36. Сеян

Хозяин виллы на берегу Сабатинского озера[184] ждал к себе единственного на сегодня гостя. Чтобы часы ожидания летели незаметно, изучал старинный пергамент, сидя у окна.

И окно, и кресло в комнате заслуживают отдельного описания. Домовладелец удобно расположился в деревянном солиуме[185], напоминавшем богатством отделки трон. Солиум не был мраморным, поскольку его хозяин не являлся главой государства или божеством. Кресло было всего лишь деревянным. Но отделка его была поистине императорской. Прямая, богато украшенная резьбой спинка возвышалась над головой сидящего. Змеящаяся чудесным рисунком диковинного растения резьба была отделана серебром, в котором багровыми пятнами расцветали крупные рубины. Массивные ручки, увенчанные разверстой пастью льва, крепкие подмостки, чтобы подняться, как на трон, вышитая золотой нитью подушка для сиденья. Это было почти царское место, а Элий Луций Сеян, хозяин кресла, виллы, окрестностей в округе Сабатинского озера, — почти императором.

Возможно, это «почти» раздражало обладателя. Возможно, именно по этой причине он окружал себя роскошью, почти немыслимой даже в Риме, хотя там она была привычной.

Окно, вернее широкий открытый проём в стене, заменяющий окно, выходил на озеро. Волны, плескаясь, замирали у самой подошвы стены. Еще два двустворчатых окна, но уже закрытых и равных по величине дверям, открывали великолепный вид на озеро. Из окон на противоположной стороне виднелись двор, полукруглый атриум с выступающей крышей, портик со сводами, выходящий в обширный двор.

Одеяние Сеяна, ожидающего гостя, было таким, как будто гражданин Рима собирался в город, надеясь блеснуть великолепием тканей и украшений. Лацерна[186], придерживаемая на плече и на груди застёжками из крупных сапфиров, обувь — высокий черный кальцей[187] из алуты[188], снабжённый четырьмя ремешками, богато украшенными россыпью сапфиров. Белая ткань лацерны выгодно оттенялась оторочкой из синего полотна, чудесно гармонировавшей с синевой сапфиров.

Но лицо Сеяна сегодня было скорее печальным, и даже тревожным. Отдых на вилле, устроенной по его вкусу и в строгом соответствии с его указаниями, на сей раз не радовал хозяина. И не приносил обычного умиротворения. Сеян хмурился. Глаза его чаще были устремлены на озеро, а рука, держащая бесполезный пергамент, подрагивала. Сеян не мог сосредоточиться на чтении, сбивался. В конце концов, небрежно отбросил дорогой свиток, и тот скатился на пол. Впрочем, хозяина это не обеспокоило.

Очередной отказ Тиберия — вот что волновало Сеяна. Ему отказали в женитьбе на Ливии Ливилле, вдове Друза Младшего[189]. Он стремился к этому браку давно. Пощечина Друза жгла ему щёку и сегодня[190]. Он пытался объяснить императору, что будучи мужем этой печальной, сосредоточенной лишь на детях женщине, сможет лучше защитить внука Тиберия от враждебности других родственников. Хотя бы от Агриппины Старшей[191], чьи сыновья мечтают наследовать Тиберию. Ласково обняв Сеяна, удерживая его за плечи, император в очередной раз сказал:

— Всадническое сословие и ты, Сеян, всегда были преданы мне. Я ценю это. Ты — только друг принцепса, но власть у тебя не меньшая. Удовлетворись этим. Моя родня поднимет немалый вой, коли ты полезешь со своим колом в их знатные дырки. Хватит и того, что ты опустошаешь их карманы.

Сеян стал рваться из объятий императора.

— Стой, стой, что ты рвёшь удила, как молодой конь! И глазами сверкаешь… Кто же не знает, что ты уже приласкал печальную вдову? Агриппина мне все уши прожужжала, а я делаю вид, что не слышу. Оглох по-стариковски. Сына-то нет всё равно… Какая мне разница, куда свой кол вставляет Сеян, я за своим-то не часто проследить успеваю. Но женитьба — дело иное, да ещё такая. За тобой потянутся другие. И в Риме скоро не станет сословий, а это уже не шутки. Принцепсы — люди смертные, как все, и я не желаю уйти раньше, чем придёт мой срок. Я их сам всех отправлю…

Возражать не приходилось. Римская знать действительно была бы против подобного брака. И Тиберий был готов отправить всю родню в печальное путешествие, возглавляемое десигнатором[192]. Но только что же следовало делать ему, Сеяну, в таком случае?

В одном из его имений грустила бывшая жена, Апиката. Он отобрал у неё детей после развода, и он же, Сеян, лишил её возможности выйти замуж повторно. Даже не так — он лишил её возможности всякой жизни вообще. Она была заперта им, надёжно укрыта от всего света. Так он был устроен. Не мог бы перенести измены той, что была им любима когда-то. Матери его детей. Его женщины — это другое, их может быть много. Для неё же без него и детей жизни быть не должно.

В другом из римских богатых домов грустила ещё одна женщина. Впрочем, снова не то слово, что значит грустила? Сходила с ума, заливалась плачем, билась в судорогах… Он обещал ей, что женится. Она хватала его за руки, когда он уходил от неё, цеплялась за одежду. Не потому, что любила его, хотя когда-то так и было, любила. Но теперь он был единственным, в чьём присутствии смолкала её недремлющая совесть. В чьём присутствии она избавлялась от тени отравленного мужа. От тени четырёхлетнего сына, что по воле мстительных богов внезапно последовал за погубленным ею отцом в могилу. Тиберий отказал Сеяну в просьбе. Он снова лишал Ливию надежды. А Сеяна — покоя… И лишнего преимущества в тайной борьбе за власть!

Шум в окне, ведущем во двор, отвлёк Сеяна от нелегких мыслей. Его гость был на пороге, молодой, подающий надежды гость. Низко кланяющийся раб доложил о приезде через несколько мгновений. Особой нужды в этом уже не было. Экседра[193] недаром выходила одним из окон во внутренний двор. Все последние годы Сеян устраивал свои жилища так, чтобы видеть гостей раньше, чем они доберутся до хозяина. Гостями могли быть посланцы Тиберия, и недобрые посланцы. Он хотел быть готовым к любой встрече…

Сеян приветствовал гостя у дверей экседры, покинув для этого свой солиум. Чувствовалось, что он действительно рад. И приветственная улыбка, и слова, обращённые к гостю, были дружественными, тёплыми. Что крайне редко случалось с Сеяном.

— Я рад видеть тебя снова, — и Сеян произнёс громко и вслух полное имя гостя.

Тот вздрогнул, оглянулся на дверь комнаты, уже прикрытой вышколенным рабом.

— Луций, я предпочитаю, чтоб никто не знал о моём приезде к тебе. Не стоит привлекать внимания к моему имени. Я просил тебя об этом не раз…

— Возможно, ты прав, но не здесь, не на моей вилле, где все преданы мне, потому что обязаны, потому что боятся.

— Пытки могут оказаться страшнее страха перед тобой. Конечно, это всего лишь частный визит к знакомому, но когда люди нашего звания встречаются наедине, вдали от глаз и ушей наблюдателей — невольно возникают подозрения, что это неспроста. Я привык быть осторожным. И не хотел бы объясняться с кем бы то ни было, откуда такая дружба между нами.

— Хорошо, мой молодой и очень осторожный друг. Я оставлю от твоего гордого имени лишь одно — скажем, Нерон… Должен же я как-то к тебе обращаться?

Гость казался всё таким же насторожённым и недовольным.

— Нерон — тоже громко, когда это родовое имя. Впрочем, пусть так.

Сеян вновь удобно устроился в своем любимом солиуме. Поначалу, правда, он предложил своё кресло домовладельца гостю. Но тот выбрал весьма удобную катедру[194], повозился, устраиваясь на подушках. Устремил свой взор в проём окна.

— Боги, — сказал он, — как же здесь хорошо!

Сеян был привычен к своему жилищу. Но, услышав слова гостя, улыбнулся. И ещё раз с удовольствием окинул взглядом то, что ему принадлежало. Стены комнаты украшены фресками, всё из жизни богов. Много белого и синего цвета, цвета небес и моря. Потолок — ряд перекрещивающихся под прямым углом балок. Между ними углубления, раскрашенные в тёмно-синий цвет. Всё остальное выложено стеклянными пластинками. Пол устлан цветными камнями и мраморными плитами, образуя узор бело-синих оттенков. В открытый проём окна видны синие волны озера. И вправду — хорошо. Словно комната — продолжение лазури неба и белых кружев облаков.

— Ты непозволительно и вызывающе богат, Луций. Трудно справиться с завистью, когда видишь такую красоту, но ею не владеешь. Надо быть очень, очень великодушным человеком, чтобы простить тебе это.

Сеян улыбнулся беспечно. Человек, который произнёс эти слова, был в самом деле великодушен. И Сеян это знал.

— У императора есть всё это и даже больше. А остальные мне не страшны, — подумав, ответил он гостю.

Тот взглянул на него, и тоже улыбнулся в ответ. Помолчали вдвоём, им это было нетрудно. Казалось, для понимания слов им вообще не нужно.

Загрузка...