Алексей I Комнин. История правления (1081–1118)

Глава VII Крестоносцы в Малой Азии и Сирии

Осада и взятие Никеи. Партии в крестовом походе. — Выступление крестоносцев на Антиохию. План Алексея, желающего отвоевать западную часть Малой Азии. Кампания Иоанна Дуки, который в июне 1098 г. присоединяется к Алексею, идущему на Антиохию. Встреча в Филомелии «канатных плясунов» и василевса, который, обманутый лживыми сообщениями латинян, возвращается в Византий. — Роль, какую во время крестового похода играет Татикий. Изменение политики Боэмунда, интриги которого вынуждают Татикия покинуть Антиохию. — Взятие Антиохии. Соперничество графа Тулузского и Боэмунда за власть над городом. Послание крестоносцев Алексею. До этой даты нет ни одного положительного свидетельства, которые бы позволило делать вывод о существовании разногласий между Алексеем и латинянами. — Переговоры между Алексеем и графом Тулузским. События, центром которых служит Лаодикея. — Письмо Алексея, сообщающее крестоносцам, что он прибудет в июне 1099 г.; они отказываются его ждать. — Алексей и поход пизанцев 1099 г. Начало борьбы с Боэмундом.

Осада Никеи не испортила добрых отношений между Алексеем и латинянами[844]. Василевс помогал крестоносцам, которые вели себя как настоящие наемники; именно он поставлял им боевые машины[845] и провизию. Он не возглавил армию, но переправился в Азию и остановился в Пелекане[846], чтобы следить за событиями с более близкого расстояния. Анна говорит, что отец повел себя так, чтобы не выглядеть слишком жалко[847] с малочисленными войсками, какими располагал, в огромной армии латинян; кроме того, он опасался, что может подвергнуться какому-нибудь насилию со стороны крестоносцев, находясь среди них без достаточного количества солдат, способных оказать сопротивление. Он прислал в помощь осаждающим корпус под командованием Татикия и Циты[848].

Алексей испытывал опасения насчет того, как крестоносцы исполнят свои обязательства, и особенно боялся, что Никею ему вернут разграбленной и разоренной. Поэтому он попытался избавить ее от ужасов, которые всегда происходят после того, как враги берут город приступом. Он вручил Вутумиту хрисовул, где заранее обещал защитникам крепости многочисленные льготы в случае сдачи, и завязал с ними переговоры[849]. Осажденные, рассчитывая на помощь султана, не прислушались к первым предложениям; но когда они увидели, что никакой надежды на вмешательство единоверцев больше нет, и когда греки сумели ввести флот в Асканское озеро[850], на котором стоял город, они возобновили переговоры и согласились сдать город имперцам[851]. Поэтому в день, на который был назначен общий штурм (19 июня 1097 г.), турецкие солдаты на службе Комнина вошли в город и водрузили на укреплениях греческие знамена. Крестоносцам запретили входить в Никею всем вместе, и пускали их только маленькими группами.

Алексей ранее пообещал крестоносцам дать золото, серебро, коней и т. д., которые найдутся в городе, и сверх того раздать собственные богатства, если армия пожелает сражаться у него на службе[852]. Вот, если верить Раймунду Ажильскому, а сомневаться в нем у нас нет никаких оснований, еще одно характерное заявление, ясно показывающее, что Комнин относился к крестоносцам как к наемникам на жалованье. А ведь, хоть Раймунд[853] и добавляет, что Алексей так отблагодарил армию, «что, пока он будет жив, народ будет его проклинать и называть изменником», мы вынуждены признать, что Алексей сдержал обещание, поскольку свидетельства Стефана Блуаского, Фульхерия Шартрского и автора «Деяний» явно противоречат оценке провансальского историка. Согласно Стефану Блуаскому[854], Алексей так распорядился добычей: простым людям он роздал провизию, рыцарям — золото и серебро, драгоценные камни и богатые ткани, вождям же крестового похода он сделал дары из императорской казны. Фульхерий Шартрский[855] и Анна Комнина[856] подтверждают это свидетельство. Так что серьезных претензий к Алексею из-за его поведения быть не может — он хотел избавить город Никею от грабежа, но крестоносцы ничего не потеряли. Лишь дурное настроение побудило Раймунда Ажильского написать то, что он написал, потому что граф Тулузский и его сторонники, не подчинившиеся императору, получили очень небольшую долю даров последнего[857].

Именно в Пелекане Алексей узнал о взятии Никеи. Он передал крестоносцам через Вутумита, чтобы они пришли проститься с ним, прежде чем пойдут на Антиохию; на самом деле он желал, чтобы строптивые вожди принесли ему клятву. Алексей обещал сделать всем значительные подарки. Боэмунд первым откликнулся на приглашение императора и призвал других князей принести клятву. Анна обвиняет его в том, что он подчинился только из жадности до денег; не исключено, что, столь спешно демонстрируя согласие с Алексеем, он надеялся получить титул великого доместика, которого все еще не смог добиться[858]. Все вожди прибыли, кроме графа Блуаского, который остался охранять Никею[859] и, впрочем, уже получил свою долю от щедрот императора. Из всех крестоносцев один только Танкред по-прежнему отказывался давать какую-либо клятву; по словам Анны, он якобы выдвинул чрезвычайно большие денежные притязания; согласно Раулю Канскому, он потребовал, чтобы ему отдали императорскую палатку, обладавшую огромной ценностью. Из-за этого случилась драка между ним и Георгием Палеологом; в конечном счете Танкред ушел, так и не дав клятвы[860].

Наконец, крестоносцы расстались с василевсом. С тех пор у них образовались партия, дружественная к императору, и партия, враждебная ему. Это ясно видно по одному месту из письма Ансельма Рибемонского: «Вожди армии навестили императора, который вышел навстречу им, чтобы оказать им милость, получили от него неоценимые дары и расстались — одни благожелательно, другие иначе»[861]. Очевидно, что слова «alii aliter» относились к Танкреду и Раймунду.

Таким образом, к моменту, когда крестоносцы покидали Никею, большинство из них находилось с Алексеем в очень хороших отношениях, и когда в августе 1097 г. Комнин писал Одеризию в Монтекассино, он отметил, что Бог доныне проявляет благосклонность к нему и к крестоносцам[862]. Алексей еще не сожалел о денежных расходах, на которые пошел. С того времени до конца 1098 г. он будет верить, что сумел привязать крестоносцев к себе, и в июне 1098 г. напишет Одеризию: «Ваша почтенная святость знает, что моя царственность действовала по отношению к ним таким образом, помогала им и давала советы всякого рода и по мере возможности. Она вела себя по отношению к ним не как родственник или друг, но как отец, и пошла на такие расходы, что и не счесть… Благодарение Богу, они преуспели в том, что предприняли, и пусть благоденствуют так, чтобы впереди них шло доброе намерение»[863]. То есть отношения между греками и латинянами оставались хорошими, пока не встал вопрос о принадлежности Антиохии.

Встретившись с Алексеем в Пелекане, крестоносцы продолжили движение вглубь Малой Азии; с ними был греческий воинский отряд под командованием великого примикирия Татикия, которого сопровождал Петр Алифа[864], соратник Роберта Гвискарда. перешедший на службу к империи[865]. Некоторое количество крестоносцев, то ли из усталости, то ли от разочарования, не пошло в поход. Алексей велел Вутумиту взять их в войско и составил из них гарнизон Никеи[866].

Комнин обязался сопровождать крестоносцев, но собирался присоединиться к ним лишь несколько позже. У нас нет никакого права обвинять василевса в том, что он не был намерен сдерживать свое обещание. В его интересах, как он их понимал, было именно что оставаться вместе с латинянами. Союз с ними уже принес ему Никею, и он был вправе ожидать от него многих других приобретений. Пренебречь обязательствами немедля для него значило бы совершить вопиющую оплошность. В Византии могли надеяться вернуть себе большинство крепостей Малой Азии; такое восстановление греческого могущества было ближайшей целью, какую диктовала василевсу политическая мудрость; именно этого Алексей добивался всеми силами. Он хотел воспользоваться замешательством, в какое поход крестоносцев привел турок, живущих вдали от побережья, и огромным резонансом, какой падение Никеи имело среди мусульманского населения, чтобы сначала вновь отобрать азиатское побережье, а потом завоевать всю внутреннюю часть страны до самой дороги, по которой шли крестоносцы. В то же время он надеялся, что победы крестоносцев принесут ему восточную часть Малой Азии. Если вспомнить, что на черноморском побережье Малой Азии греческая власть была еще сильна, становится ясным, что в случае, если бы план императора удался, под власть греков должен был попасть почти весь полуостров.

На побережьях Малой Азии было основано несколько мусульманских княжеств; двумя крупнейшими были княжество Чахи в Смирне к княжество Тангриперма[867] в Эфесе. В их руках были Хиос и Родос. Из портов побережья или островов непрестанно выводили корабли, чтобы грабить и опустошать острова Архипелага. Их соседство должно было мешать как торговле Византии, как и ее снабжению.

Падение Никеи нанесло страшный удар по могуществу Кылыч-Арслана, у которого отняли сильнейшую крепость во владениях. Это поражение получило громкий отголосок на всей территории, занятой турками; к тому же из-за крестоносцев прибрежное население уже не могло рассчитывать на помощь эмиров внутренних территорий. Алексей рассчитывал на этот общий упадок духа, чтобы посеять смятение и упростить проведение греческой кампании. Чтобы придать вести о взятии Никеи больше весомости и чтобы сделать катастрофу турок реальностью в глазах самых упорных скептиков, василевс передал командующему греческой армией Иоанну Дуке, брату императрицы, пленников, взятых в Никее; среди них была дочь Чахи, жена Кылыч-Арслана[868].

Принятый план похода включал нападение с суши в сочетании с серией морских операций. В то время как Дука принял командование сухопутной армией, флот возглавил Каспак. Ход событий оправдал прогнозы Алексея. Сопротивления византийская армия почти не встретила. В Смирне Чаха[869] заявил о готовности сдаться без боя на условии, что сможет отступить. Это условие было принято, и греки вступили бы в крепость, одну из важнейших в Малой Азии, без кровопролития, если бы убийство одним сирийцем нового греческого губернатора Каспака не побудило греческих матросов устроить расправу — они перебили множество горожан[870]. Оставив флот охранять Смирну, Дука двинулся на Эфес, где правил эмир Тангриперм. Перед этим городом он встретил несколько большее сопротивление, чем в Смирне, но тем не менее без больших затруднений захватил его. В его руки попало много пленников, которых по приказу Комнина расселили по островам[871].

Далее Анна рассказывает, что Дука устроил погоню за турками, которые, спасаясь, поднялись вверх по долине Меандра, и он, чтобы сократить путь, двинулся от Эфеса на Сарды, откуда якобы достиг Филадельфии, Лаодикеи, Лампи[872] и Поливота[873]. Если этот маршрут выбрали затем, чтобы выиграть время, он был странным. Судя по нему, Дука пошел на север к Сардам, вышел на дорогу, ведущую к Атталии, занял несколько крепостей, контролировавших эту дорогу, а потом снова повернул на север, чтобы двинуться в Киликию. Должно быть, целью этого похода было подчинение фемы Фракисия. Он проводился, хотя уверенными в этом мы быть нс можем, весной 1098 г.; на мой взгляд, его надо связать с операциями, которые шли в области Никеи под командованием Алексея. В самом деле, Анна Комнина говорит, что отец уехал, когда Дука еще сражался с турками, а по пути к Филомелию он взял великое множество крепостей[874]. Совершил ли Алексей все подвиги, о которых говорит его дочь? Мне это кажется сомнительным: после падения Никеи турки отступили вглубь материка, и в области Никеи у них могло остаться очень немного крепостей — самое большее несколько изолированных замков. Возможно, Алексей даже пошел из Константинополя по Киликийской дороге прямо к Филомелию. Его дочь, должно быть, приписала ему более или менее воображаемые подвиги, и если бы василевс взял действительно важные крепости, «Алексиада» привела бы их названия. Кроме того, у Комнина физически не было времени на много завоеваний. Существует его письмо к Одеризию в Монтекассино за июнь 1098 г.[875]; оно могло быть написано только до его отъезда, а ведь, по всей вероятности, в Константинополь он вернулся не позже июля. Значит, у него было самое большее три недели, чтобы достичь Филомелия и совершить свои завоевания. Конечно, Анна должна была преувеличивать важность отцовского похода. Очевидно, что последняя часть кампании Дуки предполагала сосредоточение войск вместе с силами, приведенными из Константинополя василевсом, ведь мы видим, что последнюю победу он одержал в Поливоте[876], между Филомелием[877] и Дорилеем[878], на военной дороге, ведущей в Киликию[879] и Антиохию[880].

Весть об успехах Дуки устранила главную причину, по какой Комнин откладывал присоединение к крестоносцам, и в начале июня 1098 г. он покинул Константинополь и пошел к Антиохии, ведя значительную армию[881]. Но, когда он вошел в Филомелий, к нему явилось несколько крестоносцев, которые 11 июня покинули Антиохию[882], считая, что в результате подхода Кербоги[883] положение стало безнадежным. Среди них было несколько главных крестоносных сеньоров: Гильом де Гранмениль и Стефан Блуаский[884].

Здесь надо несколько отступить назад во времени и рассказать о событиях, которые привели к этому бегству. Выйдя из Никеи, крестоносцы победили турок при Дорилее и далее на марше подвергались атакам банд Кылыч-Арслана, но тем не менее шли вперед[885]. Вскоре после Икония армия разделилась. Желание вождей создать себе княжества уже вызвало между ними соперничество, которое будет так вредить успеху всей экспедиции. В то время как Танкред[886] и Балдуин преодолевали трудные переходы по дороге на Киликию и спорили из-за власти над Тарсом, который вообще-то должны были бы передать грекам, основные силы армии, перейдя через горы Армении, двинулись к Антиохии через Кесарию и Мараш. 21 октября 1097 г. крестоносцы подступили к Антиохии. Конечно, именно за этим корпусом следовал Татикий; он сумел добиться, чтобы соглашение с Алексеем выполнялось, и ему передали замок Плаценция[887].

Осада Антиохии началась по прибытии крестоносцев. Мы плохо знаем, какую роль играли тогда греки, в хрониках они упоминаются лишь мимоходом. Поначалу провизии хватало с избытком, но надо было прокормить столько ртов, что местность быстро оказалась истощена, и с Рождества 1097 г. начал чувствоваться голод[888]. Именно тогда впервые мы встречаем упоминание о Татикии. Согласно Раймунду Ажильскому[889], великий примикирий якобы посоветовал вождям крестоносцев рассеяться по окрестностям и занять соседние замки, из которых они могли бы блокировать антиохийцев. Этот совет настолько соответствовал потребностям крестоносцев, что несколько позже они ему последовали и разместились кто в Тарсе, кто в Александретте или Лаодикее[890]. Действительно, армия была слишком велика, чтобы присутствие всех войск под Антиохией во время осады стало необходимым или даже полезным; их концентрация под осажденной крепостью только истощала страну.

В другом месте Татикий изображен как человек, который старается принести пользу крестоносцам, играя роль их верного союзника. Рауль Канский[891] говорит о некоем императорском герольде, которого, полагаю, надо отождествлять с Татикием и который призывал население помогать крестоносцам и снабжать их пищей. После этого источники молчат о роли греческого контингента вплоть до сообщения о его уходе.

Если обращаться исключительно к латинским источникам, то уход Татикия сильно напоминает бегство. Автор «Деяний»[892] довольствуется упоминанием самого факта и добавляет, что Татикий ушел под предлогом необходимости привести подкрепления. Раймунд Ажильский говорит, что, уступив Боэмунду два или три города: Таре, Адану, Мамистру, — Татикий покинул лагерь под предлогом, что идет за подкреплениями, и не вернулся. Судя по рассказу последнего автора, уход Татикия имел место в период между 30 декабря 1097 г. и 25 февраля 1098 г.[893]

Но то, что мы знаем из «Алексиады» и что подтверждается текстом Раймунда Ажильского, упомянутым выше, дает понять, что этот самый уход Татикия стал следствием интриг Боэмунда[894]. Из всего, что нам известно об осаде Антиохии, следует, что Боэмунд, осуществляя свой давно вызревший план, хотел, чтобы эту крепость передали ему. В Константинополе он пытался снискать расположение Алексея, чтобы найти у него поддержку, но услышал от василевса лишь добрые слова и не добился, чтобы его назначили на пост великого доместика, которого он так домогался. Скоро Боэмунд понял, что от императора ничего не получит. Если верить Раулю Канскому[895], ссора с василевсом произошла в момент, когда Танкред после взятия Никеи отказался приносить клятву. Когда бы этот разрыв ни случился, бесспорный факт, что под Антиохией Боэмунд уже полностью отбросил мысль о союзе с греками. С тех пор он намеревался создать независимое государство, центром которого стала бы Антиохия. Действительно, чего он мог желать лучшего, чем Антиохия, самая надежная крепость всего Востока, ключ от Сирии, к тому же располагающая укреплениями, грандиозные руины которых и по сей день говорят о мощи[896]? Турки в свое время смогли захватить ее только благодаря измене, и само сопротивление, какое она оказывала всем атакам крестоносцев, говорило о том, насколько сильна эта крепость.

Чтобы реализовать свои замыслы, Боэмунд составил целый план, искусно продуманный. После боя 31 декабря 1097 г. он сообщил вождям похода, что намерен вернуться в Европу. «Я вижу, — говорил он, — как умирают мои люди и кони, и не настолько богат, чтобы нести расходы на столь долгую кампанию только за свой счет». В ответ на эти жалобы совет, за исключением Сен-Жиля, решил, что если город будет взят, то будет принадлежать Боэмунду. Позже мы поняли, — добавляет Раймунд Ажильский, — что Боэмунд вел себя так затем, чтобы ему предложили Антиохию[897].

Присутствие Татикия препятствовало реализации планов Боэмунда: ведь если бы после взятия города там остался греческий корпус, он, конечно, создал бы затруднения. Очень вероятно, что Татикий постарался бы добиться передачи города себе именем Алексея, и, возможно, вожди крестового похода уступили бы, опасаясь довести дело до разрыва с императором, пока ничем не оправданного. Зато в случае отъезда Татикия никаких протестов, во всяком случае, пока, выдвигать была бы некому, и Боэмунд рассчитывал, что, став хозяином города, сумеет устроить дело так, чтобы не возвращать его грекам.

А ведь Татикий удалился вскоре после того, как совет крестоносцев дал обещание Боэмунду; и Анна Комнина однозначно обвиняет сына Гвискарда в том, что инициатором этого отъезда стал он[898]. Боэмунд якобы тайно предупредил Татикия, что Алексея обвиняют в измене. Он добавил, что по просьбе василевса приближается турецкая армия и что крестоносцы твердо решили отомстить ему, Татикию, за измену его властителя. Услышав это мнение, Татикий якобы подготовил все к отъезду, предупредил, что отправляется за подкреплениями, и под этим предлогом смог достичь порта Святой Симеон[899] и отплыть на Кипр. Этот рассказ Анны Комниной очень правдоподобен, и его подтверждают сами выражения, какие использует Раймунд Ажильский, сообщая об отъезде Татикия. Видно, что провансальский историк пересказывает расхожие слухи, он пишет, что поговаривали о тайных переговорах между Боэмундом и Татикием. Раймунд не очень хорошо знает, о чем речь, но слышал, что греческий полководец уступил Боэмунду два или три города. По самой формулировке «два или три города» понятно: то, что он сообщает, — это только отзвук молвы, а не определенный факт.

Судя по «Деяниям», дело обстояло иначе, и обещание вождей крестового похода Боэмунду отдать ему Антиохию было не столь однозначным, как говорит Раймунд Ажильский. Боэмунд, найдя себе сообщников в крепости, якобы потребовал, чтобы город принадлежал тому из вождей, кто его захватит; но его предложение было отвергнуто советом, заявившим, что, если старались все, то и город будет им принадлежать как общий. Осада затянулась, и при вести о скором появлении Кербоги крестоносцы, поменяв мнение, якобы решили: если Боэмунд возьмет город, Боэмунду его уступят, при условии, что он возвратит город императору, если последний выполнит свои обязательства[900]. Я предпочитаю версию Раймунда, потому что в поведении Боэмунда, описанном в ней, есть нечто не слишком достойное, а значит, вполне естественно, если автор «Деяний» попытался изложить факты в более благоприятном для норманнского князя свете.

Благодаря сообщникам, которые были в крепости у Боэмунда, 3 июня 1098 г. город попал в руки крестоносцев[901]; через три дня последние в результате подхода Кербоги из осаждающих стали осажденными. Блокада была столь плотной, что положение христиан казалось безнадежным, и именно тогда бежали «канатные плясуны». По дороге они встретили Алексея, который, выполняя обещание, шел на помощь к крестоносцам. Картина, какую беглецы обрисовали василевсу, видимо, была тем мрачней, что им приходилось оправдывать свое поведение, и они убедили императора в бесполезности подкреплений, которые он вел к осажденным. Несмотря на настояния Гвидо, брата Боэмунда, желавшего прийти на помощь брату, Алексей не захотел подвергать свои войска риску столкновения с Кербогой, должно быть, уже считая его победителем, и приказал возвращаться в Константинополь. Опасаясь, и это говорит о его полной добросовестности в данных обстоятельствах, что турки воспользуются победой и вступят в Малую Азию, Комнин велел разорить всю местность, а жителей направил в столицу, чтобы враг не нашел никаких ресурсов, если проникнет на греческую территорию[902].

Поведение Алексея пока что было очень корректным, он выполнял свои обязательства, и по-настоящему его нельзя упрекать за то, что он не пришел на помощь Антиохии. Справедливым ли было бы требовать от него, чтобы он вел себя более по-рыцарски, чем некоторые вожди крестового похода?

Однако армию латинян не ждал печальный конец, какой предрекали ей Стефан Блуаский и его спутники. Известно, что крестоносцы, которых воодушевило обретение мнимого Святого копья и которым особо помогло, по свидетельству восточных авторов[903], недовольство враждебных Кербоге эмиров, покинувших вождя в разгар боя, одержали над турками полную победу[904].

Приобретением Антиохии крестоносцы были обязаны Боэмунду, поэтому он мог надеяться, что ему с соответствии с данным обещанием передадут город. Дело обернулось иначе, и едва турки были побеждены, как между вождями крестового похода возникли новые разногласия. Один из главных крестоносцев, граф Тулузский, столь же честолюбивый, как и Боэмунд, так и не подписал данное последнему обещание, потому что рассчитывал получить Антиохию сам. За взятием города последовал целый ряд споров между ним и Боэмундом; эти споры нужно отнести к тому самому периоду, потому что они объясняют политику Алексея, который очень ловко воспользовался недовольством графа Сен-Жиля и сделал его союзником против Боэмунда.

После поражения Кербоги эмир, удерживавший цитадель Антиохии, решил капитулировать и попросил у осаждающих знамя, чтобы водрузить его на укреплениях в знак покорности. Ему дали знамя графа Тулузского; но солдаты Боэмунда отобрали его, чтобы заменить знаменем своего вождя. Потом Боэмунд попытался вернуть себе ту часть города, которую Раймунд и его провансальцы защищали во время осады[905]. Поведение Боэмунда резко не понравилось очень многим крестоносцам, поэтому, когда на совете стали обсуждать дальнейшие действия после взятия Антиохии, между участниками собрания обнаружились такие разногласия, что дальнейшую дискуссию пришлось перенести на ноябрь. Однако, прежде чем разойтись, они решили написать Алексею, чтобы предложить ему принять город при условии, что он выкажет готовность выполнять свои обязательства. Отвезти это письмо в Константинополь было поручено Гуго Младшему и Балдуину Монсскому. В Малой Азии на это посольство напали турки; один из послов, Балдуин Монсский, исчез; что касается Гуго, он в итоге добрался до Константинополя, откуда вернулся во Францию[906].

Таким образом, из всего вышеописанного видно, что до тех пор договор, заключенный между Алексеем и крестоносцами, соблюдали обе стороны. Отъезд Татикия мог вызвать легкое охлаждение, но до разрыва было далеко. В опровержение этого мнения можно было бы сослаться на одно место из письма крестоносцев папе, датированного 11 сентября 1098 г., — вот что говорится там об Алексее: «Tu vero nos filios per omnia tibi obedientes, pater piissime, debes separare ab iniusto imperatore, qui multa bona promisit nobis, sed minime fecit. Omnia enim mala et impedimenta quaecumque facere potuit nobis fecit» [Ты же должен ограждать нас, своих сыновей, во всем тебе повинующихся, от неправедного императора, который понаобещал нам много всякого, но сделал-то очень мало. Зато все беды и помехи, которые мог нам причинить, — он причинил (лат.)][907]. Но эта фраза есть только в рукописи, которую видел Балюз, а во всех рукописях Фульхерия Шартрского, включающих это письмо, ее нет[908]. Более старая версия этого письма крестоносцев сохранилась в Лауренцианской библиотеке[909]; она довольно неполна, но данной фразы в ней нет. Следовательно, эту фразу допустимо считать интерполяцией. В таком случае у нас нет ни одного документа, позволяющего утверждать, что до приезда Гуго де Вермандуа в Константинополь существовал разлад между Алексеем и крестоносцами.

Вероятно, послание, которое привез граф Вермандуа, вызвало у Алексея сильное недовольство. После того как василевс услышал, что город пообещали Боэмунду, он едва ли сохранял особые иллюзии насчет судьбы, уготованной Антиохии. Слишком хорошо зная своего противника, чтобы верить, что тот любезно вернет город, Алексей должен был сразу осознать бесполезность всего, что сделал для крестоносцев. Расходы, понесенные на их содержание в Константинополе и Никее, богатые дары, которые он им преподнес, экспедиция, которую он только что предпринял, — он понял, что все это не даст ему ничего, и тем не менее он доселе, со своей стороны, выполнял все принятые обязательства. Именно с этим недовольством и надо связывать перемену в поведении василевса, отразившуюся в его письме визирю египетского халифа и в сближении с графом Тулузским.

Раймунд Ажильский[910] рассказывает, что после битвы при Аскалоне крестоносцы захватили письмо Алексея к аль-Афдалю[911], визирю халифа аль-Мустали. Согласно этому автору, в результате получения данного письма послов латинян, отправленных к халифу, держали в Египте год в плену. В самом факте нет ничего невозможного. Алексей поддерживал с Египтом довольно хорошие отношения[912], и было бы неудивительно, если бы ему пришла мысль о союзе с халифом. Крестоносцы, вступив в Малую Азию, тоже вошли в контакт с аль-Афдалем[913]. Египетское посольство[914] приехало в лагерь латинян во время осады Антиохии и по возвращении взяло с собой латинских послов; их якобы и бросили в тюрьму, когда пришло письмо Алексея. Риан полагал, что Алексей написал это письмо от страха, вернувшись из Филомелия. Он исходил из того, что в августе-сентябре аль-Афдаль уже обходился с послами как с пленниками[915]; это не вполне доказано. Из «Истории священной войны» ясно следует, что аль-Афдаль бросил посланцев в тюрьму, только узнав, что христианская армия под Антиохией оказалась в опасном положении. Именно весть о плачевном состоянии армии латинян побудила аль-Афдаля сбросить маску и прервать переговоры с крестоносцами[916]. Получение письма от Алексея укрепило его в сознании своей правоты, и, возможно, после этого он удерживал послов в плену дольше. Но версия анонимного автора «Истории», использовавшего для своего труда утраченный источник, наводит нас на мысль, что письмо Алексея не было причиной пленения латинских послов, и позволяет объяснить отправку послания, о котором говорит Раймунд Ажильский, гневом, который у василевса вызвали приезд графа Вермандуа и привезенные им вести.

Думаю, к тому же периоду надо отнести и возникновение связей между Алексеем и графом Тулузским, которых объединила общая ненависть к Боэмунду[917]. В самом деле, удивительно, что во всех спорах, какие шли в ноябре 1098 г. о власти над Антиохией, граф Тулузский, который до тех пор был с Алексеем в очень плохих отношениях, поскольку едва ли не единственный отказался приносить ему клятву верности, вдруг стал самым пылким защитником прав василевса. Эта внезапная перемена объясняется соглашением, которое заключили меж собой Алексей и Раймунд. Впервые этот союз дал о себе знать на совещаниях, которые проводились в Антиохии в ноябре 1098 г. Ни один текст не позволяет утверждать, что связи между василевсом и Сен-Жилем существовали уже тогда. Однако мы можем предполагать, что, по всей вероятности, к тому времени между ними уже прошли переговоры, ведь в первые месяцы 1099 г. Комнин был в достаточно хороших отношениях с Раймундом, чтобы потребовать и добиться уступки определенного количества крепостей. Это следует из событий, которые произошли в Лаодикее и окрестностях в период между взятием Антиохии и выступлением крестоносцев на Иерусалим. Установить хронологию этих событий очень трудно. Риан и Куглер[918] уже попытались пролить свет на этот очень темный вопрос, и первому забрезжила истина, но он совершил несколько ошибок, а второй учел не все свидетельства.

Анна Комнина[919] сообщает, что, неизвестно когда, отец написал Раймунду, чтобы тот уступил ему Лаодикею, Мараклею и Валанию. Первую крепость следовало передать греческому чиновнику Андронику Цинцилуку, две остальных — солдатам Евмафия Филокала, дуки Кипра. Вскоре после передачи этих крепостей Раймунд якобы взял Тортосу. Сведения Анны о взятии этого города совпадают с теми, какие приводят другие источники, но в них идет речь о втором завоевании Тортосы — в 1102 г.

Вся часть «Алексиады», посвященная второстепенным событиям крестового похода, очень трудна для комментирования, как отметил Риан[920], потому что Анна, вместо того чтобы следовать хронологическому порядку, предпочитает группировать события вокруг каждого из главных персонажей, не обращая внимания на последовательность во времени. Если предположить, что она следовала хронологическому порядку, то события, о которых мы только что вспомнили, произошли после взятия Иерусалима крестоносцами и до поездки Раймунда в Константинополь, то есть между сентябрем 1099 г., когда крестоносцы вернулись из Иерусалима в Лаодикею, и июнем 1100 г., датой отъезда Раймунда в Константинополь. Но такая хронология явно противоречит хронологии других источников, помещающих те же факты в отрезок времени между взятием Антиохии и выступлением крестоносцев на Иерусалим. Действительно, Боэмунд осадил Лаодикею летом 1099 г., и с тех пор город был в руках греков. Попытаемся уточнить дату, когда города, упомянутые в «Алексиаде», попали в руки крестоносцев, чтобы получить возможность датировать письмо Алексея Раймунду.

Как объяснить, что о взятии Тортосы, случившемся в 1102 г., речь зашла здесь? На мой взгляд, Анна относит к первому завоеванию Тортосы солдатами Раймунда в первые дни февраля 1099 г.[922] подробности второго взятия этого города тем же Раймундом в 1102 г. От Раймунда Ажильского[923] и автора «Деяний» мы знаем, что после взятия Мааррат-ан-Нумана граф Тулузский начал с 13 января[924] приближаться к побережью и что Тортосу без борьбы заняли Раймунд Пеле и Раймунд Тюреннский, вначале февраля. На этот факт Анна и хотела намекнуть; но она привела в связи с этим подробности боя, который Раймунду пришлось выдержать в 1102 г. с эмирами Дукаком и Джанахом ад-Даулой.

Мараклея[925] была взята в тот же период по договоренности жившего там эмира с крестоносцами. Что касается Валании[926], ее латиняне заняли во время осады Антиохии. Таким образом, с начала февраля 1099 г. Тортоса, Валания и Мараклея были в руках крестоносцев.

С Лаодикеей вопрос сложнее. Согласно Анне, в то время город принадлежал Раймунду. Ее рассказ подтверждает Альберт Ахенский[927]. Согласно этому автору, когда Балдуин и Танкред находились в Тарсе и в Мамистре (то есть в августе-октябре 1097 г.), у сирийских берегов появился Гинемер, вассал графов Булонских. Потом он якобы подошел к Лаодикее и отобрал ее у турок. Риан[928] полагал, что он отнял город у греков; но то место в тексте Рауля Канского[929], на которое опирается Риан, относится к последующим событиям, так же как и рассказ «Алексиады»[930]. Альберт Ахенский определенно говорит, что город был отобран у турок, и его свидетельство подтверждается одним местом из автобиографии Усамы ибн Мункыза, сообщающего, что около 1085 г. Лаодикеей управлял Изз ад-Дин Абу-ль-Асакир-султан от имени Мункызита Насра[931]. Атака Гинемера, видимо, имела место в августе 1097 г., и, возможно, ее надо отождествлять с соответствующим военным действием, которое упомянул Камаль ад-Дин[932] за 8 рамадана 490 г. (19 августа 1097 г.). Гинемер якобы после осады Антиохии преподнес город графу Тулузскому, который вернул его Алексею, выступая на Иерусалим[933].

С другой стороны, Ордерик Виталий[934] и Вильгельм Мальмсберийский[935] сообщают, что Лаодикею взяли Эдгар Этелинг[936] и Роберт Годвинсон с многочисленным отрядом английских авантюристов и отдали под охрану Роберту Нормандскому. Последний, выступая на Иерусалим, якобы оставил англичан в городе; после их ухода жители сдали город греку Равендину. Город, видимо, был взят позже 5 марта 1098 г.[937], когда, судя по письму луккского духовенства всем верующим, в порт Святой Симеон прибыл английский флот. Рассказ Ордерика подтверждает Рауль Канский[938]. Последний рассказывает, что Роберт собирался отдохнуть в Лаодикее и покинул крепость, чтобы вернуться в армию, только под угрозой церковного осуждения. По словам Рауля, англичане якобы действовали от имени Алексея[939]; эту версию косвенно подтверждает Альберт Ахенский, согласно которому Гинемер якобы был взят в плен греками.

По словам Гвиберта Ножанского[940], рассказ которого мне кажется более правдоподобным, Роберт оставался в Лаодикее очень недолго и был изгнан жителями за бесчинства. Риан[941] отнес пребывание Роберта в Лаодикее к более позднему времени, чем осаду и взятие Антиохии; но судя по месту, какое рассказ об этом событии занимает в труде Рауля Канского, нормандский князь там находился во время осады, а не после нее.

Что же, примирить все эти свидетельства невозможно? Я так не думаю, и даже противоречия, какие встречаются у Альберта Ахенского, объяснимы. Согласие между Анной Комниной и Альбертом Ахенским, которые оба говорят, что Раймунд отдал Лаодикею грекам, поражает. С другой стороны, ни на один из остальных рассказов целиком положиться нельзя, потому что каждый из них содержит лишь неполную версию событий. Ничто не мешает допустить, что Гинемер взял город в 1097 г.; потом, весной 1098 г., англичане, действуя от имени императора, как, несомненно, должны были действовать и остальные крестоносцы, отняли город у Гинемера; постоянно подвергаясь нападениям соседей[942], они призвали Роберта Нормандского, который вскоре был изгнан за бесчинства; должно быть, он ушел ранее взятия Антиохии, коль скоро к тому моменту вокруг осажденной крепости собрались все вожди. Когда Антиохия была взята, жители Лаодикеи, чтобы защититься от нападений соседей, о которых говорит Рауль Канский, летом 1098 г. призвали Раймунда.

Из того, что мы только что сказали, следует, что в феврале 1099 г. Раймунд мог вернуть Лаодикею Алексею, поскольку был хозяином города, и мог воспользоваться своим влиянием, чтобы добиться от вождей крестового похода возвращения остальных городов, упомянутых Анной. Риан[943] датировал письмо Алексея январем 1099 г.; эта датировка неприемлема, потому что три города, указанные Анной, были взяты только в начале февраля 1099 г. В первые дни марта Алексей вполне мог узнать о завоеваниях Раймунда; видимо, тогда он и написал письмо, которое, возможно, тайно привезли Раймунду вместе с письмом, которое 10 апреля 1099 г. получили крестоносцы[944]. Алексей, видимо, прилагал усилия, чтобы быть в курсе дел и поступков крестоносцев, и можно допустить, что двух месяцев и нескольких дней хватило, чтобы судно привезло в Константинополь весть о завоеваниях Раймунда и вернулось с ответом василевса. Впрочем, это вопрос маловажный. Любопытно отметить, что в первые месяцы 1099 г., до выступления крестоносцев на Иерусалим, Алексей находился с Раймундом в таких отношениях, что мог попросить графа Тулузского вернуть ему бывшие византийские владения и что Раймунд уступил просьбам императора. Из этого факта следует, что связи между Алексеем и Раймундом, конечно, возникли раньше, ведь Алексей ни в коем случае не мог и даже не помыслил бы просить графа Тулузского об этой услуге, если бы оба оставались в таких отношениях, как перед выступлением крестоносцев на Никею. Этот факт, если его сопоставить с переменой в поведении Раймунда в ноябре 1098 г., позволяет допустить, что новые отношения между Алексеем и графом завязались летом того же года — очень возможно, что в результате получения письма крестоносцев, которое привез Гуго де Вермандуа.

Таким образом, граф Тулузский в результате соперничества с Боэмундом сблизился с Алексеем, права которого энергично отстаивал на собрании совета крестоносцев в Антиохии в ноябре 1098 г. Согласия достичь не удалось, и выступление на Иерусалим было отложено. По рассказу Раймунда Ажильского ясно видно, насколько религиозность была чужда дискуссиям вождей и насколько, напротив, она была жива у простых людей, всей душой желавших идти освобождать Гроб Господень[945]. Мне незачем рассказывать в подробностях о событиях зимы 1098–1099 г.: как взятие Мааррат-ан-Нумана (11 декабря 1098 г.) привело только к усилению трений меж Боэмундом и Раймундом[946], как в Ругии была сделана и не удалась последняя попытка примирить их[947]. Раймунд выказал больше бескорыстия, чем Боэмунд, и предложил отложить вопрос с Антиохией, чтобы не задерживать крестовый поход. Но его предложение мало понравилась вождям. Народ, выведенный из терпения всеми этими проволочками и бесплодными дискуссиями, решил уничтожить причину, по которой вопрос власти над Мааррат-ан-Нуманом стал трудным, и принялся рушить стены этого города. Наконец, уступив настояниям крестоносцев, Раймунд, единственный из вождей, выступил с основными силами армии[948] и осадил Арку. В апреле 1099 г. к нему присоединились Готфрид Бульонский и Роберт Фландрский[949]. Именно тогда, приблизительно на Пасху (10 апреля), до крестоносцев дошло письмо Алексея — ответ на послание Гуго де Вермандуа.

Об этом письме нам известно только от Раймунда Ажильского[950] и Вильгельма Тирского[951], причем второй просто пересказывает первого. Как отметил Риан[952], молчание остальных хронистов следует объяснять их замешательством: они не знали, как оправдывать реакцию крестоносцев. Раймунд Ажильский говорит, что совет разошелся во мнениях о том, как отнестись к этому письму. Алексей обещал подойти к Иванову дню, выражая готовность выполнить свои обязательства, если ему вернут Антиохию. Часть крестоносцев поддержала графа Тулузского, который пытался добиться, чтобы предложения василевса были приняты, и соблазнял латинян преимуществами, какие они получат от союза с Комнином. Однако большинство решило не ждать василевса. Мы не знаем, был ли отправлен письменный ответ на письмо Алексея.

Таким образом, именно крестоносцы пренебрегли обязательствами, которые приняли по отношению к императору, так как ничто не позволяет нам полагать, чтобы у Алексея не было намерений выполнять свои. Власть над Антиохией была слишком важна, чтобы можно было предположить, что император не собирался приехать, как обещал. Итак, мы видим, что Комнин сохранил верность заключенному договору. Первый раз он вышел в 1098 г., чтобы присоединиться к крестоносцам с армией подкрепления; если он не довел свой замысел до конца, вина за это лежала не на нем, а на Стефане Блуаском и других беглецах. Лучше разобравшись в событиях, император вновь проявил готовность выступить; но непорядочность крестоносцев, которые отказались ждать его два месяца, хотя только что потратили шесть на бесплодные споры, сделала эти намерения василевса ненужными. Впрочем, в результате этих событий Алексей не разорвал отношения с крестоносцами полностью. Разрыв произошел только с Боэмундом, который вопреки всем обещаниям обосновался в Антиохии и тем самым стал врагом империи. Атаки на греческие владения, какие сразу же устроил новый князь, должны были почти немедленно привести к войне между империей и Антиохийским княжеством.

В то время как Алексей был поглощен переговорами, о которых мы только что рассказали, ему пришлось защищать империю от нападений новых крестоносцев. В 1099 г.[953] на Святую землю отплыл пизанский флот под командованием Даимберта, архиепископа Пизы. Столь же разнузданные, как и сухопутные крестоносцы, моряки этого флота атаковали и разграбили острова Лефкаду, Кефалинию, Корфу и Закинф. Анна Комнина, должно быть, преувеличивая, оценила численность их кораблей в девятьсот. Алексей направил против них Татикия, недавно вернувшегося из Антиохии[954]. Дочь василевса в связи с этим дает описание греческих кораблей. На носу каждого корабля вздымалась голова свирепого животного, через открытую пасть которого выходила труба, предназначенная для метания греческого огня; одного вида такого чудовища, — простодушно добавляет Анна, — достаточно, чтобы устрашить врага.

Татикий и Ландульф приняли командование над экспедицией, которая, отчалив из Константинополя в апреле[955], взяла курс на Самос, где обнаружила, что пизанцы здесь уже прошли. Греческий флот бросился в погоню за пизанским и снова упустил его у Коса; в конечном счете он настиг пизанцев между Родосом и Патарой[956]. Шторм прервал бой, едва только тот завязался, и разметал оба флота. Пизанцы попытались высадиться на Кипре, но были с потерями отброшены Евмафием Филокалом. Флот, пришедший из Константинополя, соединился с кипрским; пизанцам, несомненно, удалось достичь берегов Сирии, потому что источники не упоминают больше ни одного боя. Согласно Анне, после этого Вутумиту было поручено вступить в переговоры с Боэмундом; вероятно, он следовал инструкциям, данным при выходе флота, а значит, прежде чем Алексей узнал об ответе крестоносцев на свое письмо. Вутумит не добился успеха и был изгнан Боэмундом, обвинившим его в шпионаже и желании поджечь его корабли. Похоже, он вернулся на Кипр к моменту[957], когда стало известно о провале переговоров с вождями крестового похода. После того как флот повернул обратно к Константинополю, страшный шторм уничтожил его большую часть[958].

Прибытие пизанских кораблей дало Боэмунду возможность напасть на Лаодикею, которую он хотел отобрать у греков. Именно тогда начались враждебные действия. Боэмунд осадил город летом 1099 г. Участие флота было необходимо для блокады порта, так как в противном случае город, получая снабжение с Кипра при помощи тамошнего флота, мог бы держаться очень долго. Возвращаясь из Иерусалима в сентябре 1099 г., крестоносцы застали Боэмунда занятым осадой[959] Лаодикеи — осадой, вызвавшей новый конфликт между ним и Раймундом.