Глава третья

Мать Агаты ворчала постоянно. Ворчала, когда готовила обед, когда прибиралась, когда смотрела телевизор. Даже во сне порой издавала звук похожий на ворчание. Недовольство Зинаиды Петровны вызывало всё, на что падал её взгляд. Она бубнила, бубнила себе под нос без устали, а глаза всегда оставались бесстрастными, блёклыми, как будто у старой куклы. Да и сама она была блёклая и какая-то безжизненная.

Зинаида Петровна передвигалась по дому, шаркая тапками, сгорбившись точно старуха. В свои пятьдесят три она выглядела лет на восемьдесят.

– Все они зубки точат… соседи шушукаются и подслушивают… думают, я не знаю, что они подслушивают… меня не проведёшь… ушами прилипли к стенкам и подслушивают, подслушивают… в аду им всем гореть… будут знать, как на меня зубки точить…

Агата сидела в своей комнате за письменным столом, над которым висел плакат её любимой группы «Канцлер Ги», и рисовала в тетрадке валькирию с мечом. Она слышала монотонный голос матери, доносящийся из коридора, но старалась не обращать на него внимания. Он звучал для неё как привычный фон вроде тиканья часов или шума с улицы.

Она и на саму мать редко обращала внимание – так, бродит какая-то тень по квартире. Перестанет бродить, исчезнет и ничего не изменится. Даже, пожалуй, лучше станет. Это раньше Агата ненавидела мать, и на то были веские причины, а теперь… Простила? Если прощением можно считать отсутствие ненависти к ней, без малейшего намёка на тёплые чувства, то да, простила. Агата с матерью почти не разговаривала. Да и о чём с ней говорить? На любое слово Зинаида Петровна неизменно отвечала обвинительным ворчанием.

Агата заштриховала лезвие меча в руке валькирии. Неплохой получался рисунок. Она задумалась: чего-то явно не хватает. Глаза сделать выразительней? Пожалуй. Грифель карандаша снова коснулся бумаги.

Дверь распахнулась. Зинаида Петровна, по обыкновению растрёпанная, неопрятная, в выцветшем халате, в комнату дочери входить не стала. Стояла за порожком и бубнила, на тон повысив голос. Это был один из тех самых случаев, когда ей взбредало в голову, что ворчать интересней, когда есть слушатель.

– В подъезде опять наблевали… и лампочки выкрутили… это всё соседи… был бы Колюнечка жив, он бы всем показал, где раки зимуют… они твари все его боялись…

Что угодно, но только не про Колюню! Агата швырнула на тетрадку карандаш, вышла из-за стола, проследовала к двери и резко захлопнула её перед самым носом матери.

– Не нужно было её рожать… все говорили: не рожай… а я родила, – ещё на тон повысила голос Зинаида Петровна. До этого её ворчание было рассеянным, но теперь оно нашло цель. Мишень – дочь. – Выросла корова такая и теперь зубки точит… и не работает нигде и не учится… сидит на моей шее… всю мою пенсию прожирает гадина…

Это была старая песня. Старая и лживая. На шее матери Агата не сидела. Как только получила паспорт, пошла работать. Минувшим летом и осенью трудилась на овощной базе, умудрялась делать по две нормы в день. А в начале декабря устроилась кладовщицей на мебельную фабрику. Мать врала. Она всегда врала.

Агата вернулась к рисунку. Нервными штрихами закрасила волосы валькирии. Грифель сломался. В ход пошёл вынутый из ящика стола перочинный ножик. Агата точила карандаш с остервенением, ведь мать, которая и не думала отходить от двери, снова талдычила о Колюне:

– …Он бы сделал из этой коровы человека… его все уважали… а Агатка, дрянь такая, ненавидела моего Колюнечку… сгубила моего милёночка… она всегда на него зубки точила… уж я-то знаю… уж я-то всё помню…

Лезвие ножа, срезав крупную стружку, полоснуло по пальцу. Агата несколько секунд глядела на ранку, а потом злобно скривилась и измазала кровью меч валькирии. Вот теперь рисунок стал просто отличный!

– …уж я-то всё помню… ничего не забываю…

Агата тоже ничего не забывала. Особенно то, что касалось Колюни. Она этого урода до сих пор видела в ночных кошмарах.

Ей было тринадцать, когда мать, тогда ещё симпатичная ухоженная женщина, отыскала себе очередного любовника. «Ничего так мужик, – говорили о нём соседи. – Жаль только, что пьющий».

Агата не могла припомнить дня, когда бы он ни выпивал, но никогда не видела его сильно пьяным. У него был какой-то талант держаться на стадии «поддатый», и не срываться в крутое пике. Мать души в нём не чаяла, а Агата относилась к нему со сдержанной симпатией – ненависть и страх пришли много позже.

Ей нравилось, что весельчак и балагур Колюня – крупный, улыбчивый, с пышной шевелюрой и щедрый на мимику мужчина – постоянно дарил ей подарки: то пачку печенья, то конфеты, то пакетик с чипсами. В сравнении с прошлыми любовниками матери, этот был вполне себе ничего. Даже постоянный запах алкоголя не раздражал. А ещё он настоял, чтобы Агата называла его Колюней. Вот так вот, запросто, и к чёрту огромную разницу в возрасте.

Через месяц после знакомства с Зинаидой, он переехал в их двухкомнатную квартиру, а ещё через полгода они сыграли свадьбу. Агата хорошо помнила, как Колюня отплясывал на свадьбе – красный от алкоголя и весёлого задора, расслабленный до предела. Рубаха – парень. Сорок пять лет, а энергии как у молодого. Когда некоторые гости уже на ногах не могли стоять от выпитого, он всё ещё был бодр и полон сил, хотя залил в себя немало водки.

– Ну что, Агатка, мы теперь настоящая семья! – махнув очередную рюмку, сказал он.

– Я рада, Колюня.

На самом деле особой радости она не испытывала. Ну, женился он на матери, и что? Ничего же не изменится. В телесериалах, которые так обожала мать, частенько звучали фразы: «Мы одна семья!» или «Главное – это семья!» и действительно казалось, что семья это что-то надёжное, как крепость, которую не разрушить, то у чего есть интересное прошлое и стабильное будущее. В сериалах. Где люди постоянно обнимались и плакали от счастья. А что в жизни? Весёлый Колюня, слегка блаженная мать, которой до Агаты и раньше всегда было мало дела, и она, не слишком общительная девочка. Ненадёжная какая-то семейка, временная. Скоро начнутся проблемы, ругань. Так ведь всегда бывает. И строить иллюзии на этот счёт Агата не собиралась.

А мать была счастлива. Она всё делала, чтобы угодить Колюне. Ботинки ему чистила, готовила только то, что он любил, постоянно покупала ему всякие мелочи, вроде бритвенных принадлежностей, одеколона, красивых зажигалок. Эти мелочи она дарила ему с каким-то лукавым пафосом, который в скором времени начал Агату раздражать: «А ну-ка, Колюнечка, догадайся, что я тебе сегодня купила?» Будто бы прятала за спиной не очередной бритвенный станок или дешёвый флакон одеколона, а золотой слиток. При этом, не понимая, насколько глупо выглядит. Но Колюня ей всегда подыгрывал – делал вид, что безумно рад.

Ужинали теперь вместе, и на столе неизменно стояла бутылка водки. Мать сама наливала Колюне в рюмку, а когда он произносил очередной банальный тост, поднималась со стула и стояла с торжественным видом. А потом садилась и с умилением следила, как он закусывает. Его тарелка и наполовину не успевала опустеть, а она уже подкладывала ему ещё. На дочку даже внимания не обращала. Зато обращал Колюня – то подмигнёт, то наградит сальной улыбкой.

Утром он всегда был помятый, мрачный, сам на себя не похожий. Едва проснувшись, Колюня сразу же брёл на кухню, выпивал рюмку водки, разбивал в стакан три яйца, добавлял чёрный перец, соль и проглатывал этот коктейль с жадностью. А потом уже и обычную воду хлебал как лошадь. Похмелившись, он преображался: а вот и я, всеми любимый весельчак Колюня! К работе готов!

Работал он грузчиком на производстве по изготовлению одноразовой посуды. Постоянно таскал домой пластмассовые стаканчики, тарелки, вилки, ложки. Говорил, что в хозяйстве всё пригодится. А мать его за это не уставала нахваливать: «Как же мне с тобой повезло, Колюнечка! Настоящий хозяин!»

На самом же деле, хозяин он был никакой. По дому вообще ничего не делал. Устранить течь в кране? Отнести грязную посуду в раковину? Поменять перегоревшую лампочку? Ну нет, это всё не для него. Агата с каждым днём всё больше убеждалась: этому лентяю скорее была нужна служанка, а не жена. А мать ничего не желала замечать, ей нравилось жить в мире иллюзий.

Он по-прежнему покупал Агате конфеты, чипсы, шоколадки. А однажды подарил настоящие духи. Колюня тогда по обыкновению подмигнул и произнёс заговорщицки: «Только матери не рассказывай, хорошо? А учует запах, скажи, подружка дала подушиться. Хочу, чтобы ты хорошо пахла».

Агата была не настолько глупой и наивной, чтобы после его слов и такого подарка не насторожиться. Духи она взяла, но лишь затем, чтобы потом всучить флакон матери: «Вот, нашла в подъезде на подоконнике». Колюня при этом присутствовал, и Агата с некоторым злорадством заметила на его лице растерянность. Мать же заставила духи выбросить: «Мы не подбираем всякую гадость. Мы что, нищие, чтобы подбирать? Правда, Колюнечка?»

Он всё больше и больше раздражал Агату. Но больше всего злило то, что отчим взял привычку разгуливать по квартире в одних трусах.

«Скажи ему, пускай штаны наденет!» – не единожды говорила она матери. А та лишь отмахивалась: «Дурёха! Он же теперь папка твой. Пускай ходит, как хочет. И прекрати постоянно ныть!»

Агата всё реже выходила из своей комнаты. Школа, комната, краски, карандаши – вот и весь быт. Колюня теперь не просил у матери приготовить то-то, или сбегать в магазин и купить бутылочку пива, а требовал. Мать с радостью готовила, бегала, покупала и продолжала хвастаться соседям, какой у неё Колюнечка замечательный.

Однажды, когда мать работала в ночную смену, Колюня, как обычно, не удосужившись надеть штаны, зашёл в комнату Агаты.

– Чем занимаешься?

Глупейший вопрос, учитывая, что он прекрасно видел, что падчерица лежала на кровати и читала.

– Ничем, – буркнула Агата, напряжённо глядя на него поверх книги. Она чуяла запах алкоголя и одеколона.

Колюня, улыбаясь, подошёл к столу, на котором лежали рисунки.

– А ты настоящая художница, – похвалил он. – Ты скажи, может тебе краски новые купить?

– Не нужно.

Он повернулся на месте, осматривая комнату. Вид у него был рассеянный, но Агата подумала, что рассеянность эта – притворство. Как бы невзначай, он приспустил трусы и принялся чесать пах.

– Уйди! – задыхаясь от смущения и злости, выкрикнула Агата. – Уйди из комнаты!

– Да ты что? Ты что, доча? – с недоумением он захлопал глазами. – Я что, чем-то напугал тебя?

– Уйди!

– Да ты не бойся, я же твой папка! Я не обижу тебя!

– Пожалуйста, Колюня, уйди!

– Ладно, ладно, ухожу, – обиженно сказал он. – Не понимаю, и чего ты так испугалась?

Когда Колюня вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, Агату затрясло. На глаза навернулись слёзы. Ей было страшно. Она слышала, как отчим громыхает на кухне посудой, слышала его обиженный голос: «А что я такого сделал? Просто зашёл. Поговорить хотел. А она испугалась чего-то…»

Матери Агата ничего не рассказала – всё равно не поверит и как обычно отмахнётся. Да и какие подобрать слова, чтобы рассказать такое? Оставалось надеяться, что Колюня сам прошлым вечером испугался её реакции. А если он всё же надумает ещё раз приспустить перед ней трусы, она будет орать во всю глотку, пока всех соседей не переполошит.

Тем же днём Агата вытащила из-под ванной деревянный ящик с различным металлическим хламом, отыскала ржавую щеколду, почистила её и прикрепила к двери. Хоть какая-то защита. Отвёртку, которой заворачивала шурупы, положила под подушку. Хоть какое-то оружие.

Вечером на большом листе ватмана Агата нарисовала Тиранозавра. Вот просто невыносимо захотелось нарисовать именно доисторического монстра, который однажды сильно впечатлил её в фильме «Парк Юрского периода». В ход пошли краски, фломастеры, чёрная тушь. Древнее чудовище вышло впечатляющим. Огромные зубы, когти, злобные глаза. Передние лапы получились больше, чем положено, но это ничего, так даже лучше. На фоне Тиранозавра Агата нарисовала горы, за острыми гребнями которых алел закат.

Рисунок Агата прикрепила кнопками к стене.

– Теперь ты мой друг, – сказала она Тиранозавру. – Будешь защищать меня?

Сказала и вздохнула с сожалением: вот до чего дошла, вслух просит защиты у нарисованного монстра. Глупо и печально.

Колюню с работы уволили. Попался на глаза начальству, когда перекидывал через забор коробку с одноразовой посудой. Не по статье уволили, пожалели. Теперь он целыми днями торчал дома. Новую работу искать не пытался. «Ничего, Колюнечка, ничего, – говорила мать. – Отдохни пока. Я неплохо зарабатываю, бедствовать не будем».

Он больше не был прежним весельчаком. Рубаха-парень – сгинул. Агата постоянно натыкалась на его голодный взгляд. Именно голодный. Он смотрел на неё как хищник на жертву. И порой даже облизывался. А ещё Агате даже в школе, на улице, в автобусе мерещился специфичный запах алкоголя. Запах, который потом всегда у неё будет ассоциироваться с Колюней.

Когда матери не было дома, и Агата выходила из комнаты в туалет или на кухню, отчим появлялся тут же.

– А может, вместе чайку попьём? – предлагал он заискивающе. – По-семейному, а? Или просто поговорим? Не хочешь? Жаль. Ты такая пухленькая. Моя сестрёнка тоже была пухленькая. Я тебе не рассказывал? Хочешь, расскажу?

Как правило, на все его слова Агата отвечала молчанием. Однажды он не сдержался, прижал её к стене и, выдыхая ей в лицо перегаром, принялся судорожно тискать её за грудь.

– Ты как моя сестрёнка! Пухленькая! Совсем как моя сестрёночка!..

Агата кричала, отпихивая его. Он попытался зажать ей рот ладонью, но она изловчилась и вцепилась в ладонь зубами.

Отчим злобно зашипел, отпрянул. Агата оцепенела от страха, крик застрял в горле. Она и представить не могла, что у человека может быть такое уродливое лицо. Словно прятавшееся внутри Колюни чудовище, проявилось, сбросило маску.

Сунув укушенную ладонь подмышку, он смерил Агату мрачным взглядом.

– И что? Я ничего плохого не сделал. Я к тебе со всей душой, а ты кусаться? Вот я матери твоей всё расскажу! Не хотел бы рассказывать, но, видимо, придётся.

Его глаза забегали, как у сумасшедшего. Он сгорбился и побрёл на кухню.

– Видимо придётся рассказать…

Агата опомнилась, бросилась к себе в комнату, закрыла дверь на щеколду. «Вот я твоей матери всё расскажу!» – звучал в голове голос Колюни. К страху добавилась жуткая обида. На глаза навернулись слёзы, но Агата поглядела на Тиранозавра и заставила себя не плакать. Почти час она стояла, прислонившись спиной к двери. Из кухни доносилось бормотание отчима: «…Я ведь к ней со всей душой… Что с ней не так, а?.. Не нужно, не нужно мне быть таким добрым… Все моей добротой пользуются и злом отвечают…»

Агата свернулась на кровати калачиком, закрыла глаза и представила, как Тиранозавр раздирает Колюню на части. Яркая картинка нарисовалась в голове, реалистичная. В воображении отчим верещал от ужаса и боли.

Время перевалило за полночь. Агата провалилась в тяжёлый сон. Проснулась в холодном поту. Снова заснула. Так и прошла ночь.

А утром, когда мать вернулась со смены, Агата вскочила с кровати, выбежала из комнаты и выпалила на одном дыхании:

– Он облапал меня! Твой Колюня меня вчера облапал! Он извращенец, я его ненавижу, ненавижу!..

– Что ты такое несёшь? – опешила мать.

– Он вчера прижал меня к стенке!.. Схватил за грудь!.. Не в первый раз!..

Лицо матери покрылось алыми пятнами. Задыхаясь от гнева, она влепила дочери пощёчину.

– Заткнись, заткнись, мелкая дрянь! – Зинаида Петровна топнула ногой. Её голос был истеричный, визгливый: – Ещё такое услышу, удавлю собственными руками! Ты всегда его ненавидела!

Прижав ладонь к пылающей щеке, Агата попятилась. Обида, которую она испытывала вчера вечером, казалось пустяком, в сравнении с той тяжёлой обидой, что чувствовала теперь. То, как поступила мать – это предательство! Такое не прощают!

В коридор вывалился похмельный отчим. Зинаида Петровна, так и не разув один сапог, бросилась к нему, обхватила, крепко прижала к себе.

– Колюнечка, что она такое говорит, а? Колюня, Колюнечка!..

– Ну-ну, – погладил он её по голове. – Не сердись на неё. К ней вчера вечером какой-то мальчик заходил и они, кажется, поругались. А потом с ней истерика случилась. Я пытался её успокоить, а она меня за руку укусила. Не ругай, Агатку. Это всё возраст переходный. Со мной тоже так было. Любовь первая и всё такое…

Агату затрясло. Она всем сердцем желала, чтобы и Колюня и мать сдохли. От переизбытка чувств даже затошнило.

– Ненавижу вас! – процедила она, после чего зашла в свою комнату и громко хлопнула дверью.

– Мелкая дрянь! – крикнула мать и зарыдала.

– Не сердись на неё, не сердись, – ласково повторял Колюня.

Агата не знала, что делать. Пойти в полицию и рассказать об отчиме извращенце? Рассказать всё? Стыдно до ужаса! Она просто сгорит от стыда, онемеет. Ей казалось, что потом об этом узнает весь город, вся страна, вся планета. Люди будут провожать её взглядами и шушукаться, а многие – насмехаться. А поверят ли ей вообще? Мать будет защищать Колюню отчаянно. А если поверят? Мать лишат родительских прав. Такое уже было в семье одной девочки из класса. Так что же делать? Что?

Терпеть. И учиться быть сильной.

С матерью она теперь не разговаривала, зато с Тиранозавром часто мысленно беседовала. Много времени проводила на улице, а дома из своей комнаты почти не выходила. У Агаты вошло в привычку перед сном рисовать в воображении сцену кровавой расправы: Тиранозавр убивал отчима, раздирал на сотню мелких кусочков, а потом пожирал его. Представляла это, и странным образом спокойно засыпала.

Когда матери не было дома, Колюня иногда подходил к комнате Агаты и подолгу стоял возле двери. В такие моменты она доставала из-под подушки отвёртку и сидела тихо-тихо, слыша его хрипловатое дыхание.

С того вечера, когда Агата укусила отчима, прошли три недели.

Мать была на смене. За окном шумел дождь. Время близилось к полуночи.

Агату разбудил грохот. Она вскрикнула, судорожно зашарила под подушкой, вынула отвёртку. Сердце колотилось, в животе пульсировал холод. Что случилось? Что?..

И тут она увидела…

Дверь была выбита. В темноте коридора стоял Колюня. В красном свете ночника его согбенная фигура выглядела более чем зловеще. Глаза поблёскивали, с подбородка свисала нить слюны.

Он стоял за порогом и молчал.

Сжимая в кулаке ручку отвёртки, Агата подумала, что нужно кричать. Во всю глотку. Но она даже вздохнуть не могла от страха. Лицо Колюни опять ей казалось мордой демона. Мордой, на которой застыла какая-то тупая осоловелая жестокость.

– Не сейчас, – произнёс отчим мертвенным голосом. – Не сегодня, пухленькая моя… Но скоро… Уже совсем скоро…

Он улыбнулся, вытер ладонью слюну с подбородка и ушёл, тихо повторяя:

– …Скоро… Уже совсем скоро…

Агата тяжело задышала. К горлу покатила тошнота, и её вырвало прямо на одеяло. Когда желудок успокоился, она уставилась на отвёртку в своей руке и подумала, что рано или поздно придётся воткнуть её в пузо Колюни. И плевать на последствия.

Ночник вдруг замигал.

На улице завыла автомобильная сигнализация.

Агате почудилось, что от рисунка с Тиранозавром отделилась и поползла по стене тень. Поползла в сторону дверного проёма. Почудилось ли?

Ночник мигал и мигал. Выла сирена. По металлическому карнизу барабанили капли дождя.

Агата вжалась в спинку кровати, судорожно подтянула к подбородку край одеяла. Ей хотелось спрятаться, раствориться.

А потом она услышала мощный звериный рёв, от которого задрожали стены. Источник звука был где-то рядом. В квартире! В лицо Агате дыхнуло тёплым, пахнущим сырым мясом, воздухом.

Рёв прекратился. Замолкла сирена. Ночник снова озарял комнату и часть коридора ровным красноватым светом.

Несколько, показавшихся ей вечностью минут, Агата напряжённо слушала, как шумит дождь за окном. Ожидала, что рёв повторится, но нет, не повторился. А был ли он вообще? Агата не могла сейчас поручиться за собственный рассудок. Но какое-то смутное чувство подсказывало ей, что в соседней комнате что-то произошло. Что-то ужасное. Ей этого хотелось. А ещё из головы не выходила тень, которая отделилась от рисунка.

Отчима не было слышно. Это странно. Обычно он покашливал, сопел, хоть как-то обнаруживал себя.

В соседней комнате что-то случилось! Эта мысль звучала в сознании всё настойчивей.

Агата откинула одеяло, встала с кровати, на цыпочках, затаив дыхание и крепко сжимая в кулаке отвёртку, подошла к дверному проёму. Заглянула в коридор. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Что теперь?

Решаться на следующий шаг.

Идти было страшно, но неизвестность тоже пугала. И Агата решилась – всё так же на цыпочках проследовала вдоль стены коридора, осторожно заглянула в комнату.

Отчим лежал на полу в луже мочи. Его глаза буквально вылезали из орбит, рот лихорадочно открывался и закрывался, как у рыбины, лицо было пунцового цвета. Он дышал порывисто, прижимая ладонь к груди в области сердца.

Агата, осмелев, зашла в комнату, уселась на стул. Колюня таращился на неё, силясь что-то сказать, но был не в состоянии произнести ни звуки. Время шло. Агата думала о том, что в мире всё-таки существует справедливость. Колюня умирал? Она не знала это наверняка. Но «скорую» вызывать точно не собиралась. Ей нравилось, что он сейчас такой жалкий, беспомощный. Ещё и обмочился. А какой ужас в глазах! Агата решила потом нарисовать его переполненные страхом глаза.

От лица Колюни отливала кровь, дыхание становилось всё слабее. Теперь у Агаты не осталось сомнений: он умирал. Она вяло подумала, что мать расстроится, и испытала злорадство: пускай расстраивается! Пускай волосы на себе рвёт! Это расплата за предательство.

Стрелки настенных часов показывали полночь.

Колюня дёрнулся и затих. Он не дышал, лицо было бледным, зрачки застыли. Умер? Агата выждала ещё минут пятнадцать, а потом пошла к телефону, вызывать «скорую». Но, прежде чем позвонить, она заглянула к себе в комнату, чтобы сказать Тиранозавру «спасибо».

Врач, недолго думая, сделал заключение: «Алкоголь. Инфаркт, Обычное дело».

Мать на похоронах визжала и рвала на себе волосы: «Колюня! Да на кого ж ты меня оставил?! Колюня, Колюнечка! Да как же это!..»

На следующий день после похорон Агата явилась на могилу отчима, расшатала и вытащила крест, после чего посыпала могильный холм и землю вокруг солью, чтобы и травинки не проросло, не единого цветочка. Крест выбросила в овраг за кладбищем.

Скоро, прочитав книгу «Сага о викингах», Агата нарисовала на листе ватмана грозного берсеркера. Рисунок занял место на стене рядом с Тиранозавром. Теперь у неё было два собеседника, а вернее, слушателя. Хотя древний монстр и Викинг являлись всего лишь рисунками, Агата всё же училась у них бесстрашию.

Она ожесточалась.

И во многом этому способствовала мать, которая перестала следить за собой, превращаясь в стервозное ворчливое существо, постоянно поминающее Колюню.

В шестнадцать лет Агата впервые подралась с мальчишкой. На школьной перемене он обозвал её жирной коровой. Она вызвала его на поединок, и после уроков, под радостное улюлюканье одноклассников, набила ему морду. Перед тем, как нанести первый удар, Агата подумала о Викинге. А дальше почти ничего не помнила. Пришла в себя, только когда обидчик завопил во всю глотку, прося пощады.

Со временем Агата перестала верить, что в ту дождливую ночь, когда умер Колюня, произошло что-то сверхъестественное. Звериный рёв? Тень, отделившаяся от рисунка? Всё это померещилось. Чудес ведь не бывает. А Тиранозавр и Викинг хоть и славные ребята, и им можно доверить свои мысли, но они всего лишь картинки на стене. Увы.

Загрузка...