла отправлять в несколько крепостей, какими еще владела на полуострове, лишь редкие подкрепления. Роберт постепенно вновь занял приморские города, которые уже однажды завоевал, но которые грекам удалось отбить у него[292]. Отранто, Бриндизи подпали под его власть; наконец, 16 апреля 1071 г. был взят Бари, столица византийских владений в Италии[293]. Капитуляция этого города знаменовала «окончательное изгнание византийцев из Италии и их бесповоротное поражение»[294]. Отныне на почве полуострова образовалась новая держава, с которой будут вынуждены считаться папа, василевс и германский император.

Громадные успехи норманнского оружия отнюдь не принесли Роберту Гвискарду удовлетворения, а только распалили его честолюбие. С VIII по XI в. Южная Италия пережила новую эллинизацию. Весь этот регион был греческим как по душе, по характеру, так и по языку[295]. Ему предстояло оставаться таким еще долго[296]. «В одном акте за 1079 г. говорится о Калабрийской феме, также заходит речь о дуке Апулии и дуке Калабрии, — это византийское выражение и византийский институт. Во главе греческих общин стоял стратиг, иногда даже экзарх или катепан. Феодальное право, которое принесли с собой норманны, признавало внутреннюю организацию византийского κάστρον [крепости (греч.)]»[297]. Даже после норманнского завоевания в церквях сохранился греческий обряд[298]. Во всей Южной Греции процветали греческие монастыри. В контакте с этой цивилизацией, целиком проникнутой эллинизмом, Гвискард, естественно, испытывал склонность воспринимать себя как преемника византийских императоров в Италии. По мере того как с достижением новых успехов его амбиции росли, он обратил взоры на Восток и возмечтал об императорском троне. Любопытное косвенное доказательство этих устремлений есть в одном акте, который процитировал Бюшон. К этому диплому еще привязана печать Роберта Гвискарда, на одной из сторон которой сделано, в подражание императорам Востока и по образцу византийских монет, изображение Христа в нимбе и легенда EMMAVOUHA греческими буквами, тогда как на другой, тоже по-гречески, вырезана следующая строка[299]: КЕВѲ POVMIIEPTΩ NΩBEΛΛIΣIMOS ΔOUKI ITAΛIAC KAΛABPIAC SCIKEΛIAS[300].

С тех пор герцог задумал вмешаться вдела империи. В 1066 г.[301] в Византии прошел слух, что Роберт готовит высадку, и, что любопытно, этот слух совпал по времени с приготовлениями к восстанию влахов[302] в Фессалии. Вероятно, в тот момент герцог еще не думал предпринимать поход, поскольку был занят итальянскими завоеваниями. Но вскоре он начнет искать предлог для этого вмешательства. Такой предлог предоставит ему сама Византия. Теснимые турками на восточных границах, греки искали союзников. Василевсы очень кстати вспомнили о норманнах, с храбростью которых познакомились на собственном горьком опыте. В византийские армии повалили норманнские авантюристы, иные из которых, как Роберт Криспин, Руссель де Байоль, достигли высших чинов. Но в Священном дворце мечтали о более тесном союзе. Эта мысль впервые возникла у Романа Диогена. Роберту Гвискарду были открыто сделаны выгодные предложения — ему предложили выдать одну из дочерей за сына василевса. Ситуация повторилась в 1073 г. при Михаиле VII. Василевс задумал сочетать браком своего брата Константина и дочь Гвискарда. К позору Михаила VII, в таком союзе ему отказали. Это наглядно показывает, до какой степени империя утратила престиж. Но василевс был не в том положении, чтобы проявлять обидчивость. Когда у него родился сын, переговоры возобновились и завершились успешно. Одна из дочерей Гвискарда была отправлена в Константинополь. По обычаю, вступая в императорский гинекей, она приняла греческое имя Елена и в 1075 или 1076 г. была обручена с багрянородным Константином[303].

Падение Михаила VII дало норманну повод, которого он искал. Во время своей узурпации Вотаниат отправил Елену, невесту Константина, в монастырь[304]. Роберт Гвискард под предлогом защиты дочери выступил поборником прав низложенного императора. Осуществление его планов задержалось до 1080 г. из-за восстания нескольких итальянских городов[305]. В середине 1080 г.[306] в Салерно появился некий грек по имени Ректор, как сообщает Анна; он выдавал себя за Михаила VII, бежавшего из Студийского монастыря. Вся эта комедия была придумана Робертом, который надеялся с помощью этого лжеимператора привлечь на свою сторону греческое население, равно как и сторонников Михаила VII. Лже-Михаила приняли с почестями и обращались с ним, как с настоящим императором[307]. Малатерра пишет, и это очень правдоподобно, что Гвискард предъявил подданным Михаила, увидев, сколь мало энтузиазма у них вызывает его замысел похода[308]. Герцог сумел заинтересовать своими планами папу и добился, с целью заручиться поддержкой духовенства, чтобы тот 25 июля 1080 г. написал письмо епископам Апулии и Калабрии с призывом содействовать походу[309].

Готовясь к своему предприятию, Роберт одновременно пытался установить связи в самой столице. Он, несомненно, в конце 1080 или в начале 1081 г.[310], послал туда графа Рауля[311] — якобы чтобы требовать удовлетворения за оскорбление дочери, но главным образом затем, чтобы попытаться привлечь на свою сторону Алексея Комнина, в то время великого доместика[312]. Возвращаясь, посол узнал о перевороте, только что случившемся в Византии. Он отчитался о своей миссии перед Гвискардом, находившимся тогда в Бриндизи. Тщетно Рауль заявлял герцогу, что видел настоящего Михаила, что лжеимператор — не более чем самозванец и что Алексей обращается с его дочерью уважительно[313]. Роберта, должно быть, уже решившего, что ему делать, страшно рассердил непонятливый посол, не умевший постичь замыслов господина, и Рауль, чтобы укрыться от его гнева, был вынужден бежать к Боэмунду, сыну Роберта, уже переправившемуся в Иллирию.

В самом деле, герцог послал сына занять Авлонскую бухту, надежный и глубокий порт которой, надёжно прикрытый островом Сасан и мысом Акрокеравний[314], давал превосходные возможности для высадки. Кроме того, Боэмунд занял также Канину и Иерихон[315].

Роберт Гвискард завершил приготовления в мае 1081 г.; тогда он полагал, что вот-вот осуществит свои мечты. Тщетно Григорий VII, борьба которого с императором Генрихом IV достигла высшего накала, звал его на помощь, чтобы защитить владения святого Петра от агрессора[316]. Роберт не позволил отвлечь себя от выполнения своего плана и, покинув Отранто, взял курс к берегам Иллирии, к ближайшей точке — Авлоне, где его ждал сын[317]. Численность его войск оценить трудно. Хроники приводят самые фантастические оценки. «Алексиада»[318] говорит о тридцати тысячах человек, Ордерик Виталий[319] — о десяти тысячах, «Норманнская хроника»[320] и Петр Диакон[321] — о пятнадцати тысячах. Все, что можно сказать на этот счет, — что ядро этой армии должны были составлять тысяча триста норманнов, о которых говорит Малатерра[322].

Таким был враг, с которым предстояло сразиться Алексею. Эта забота должна была стать для него одной из первых в самый разгар интриг, ареной которых тогда стал Священный дворец. Ситуация была критической. Василевс не имел ни войск, ни денег. Согласно Анне, количество войск, собранных тогда в Константинополе, не превышало трехсот человек, не считая варягов[323]. Вероятно, в результате волнений, последовавших за его приходом к власти, Комнин удалил солдат из столицы, и армия была рассредоточена по провинциям, в частности, какие-то части стояли под Адрианополем, где тогда находился Бакуриани, великий доместик[324]. Но, даже объединив все силы, приведшие его к власти, Алексей не мог сразу собрать многочисленную армию. В самом деле, о широком наборе наемников думать не приходилось, потому что казна, истощенная расточительством Вотаниата, настолько опустела, что ее двери оставались открытыми[325]. К этим трудностям добавлялись опасения, вызванные настроениями в провинциях Запада и поведением турок в Малой Азии. Василевс был вынужден оставить в восточных провинциях гарнизоны и тем самым сократить численность наличных войск в тот самый момент, когда они были ему нужнее всего под рукой. Поэтому Алексей велел нескольким командирам, защищавшим оставшиеся у империи владения в Азии, оставить отряды, необходимые для обороны крепостей, которые они еще удерживают, а остальные контингенты вести в Константинополь, усиливая их, насколько будет возможно, за счет нового набора по дороге. Немногочисленные имена, которые приводит Анна, дают понять, сколь незначительные владения остались в Азии у греков. В самом деле, она говорит о Даватине, топотирите Гераклеи Понтийской, и Вурце, топархе Каппадокии и Хомы[326].

Верность жителей фем, куда происходило вторжение, была очень сомнительной, и по-прежнему следовало опасаться мятежа болгарских провинций. Кроме того, ненадежен был Мономахат, губернатор Диррахия: в свое время он отказался помочь Алексею, когда тот устроил мятеж[327]. Вступив в союз с Робертом Гвискардом, он мог бы значительно упростить задачу норманнскому завоевателю. Алексей сомневался и в верности ряда чиновников пограничных провинций, подозревая, что либо их переманил на свою сторону Гвискард, либо они сговорились с сербами Бодина.

Важней всего было отстоять Диррахий. Комнин послал туда Георгия Палеолога, поручив ему сменить Мономахата и каким угодно способом захватить власть в крепости, потому что правительство было недостаточно могущественным, чтобы применить силу. В то же время василевс рассылал письма руководителям приморских городов и островитянам, побуждая их смело сопротивляться захватчикам[328].

Палеолог сумел обосноваться вДиррахии и успел подготовить город к обороне. Поведение Мономахата, бежавшего к царю Сербии, показало Алексею, что его подозрения были очень даже оправданными[329].

Приняв эти первые меры, василевс начал целый ряд переговоров, за ходом которых мы можем проследить. Сказано, что Алексей был типичным византийцем[330]. Если под этим понимать ловкость в политических делах и искусность в переговорах, это верно. Комнин действительно сумел опутать Роберта Гвискарда целой сетью интриг, которые вскоре создадут для норманнского князя величайшие трудности.

Совершенно естественно, что Алексей пришел к мысли искать союзников среди беспокойных сеньоров Южной Италии, которых лишь сила заставила признать верховенство Роберта Гвискарда[331]. Император нашел союзников даже в семье герцога. Среди вождей восстания 1078 г. оба наиболее активных его участника были племянниками Роберта — Герман[333] и Абеляр, сын Унфреда[334], у которых дядя отобрал часть вотчины. В 1079[335] или 1080 г. Абеляр бежал в Константинополь. Комнин нашел в его лице эмиссара, вполне склонного отправиться в Италию, чтобы разжечь восстание. Герман, оставшийся на полуострове, как и его брат, пылал ненавистью к Гвискарду, и оба выражали готовность разделить цели Алексея.

В то же время василевс пытался привлечь на свою сторону папу, должно быть, не зная о его союзе с норманнами, а также вел переговоры с архиепископом Капуанским Гервасием[336].

Комнин вступил в контакт и с германским императором. Отношения между Григорием VII и Генрихом IV, пока всего лишь римским королем[337], были разорваны полностью[338]. Но положение побежденного в Каноссе улучшилось: в 1080 г. он восторжествовал над своим соперником Рудольфом Швабским, а в 1081 г. собрался идти походом на Рим. В мае 1081 г. он появился под стенами Вечного города[339]. Германский государь должен был достаточно плохо относиться к Гвискарду, который в апреле 1081 г. отказался от союза с ним и отверг предложение о браке между одной из своих дочерей и Конрадом, сыном Генриха IV[340]. Кроме того, должно быть, финансовое положение императора было очень шатким, поскольку, судя по «Алексиаде», особо приятными ему оказались денежные посулы Алексея[341]. Предложения Генриху IV привезло византийское посольство, прибывшее, вероятно, в Италию, где в тот момент был император. Генрих в ответ послал в Константинополь миссию во главе с графом Бурхардом[342]. Василевс согласился выполнить переданные просьбы и отправил под руководством Константина Хиросфакта[343] новое посольство, которому было поручено заключить окончательное соглашение[344]. Анна сохранила для нас текст письма, адресованного ее отцом Генриху IV. Алексей немедленно выплатил 144 тысяч золотых монет и выслал сто штук шелка. Кроме того, он обязался передать Генриху еще 216 тысяч золотых монет, а также доходы с двадцати придворных должностей. Но василевс, не уверенный, что Генрих выполнит свои обещания, оговорил, что эти суммы передаст императору Абеляр, только когда первый вступит в Апулию. Помимо этого, греческий посланец имел все полномочия, чтобы породнить обе семьи. Формулировки письма слишком расплывчаты, чтобы на этот счет можно было сказать что-либо точнее[345]. Византийским послам было поручено передать Генриху IV, согласно обычаю, подарки василевса: золотой наперсный крест, инкрустированный драгоценными камнями, шкатулку с реликвиями, сардониксовую чашу[346], хрустальный кубок[347], золотую корону[348] и бальзам.

Содействия Генриха IV и итальянских сеньоров было недостаточно. Императору требовался еще флот, который бы позволил перерезать коммуникации Роберта с полуостровом. Поскольку греческие военно-морские силы были недостаточно сильны для выполнения такой задачи, Алексей обратился к Венеции. Республика издавна поддерживала деловые отношения с греками. Лиутпранд во время своего посольства встретил в Константинополе многочисленных венецианцев, взятых в армию, а в порту видел венецианские купеческие суда[349]. Эти связи по-прежнему активно поддерживались, и Венеция была важнейшим посредником в торговле Византии с Западом. Поэтому республика следила за успехами норманнов с беспокойством. Еще в 1075 г. дож Доминико Сельво вынужден был вмешаться и не разрешил далматинским городам принимать у себя ни одного норманна[350], потому что последние уже неоднократно разоряли берега Далмации[351]. Если бы Роберту Гвискарду удалось укрепиться на побережьях Иллирии и Диррахия, он стал бы для далматинских владений Венеции неудобным соседом, который мог бы перекрыть Адриатическое море для венецианских флотов или, по меньшей мере, прибегнув к пиратству, сильно затруднить им торговлю.

Поэтому Венеция выказала готовность выслушать предложения византийского василевса, который обязывался предоставить торговле венецианцев большие преимущества как в случае их поражения, так и в случае успеха. Она направила в Константинополь посольство, чтобы обговорить условия, на каких будет принято ее содействие. Алексей, которому было не до обсуждений, обещал сделать все, о чем его попросили[353].

Во время этих переговоров Комнин не оставался пассивным: он занимался тем, что давал отпор врагу, находившемуся к столице ближе всех, — туркам. Малик-шах возложил ведение войны с империей на одного из кузенов, Сулеймана. Сулейман был почти независимым вождем в Малой Азии, связанным с Сельджукской империей только вассальными узами. Он захватил при Вотаниате Кизик и занял Никею неизвестно когда, может быть, во время мятежа Мелиссина[354]. Пользуясь гражданской войной, расколовшей империю, он завоевал Финию[355] и Вифинию, и его войска доходили до берегов Босфора, до Дамалиса. Алексей, следуя методу, рекомендованному Никифором Фокой, предпринял против турок засадно-диверсионную войну, позволившую ему за довольно недолгое время отбить несколько крепостей и вытеснить врага из окрестностей Никомедии. Во время этой кампании василевс, который, судя по рассказу дочери, не покидал Константинополя, узнал о скоплении норманнских войск на побережьях Италии. После этого он должен был задуматься о том, как бы сосредоточить все внимание на Западе. Анна рассказывает, что в результате побед отца султан попросил мира.

Мне кажется неправдоподобным утверждение, что Сулейман пошел на такой шаг в результате мелких успехов Алексея. Более вероятно, что мирные предложения выдвинул именно василевс, возможно, обязавшись взять на содержание несколько турецких отрядов. Река Дракон[356], впадающая в Пропонтиду близ Еленополя, была выбрана границей между греческими и турецкими владениями[357].

Развязав себе руки на Востоке, василевс посвятил всего себя норманнской войне. Поход для Гвискарда начался плохо: его сын Боэмунд, захватив, как мы видели, Авлону, Канину и Иерихон, направился на юг, но потерпел неудачу под Корфу и отошел, чтобы дождаться отца, в Бутринто[358]. Гвискард отплыл во второй половине мая 1081 г.[359], достиг Авлоны и оттуда направился к Корфу, который занял[360]. Легкость этого завоевания и недоверие, какое жителям островов выказывал Алексей, наводят меня на мысль, что Роберт сумел договориться с населением острова, как он это сделал в западных провинциях империи. Действительно, мы знаем, что рагузцы предоставили ему корабли[361]. К тому же вся болгарская часть населения должна была с готовностью помогать ему из ненависти к грекам, и я с немалой уверенностью полагаю, что Роберт вступил в переговоры с Бодином, измена которого во время первого столкновения повлечет за собой поражение греков. Наконец, Лже-Михаил должен был привлечь на его сторону некоторых сторонников свергнутого императора.

Из Корфу Роберт направился к Диррахию, столице фемы Иллирик, городу, который справедливо считали ключом к империи на Западе. Овладение этим городом должно было обеспечить норманнам завоевание всего иллирийского побережья. Анна говорит, что Боэмунд с частью войск пошел сушей, в то время как Роберт направился к Диррахию морем. Но в то время как флот шел вдоль берега, северней залива Корфу, там, где берег поднимается, образуя мрачную гряду Химера-Мала, или Акрокеравний, на вершине которой, по мнению древних, жил Зевс-громовержец, у основания самого выступающего мыса, linguetta [язычка (ит.)], при входе в Адриатическое море[362], невдалеке от мыса Глосса[363] норманнский флот попал в страшный шторм, какие в этих прибрежных районах случаются очень часто, и Роберт потерял в нем много судов. Несмотря на гибель части флота, герцог 17 июня[364] прибыл под Диррахий, немедленно осадив его с суши и с моря.

Василевс был немедленно извещен Палеологом, но войск, собранных ранее, на его взгляд, было еще недостаточно, и он обратился к Сулейману, выделившему ему корпус в 7.000 человек[365]. В то время как Алексей в Константинополе заканчивал приготовления к большому походу на норманнов, он получил известие о большой морской победе, одержанной его союзниками — венецианцами. Флот республики появился в водах Диррахия вскоре после прибытия Роберта; он остановился у мыса Палли[366], несколько северней осажденного города, чтобы оценить норманнские силы. Под предлогом переговоров венецианцы попросили Боэмунда предоставить им перемирие и использовали выигранное таким образом время, чтобы приготовиться к бою. На следующий день после прибытия венецианский флот напал на норманнский, в то время как осажденные совершили вылазку под командованием Палеолога. Норманны[367] потерпели полное поражение (июль 1081 г.)[368].

Это поражение могло иметь для них катастрофические последствия: оно позволяло венецианцам запереть море для подкреплений, которые могли бы поступать из Италии; в то же время оно пошатнуло престиж Роберта в глазах населения, которое из сочувствующего становилось враждебным[369].

Именно венецианские посланники привезли Алексею известие об этом значительном успехе, за который дож и его помощники получили великолепные дары в знак признательности василевса[370]. Тогда Комнин решился принять командование над армией, чтобы развить этот первый успех, напав на норманнов с суши. Он послал Бакуриани приказ соединиться с ним со всеми войсками и в августе 1081 г. покинул Константинополь[371]. Несомненно, впервые после восшествия на престол Алексей оставлял столицу ради долгого похода. Похоже, судя по словам Анны, в городе тогда оставалась существенная группа недовольных[372]. По-прежнему следовало опасаться попыток узурпации, и командование Константинополем могло быть доверено только надежному человеку. Охрану дворца и города Алексей возложил на брата, севастократора, а руководство правительством — как мы видели, на мать[373].

Численность войск, какие мог собрать Комнин, оценить невозможно. Все хронисты приводят разные цифры[374]. Всё, что можно сказать, исходя из их разноречивых сведений, — что численность греческих солдат была довольно высокой. Это была одна из тех армий, какими чаще всего располагала Византия, — где были представлены все племена, все религии, все языки. В грамотах мы находим упоминания народов, предоставивших тогда наемников империи. Одной из самых любопытных в этом отношении была уступка Алексеем в 1088 г. Христодулу острова Патмос[375]. В составе византийской армии мы видим русских, франков, англичан, немцев, болгар, аланов и т. д. Интересней всего отметить присутствие англичан на службе императору. Это первый случай, когда в грамоте упоминаются англичане. Их появление в Византии стало следствием эмиграции после завоеваний Вильгельма Завоевателя[376]. Их поступление на службу совпало с приходом к власти Алексея Комнина[377], и об их присутствии в византийской армии в походе на Диррахий свидетельствуют Анна Комнина[378] и Малатерра[379]; должно быть, они особо ожесточенно бились с норманнами. Возможно, в сражениях с Робертом Гвискардом им еще придавала силы память о Гастингсе. В состав армии входили также македоняне[380] и фессалийцы; были там и охридские турки, потомки турок-вардариотов, расселившихся в бассейне Аксия[381], — ими командовал Татикий, Татин Безносый «Песни об Антиохии», в то время великий примикирий[382]. Далее — манихеи из Филиппополя, потомки знаменитых ливанских павликиан, переселенных во Фракию, которые отличались тем, что творили крестное знамение одним пальцем[383]. После прибыли Умбертопул и его норманны; армянский контингент под командованием Ошина, князя Ламброна, из Киликии[384]; варяги — телохранители василевса[385]. Рядом с ними мы видим греческий корпус вестиаритов, сформированный из приближенных василевса, которых Дюканж сравнил с камер-юнкерами королевского дома[386], экскувитов и, наконец, провинциальные части, которыми командовал великий доместик Бакуриани[387].

Армия направилась к Фессалоникам; там должно было произойти соединение всех сил Алексея. По мере ее продвижения вести, приходившие из Диррахия, становились все хуже, но крепость еще держалась. Георгий Палеолог и Роберт Гвискард соперничали в талантах и искусстве, один — в нападении, другой — в защите.

Когда норманны прибыли в Италию, полиоркетики они еще не знали. Первые осады, предпринятые ими, длились месяцами, а то и годами; но в конечном счете они превосходно овладели осадным искусством, и по рассказу «Алексиады» видно, что они уже умели строить машины, позже наиболее распространенные. Виолле-ле-Дюк описал осаду Никеи крестоносцами как самую раннюю из тех, о каких у нас есть определенные сведения[388]; он забыл об осаде Диррахия. Машины, построенные солдатами Гвискарда, были не очень совершенны, их сделали просто из дерева и накрыть свежесодранными кожами скота еще не догадались; поэтому «кота», которого норманны подкатили к стенам Диррахия, осажденные без труда подожгли, когда он остановился, и не дали осаждающим возможности перебросить мост, чтобы попасть за стены. Роберт Гвискард, не позволив обескуражить себя этим неудачам, немедленно предпринял строительство новых машин[389].

Комнин узнал эти новости, когда шел на помощь осажденной крепости. Не желая, чтобы городу пришлось выдерживать новую атаку, он ускорил движение и 15 октября[390] стал лагерем под самым Диррахием, в долине Арзена, пройдя по дороге, на которую через несколько лет предстояло вступить италийским крестоносцам, дороге, проходившей через Острово, Пелагонию и Деаболис.

Император попытался скрыть от Гвискарда подход армии подкрепления, но турецкие разведчики, попавшие в плен, сообщили норманнам о прибытии Алексея[391]. Вероятно, василевс рассчитывал на помощь сербов Бодина, но они должны были подойти только в последующие дни[392]. После того как обе армии встретились, Алексей созвал военный совет, чтобы обсудить, какую тактику выбрать. Палеолог, вышедший из крепости по настоятельному требованию василевса, прибыл, чтобы изложить все сведения о ее пригодности к обороне. Совет раскололся на две части: одна, к которой принадлежали Палеолог и опытные командиры, предложила осадить норманнов в их лагере, установив строгую блокаду. Это была бы лучшая и наименее опасная тактика. Так можно было заставить армию Гвискарда, запертую между морем и городом, голодать, перерезав все пути, по которым она могла бы получать провизию. Но другая партия, состоящая в основном из молодых командиров, предложила сражаться немедленно; Алексей позволил себя убедить этим молодым советникам и решил дать бой[393].

18 октября[394] началось сражение; Гвискард, чтобы вселить отвагу в сердца солдат, велел сжечь все свои корабли[395]. Алексей приказал гарнизону совершить во время атаки вылазку. Поначалу исход борьбы как будто оборачивался в пользу греков. Но норманны, отступавшие перед англичанами, вновь собрались по зову жены Роберта, Сигельгаиты, и вернулись в бой. В результате измены Бодина и турецких вспомогательных войск, которые отступили, не приняв участия в столкновении, вся императорская армия обратилась в бегство. Вокруг василевса пало несколько самых видных военачальников, в том числе Никифор Палеолог — отец защитника Диррахия и Константин Багрянородный — брат Михаила VII. Анна долго рассказывает о подвигах отца; но поскольку дифирамбы его смелости она расточает при описании каждой новой битвы, в которой участвовал Алексей, можно, полагаю, не придавать ее свидетельству большого значения[396].

Комнин, без свиты, без эскорта, два дня блуждал в горах, пытаясь выйти к Охриду. По дороге он писал защитникам Диррахия, побуждая их сопротивляться; в самом деле, город лишился командующего — Палеолога, не сумевшего вернуться в крепость. Алексей оборону цитадели поручил венецианской колонии, жившей в городе, а остатков крепости — одному албанцу[397]. Из Охрида император добрался до Деаболиса, а потом направился в Фессалоники[398], где попытался собрать новую армию. Он мог рассчитывать только на набор вспомогательных войск, потому что в империи он забрал всех людей, каких она могла ему предоставить, а греческая территория была слишком невелика, если отсечь Болгарию, рассчитывать на которую было нельзя. Но для приобретения наемников нужны были деньги, а у империи их недоставало. Алексей обратился к брату и матери. Исаак, Анна Далассина и Ирина пошли на величайшие финансовые жертвы; их примеру последовали сторонники Комнинов[399]. Но собранной таким образом суммы оказалось мало. С другой стороны, это требование вызывало очень активное противодействие народа — податные отказывались платить любой новый налог[400]. Тогда Исаак и его мать прибегли к мере, которая позже станет для Алексея источником проблем. В святой Софии был созван синод. Там севастократор, сославшись на авторитет древних церковных канонов, разрешающих использовать для выкупа пленных церковные деньги и даже переплавлять священные сосуды[401], объявил о конфискации церковных имуществ. О ценности предметов, изъятых таким образом, мы знаем мало; Никита Хониат сообщает, что сняли золотые и серебряные пластины, украшавшие ворота церкви Богородицы в Халкопратиях[402]. Хотя в новелле, которую Алексей издал позже, запрещая преемникам прибегать к подобной мере, он говорит, что ценность изъятых таким образом предметов была невелика[403], должно быть, этот акт принес казне значительную сумму, коль скоро он позволил императору собрать новую армию. Греческое духовенство не сумело выказать в этих обстоятельствах такого же бескорыстия, какое некогда выказал патриарх Сергий, который во время нашествия Хосрова отдал в распоряжение Ираклия все ресурсы церкви[404]. Открытого сопротивления оно оказать не посмело, но недовольство, которое эта мера вызвала у части духовенства, скажется через несколько лет в аналогичных обстоятельствах[405].

На деньги, добытые таким способом, Комнин смог собрать в Фессалониках новую армию. Но военные действия прервала зима. Алексей, занимаясь этими делами, тогда же послал новое посольство к Генриху IV, прося его высадиться в Южной Италии[406]. Потом, подготовив все к походу, который он намеревался предпринять ближайшей весной, василевс покинул Фессалоники, чтобы вернуться в Константинополь. Едва он выехал, оставив командование великому доместику Бакуриани, как его армия уменьшилась из-за ухода вспомогательного корпуса манихеев. Они отправились по домам, в область Филиппополя, и, несмотря на все уговоры, отказались возвращаться[407].

Вернувшись в Константинополь, Алексей решил на время передохнуть от политических забот. Как настоящий византийский василевс Комнин принимал близко к сердцу задачу сохранения православия: даже среди самых серьезных забот ничто касавшееся религии не оставляло его равнодушным. Так, например, в первые месяцы 1082 г., когда норманны занимали Диррахий, василевс в сопровождении представителей сената и духовенства вел дело о ереси, в которой был обвинен один из виднейших жителей Константинополя, профессор Иоанн Итал, ипат философов[408]. Этот процесс, подробно о котором мы поговорим дальше, занимал императора четыре первых месяца 1082 г.[409]

Очень вероятно, что к этому же периоду следует отнести хрисовул Алексея в пользу венецианцев. Прежде чем возобновлять войну, Комнин вспомнил о союзниках, позволивших ему добиться первого успеха, и сдержал обещания, данные Венеции. Актом за май 1082 г.[410] он предоставил республике массу привилегий. Дож получил титул севаста, а патриарх Венецианский — сан ипертима. Кроме этих почетных титулов, были даны и существенные материальные льготы. Все амальфитянские купцы, жившие в империи, становились данниками Сан-Марко. Характер этих милостей очень наглядно виден в следующем тексте: «Главным в дипломе было предоставленное венецианским купцам исключительное право продавать и покупать во всех местах Греческой империи без того, чтобы их беспокоили служащие таможен, финансовых ведомств или портов; этим служащим запрещалось досматривать их товары или требовать пошлину от имени государства. Эта мера сразу же ставила венецианцев в неравное положение по отношению ко всем конкурентам. Для них был открыт бесчисленный ряд портов, где они больше не должны были платить ни за стоянку судов, ни за высадку, ни за выгрузку товаров; они могли ездить по обширным территориям, не платя пошлину ни за ввоз, ни за вывоз, ни за покупку, ни за продажу. Предоставление таких неординарных льгот, вероятно, дало венецианцам повод для нового расширения своей торговой деятельности в Греческой империи»[411]. Вот список портов, которые были им открыты: Лаодикея, Антиохия, Мамистра, Адана, Таре и Атталия в Сирии, Киликии и Памфилии; Стровил, Хиос, Эфес и Фокея в Малой Азии; Диррахий, Авлона, Корфу, Вундица в Иллирии; Модон и Корон в Морее; Навплия, Коринф, Фивы, Афины, Негропонт на Пелопоннесе и в Центральной Греции; Деметриада в Волосском заливе; Фессалоники, важнейший торговый центр Европы после Константинополя; Хрисополь близ Стримона; Перитеорий, Авидос, Адрианополь, Апрос, Гераклея, Селимврия на Херсонесе и во Фракии и, наконец, Константинополь. Любопытно, что у венецианцев не было ни одного порта на берегах Черного моря. Может быть, это следует объяснять опасением, как бы в их руки не перешла торговля зерном?[412]

Зимой 1082 г. норманнская армия развила успех. Поражение Алексея при Диррахии отдавало в руки Гвискарда всю Иллирию — ведь взятие этого города стало уже вопросом времени. После победы Роберт стал лагерем под Деаболисом, откуда продолжал блокировать город[413]. 21 февраля 1082 г.[414] благодаря измене он смог вступить в осажденную крепость. По словам Анны, ворота герцогу открыли венецианцы и амальфитяне, составлявшие большинство населения Диррахия, поскольку убоялись перспективы долгой осады[415]. Согласно норманнским хронистам, город Гвискарду сдал один венецианец за обещание, что тот выдаст за него одну из дочерей[416]. Таким образом, казалось, все благоприятствует норманнскому завоевателю, когда весной 1082 г. он возобновил кампанию. В марше на Константинополь больших трудностей не предвиделось. Сначала Гвискард двинулся на Касторию, полагая впоследствии достичь Константинополя. Положение империи выглядело отчаянным. Все трепетало перед норманнским нашествием, на сторону Гвискарда переходили многие солдаты и командиры[417]. Ему достаточно было подойти к Кастории, чтобы гарнизон сдал ему крепость и все окрестности покорились[418].

Но внезапно новости, пришедшие из Италии, остановили продвижение герцога. Интриги Алексея принесли свои плоды: в государствах Гвискарда вспыхнул грозный мятеж, большинство его вассалов восстало, а Генрих IV, появившись под Римом, собирался наложить на город свою руку. Роберт получил письмо от папы, напоминавшего ему, что своими успехами он обязан церкви, и просившего прийти на помощь против Генриха[419]. Очень похоже, что Григорий VII предлагал Гвискарду императорскую корону, но ничего конкретного на этот счет мы не знаем[420]. Таким образом, Роберта остановили в тот самый момент, когда он считал себя победителем. Он уехал в апреле или мае 1082 г., оставив командование экспедицией Боэмунду[421].

Так ловкие сделки василевса вынудили победоносного герцога Апулии отказаться от выгоды, которую ему принесла победа. Генрих IV не вполне оправдает надежды, которые Алексей возлагал на него; но его появление под Римом избавило империю от грозного врага, а италийское восстание продлится достаточно долго, чтобы удерживать последнего в Италии.

Отъезд Роберта Гвискарда, похоже, повлек за собой изменение плана кампании норманнской армии. Действительно, мы видим, что Боэмунд прекратил продвижение вперед. Вероятно, он выполнял приказы отца, который, должно быть, велел ему в свое отсутствие занять и подчинить западные провинции империи и ждать его возвращения, чтобы идти на Константинополь. Боэмунд выступил из Кастории, чтобы осадить Янину. В этой самой области, по словам автора «Стратегикона», и начались приготовления к восстанию влахов в окрестностях Мецово, когда они узнали в 1066 г. о походе Гвискарда. Из того же источника мы знаем[423], что эти влахи были далеко не покорены и что на их верность империи надежда была слабой. Думаю, можно предположить, что между норманнами и влахами существовало соглашение, так как в противном случае переход Боэмунда из Кастории к Янине, в ходе которого он пересекал горы Граммос, оставляя в тылу целый ряд крепостей, еще находившихся в руках греков, объяснить было бы трудно. Вероятно, зная, что может рассчитывать на влахов, он направился в эту сторону, чтобы приобрести на юге надежную оперативную базу, какой на севере стал для него Диррахий.

Алексей с марта[424] готовился возобновить военные действия; в мае[425] он узнал, что Боэмунд осаждает Янину и разоряет ее окрестности. Анна Комнина, которая теперь становится нашим единственным источником подробных сведений, ничего не сообщает о силах, какие ее отец смог собрать после неудачи в предыдущем году. Осознав после первого поражения, что норманнские ряды прочны, Алексей изменил боевой порядок греческих войск. Кроме того, он придумал бросить на врага колесницы с длинными кольями, чтобы прорывать ряды пехотинцев. Боэмунд, несомненно, получив предупреждение[426], поменял боевой порядок своей армии, и стратагема Алексея оказалась совершенно бесполезной. Как и при Диррахии, греки были разбиты, и Алексей бежал в Охрид. Там он и собрал свои войска заново. Не падая духом, проявив примечательное упорство, василевс немедленно приготовился возобновить борьбу. Поручив Бакуриани реорганизацию остатков армии, он сам отправился набирать новых воинов в долину Вардара — несомненно, из числа турецких колонистов, проявлявших мало готовности защищать империю[427]. Собрав достаточно сил, он вернулся, чтобы дать Боэмунду новый бой близ Арты. Но греки, боевой дух которых подорвали предыдущие поражения, обратились в бегство в самом начале схватки[428]. Алексей вернулся в Константинополь.

Эта серия поражений настолько ослабила византийцев, что Боэмунд мог без нежелательных последствий разделить свои силы, чтобы быстрей занять страну. Жители, полагая, что империя пала окончательно, переходили на сторону норманнов. Даже Охрид, очаг эллинизма в этой области и место жительства архиепископа Болгарского, принял сторону врага[429].

В то время как Боэмунд сам отправился в эту важную крепость, он послал Петра Алифу, который вскоре поступит на службу к Византии и станет в Константинополе родоначальником прославленного рода, занять оба Полоба. Тогда же Рауль де Понтуаз обосновался в Скопье[430], крепости, господствовавшей над верховьями Вардара. Боэмунд, закрепившись в Охриде, не смог захватить цитадель, которую оборонял армянин Ариев. Он потерпел неудачу под Острово, но занял Верию, Сервию[431], Воден и Моглены, где оставил гарнизоны. Потом он направился в долину Вардара и стал лагерем в Белых Церквях (Άσπραι Έκκλησίαι)[432], где провел три месяца. Тем временем греческие войска, недостаточно сильные, чтобы снова пытать счастья в бою, вели наблюдение[433].

В то время как Боэмунд занимал таким образом страну, не был пассивным и Алексей, и я думаю, что именно результатом его интриг надо считать заговор трех высших норманнских вождей — Рауля де Понтуаза, Ренальда[434] и Вильгельма[435]. Когда он был раскрыт, двух из этих заговорщиков схватили и казнили, одному Раулю де Понтуазу удалось добраться до Константинополя, где он поступил на службу.

Продолжив завоевания, Боэмунд поочередно занял Пелагонию, Цивиск[436] и Трикалы. Из Трикал он послал войска к Лариссе, где хотел зазимовать. Он лично пришел осаждать этот город, который, обороняемый Львом Кефалой, держался шесть месяцев[437]. Кампания, основные черты которой я только что перечислил, сделала Боэмунда хозяином всей горной местности, включающей Албанию и Фессалию; должно быть, эта кампания пришлась на лето и осень 1082 г., а осаду Лариссы он начал в начале зимы[438].

Тем временем греки, оставаясь в обороне, поджидали удобного случая, чтобы возобновить боевые действия; едва Боэмунд удалился, как великий доместик Бакуриани вновь занял Моглены, в то время как Алексей в Константинополе активно занимался набором новых войск. Стойкость, проявленная Комнином во всей этой кампании, была воистину примечательной: не поддавшись унынию после ряда неудач, он боролся как мог и старался использовать для обороны территории все силы империи. Он получил от Сулеймана подкрепление в семь тысяч человек в дополнение к солдатам, которых смог собрать сам[439]. Узнав об осаде Лариссы с самого ее начала из письма Льва Кефалы, он не пожелал ничем рисковать и дождался, пока сможет собрать достаточно сил, чтобы снова вступить в войну. Весной 1083 г. он покинул Константинополь. За рассказом Анны очень трудно следить по карте — как я ни старался, но двух мест, о которых она говорит, найти не смог. Алексей проследовал берегом до устья Саламврии, реки, пересекающей Темпейскую долину, потом перешел через гору Келлион, оставив справа Киссаво, и таким образом достиг Эзевана близ Андронии. Киссаво стоит на правом берегу Саламврии; таким образом, Алексей продолжал идти морским берегом, но тут начинаются трудности. Где находится гора Келлион, где Эзеван и Андрония? Совсем рядом с Киссаво карты показывают город Айя. Нельзя ли предположить, что он получил свое название от окрестных монастырей, которые должны были подниматься на горе τών κέλλιών [с кельями (греч.)]? И не аналог ли тогда это ситуации с Афоном, горой, которую часто называют Άγιον όρος [Святая гора (греч.)]? В таком случае армия обогнула Лариссу, а потом снова поднялась на север к Трикалам. Этот маршрут понятен, если вспомнить, что вся область к северу от Лариссы была занята норманнами и что греческой армии, таким образом, надо было пересекать горную местность, доступ в которую легко мог перерезать противник.

Подойдя к Трикалам, Алексей узнал о том, какую нужду терпит осажденная крепость, которой начинало не хватать продовольствия. Память о прежних боях побуждала Комнина опасаться правильного сражения. Поэтому он прибегнул к военной хитрости. Он облачил своего зятя Мелиссина в императорские инсигнии и укрылся в засаде. Боэмунд, полагая, что главные силы армии находятся там, где он видит императора, атаковал части, возглавляемые Мелиссином. Те бежали при первом же столкновении; но в то время как норманны бросились в погоню за ними, остальная греческая армия во главе с Алексеем обрушилась на лагерь Боэмунда и захватила его. Боэмунд не смог восполнить эту потерю и был вынужден снять осаду, лишившись всего обоза. Тем не менее он сумел отступить к Кастории, никем не потревоженный[440].

Это был первый успех, которого добился Алексей; его прямым последствием было изгнание норманнов из всей Фессалии. Комнин не хотел рисковать этим достижением, вступая в новые бои. Впрочем, обстоятельства ему благоприятствовали, предоставив менее опасную сферу действий, где он мог развернуть свои дипломатические таланты. У норманнов было много причин для недовольства. Солдаты уже давно не получали жалованья, и всё новые походы, в каких они участвовали, не приносили им больших выгод. Алексей, зная об этих настроениях, разослал в войска своих эмиссаров. Он обещал почести и богатства тем, кто перейдет к нему на службу. В конечном счете ему удалось добиться, чтобы норманны потребовали жалованья, задерживаемого несколько лет, и Боэмунд, у которого не было денег, был вынужден вернуться в Италию, чтобы попытаться найти необходимую сумму. За себя он оставил Бриенна[441] в Кастории и Петра Алифу в Полобе[442].

Едва узнав об удачном исходе своих интриг, Алексей возмечтал развить успех. Кастория была одной из важнейших крепостей Македонии, и василевс счел важным не оставлять ее в руках норманнов. Единственный источник наших сведений об этой осаде — Анна. Не исключено, что некоторое количество норманнов уже перешло на сторону императора и что сил у Бриенна было мало. Алексей атаковал крепость, которая вскоре попросила принять ее сдачу. Большинство солдат Гвискарда поступило на службу к императору; Бриенн почти в одиночку отказался от сделанных ему предложений и вернулся к себе в страну, приняв обязательство больше не поднимать оружие против империи[443]. Взятие Кастории произошло в октябре или ноябре 1083 г., коль скоро Алексей вернулся в Константинополь первого декабря.

Фортуна улыбалась василевсу — летом того же года греко-венецианский флот подошел к Диррахию и отобрал город у норманнов[445].

Однако от нападений Гвискарда Алексей не избавился. Анна говорит, что одной из характерных черт характера Роберта было упрямство: герцог еще покажет грекам, что легко от своих замыслов не отказывается.

После возвращения Боэмунда Гвискард, сумевший подавить мятеж вассалов и заставивший тех, кто активней всех участвовал в нем, покинуть Италию, начал приготовления к новому походу на Византию. К осени 1084 г. все было готово; герцог собрал флот в сто пятьдесят кораблей[446] и отплыл из Отранто[447]. Роберт взял с собой троих сыновей: Рожера, Боэмунда и Гвидо. Последний, привлеченный Алексеем на свою сторону, был решительно настроен предать отца. Единственный источник сведений об этом — Анна[448], но «Песнь об Антиохии», изображая Гвидо живущим при дворе Алексея в качестве племянника и сенешаля, может служить подтверждением рассказа «Алексиады»[449].

Герцог послал двух сыновей, Рожера и Гвидо, занять Авлону[450], а сам с главными силами армии направился к Бутринто. Он хотел идти к Корфу, вновь подпавшему под власть греков, но задержался на два месяца (до ноября) в Бутринто из-за состояния моря[451]. Подойдя к острову, он встретил венецианский флот. Республика нашла свою выгоду в том, чтобы помогать империи. Еще весенняя кампания 1084 г. принесла дожу титул протосеваста и юрисдикцию над Далмацией и Хорватией[452]. Поэтому, когда Алексей, узнав о новых приготовлениях Гвискарда, опять обратился к венецианцам за содействием, ему легко выделили в подкрепление флот[453], соединившийся с греческим только тогда, когда Роберт уже переправился[454]. Союзные флоты стояли в гавани Пассарона на восточном побережье острова; Роберт расположился в гавани Кассиопы. Там венецианский флот и напал на него. Роберт был побежден дважды с интервалом в три дня[455]. Но в то время как венецианцы, сочтя, что все кончилось, отправили в Венецию сообщение о своем успехе, Гвискард с остатками флота атаковал рассеявшиеся корабли и одержал при Корфу полную победу[456]. По словам Анны, тринадцать тысяч человек было убито и две с половиной тысячи попали в плен[457]. Эта неожиданная победа позволила герцогу вернуть себе Корфу[458]; потом он стал на зимние квартиры на берегах Гликиса[459], вытащил корабли на берег и направился в Вундицу[460]. Страшная эпидемия зимой лишила его многих людей, и Боэмунд, заболев, был вынужден вернуться в Италию[461]. По этим разным причинам экспедиционная армия к началу 1085 г. значительно ослабла. Однако в начале лета Роберт послал сына взять Кефалинию. Гиббон полагает, что у него было намерение идти грабить острова Архипелага[462]. Через некоторое время Гвискард принял командование над экспедицией, идущей на Кефалинию[463]; но, заболев по дороге, был вынужден остановиться у мыса Афер, на северной оконечности острова. Там он и умер 17 июля 1085 г.[464]

Со смертью Роберта Гвискарда для Алексея исчез грозный враг, который почти четыре года опустошал западные фемы империи и поставил династию Комнинов на грань гибели. Развеялась угроза норманнского вторжения — сыновья завоевателя Южной Италии, целиком поглощенные внутренними распрями, на время забудут о гигантских планах, которые вынашивал отец; но Гвискард открыл амбициям потомков новый путь. Отныне италийские норманны будут обращать взоры на Восток, и именно на Востоке, за счет Греческой империи, через двенадцать лет вознамерится создать себе княжество Боэмунд.

Память об опасности, какой Гвискард подверг империю, из памяти Алексея уже не сотрется; именно она определяла его политику в отношении первых крестоносцев, и она же водила пером Анны, когда та писала портрет Гвискарда, во многих чертах верный, «но тем не менее выдающий презрение патрицианки к выскочке и гнев, какой у нее вызывали воспоминания о великом противнике ее семьи, а также, надо добавить, невольное восхищение Робертом, в конечном счете таким красивым и таким отважным»[465].