Башни Латераны 5

Глава 10

Глава 10

Новый Хозяин. Можно называть все разными словами, можно спрятаться за кружевами слов… говорить об искуплении грехов, о всепрощении Церкви и мудрости Инквизциии, о том, что душа бессмертна и обретет шанс на спасение, о том, что это самое искупление влечет за собой усмирение плоти и гордыни в этой жизни…

Можно говорить всякое. Но на самом деле все очень просто. Серебряная пластина амулета управления магическим ошейником подчинения перешла из рук в руки и теперь у нее Новый Хозяин. Томаззо Верди, Квестор Инквизиции из самого Альберрио.

Она выпрямилась, стиснув кулаки и не давая спине сгорбиться, не давая себе смотреть в пол. Все что у нее осталось — это прямая спина. Ее титул, ее гордость, человеческое достоинство, женская скромность — все было растоптано, уничтожено тонкой серебряной полоской на шее.

— Вот и все. — Брат Вернер поворачивается к ней и разводит руками: — боюсь, что на этом наше сотрудничество с вами закончено, магистр Шварц. Теперь вы переходите под юрисдикцию Квестора.

— Я поняла. — говорит она, стараясь держать спину прямо. Новый Хозяин, думает она про себя, глядя прямо перед собой, чтоб тебя черти в аду драли, Брат Вернер… и тебя и твоих братьев вместе с этим Томаззо Верди, кто бы он ни был…

— Магистр Шварц очень усердно потрудилась на ниве искупления своих грехов. — Брат Вернер повернулся к Новому Хозяину и усмехнулся своей гадкой усмешкой: — она… способная. Засим разрешите откланяться… — он бросает быстрый взгляд на серебряную пластину амулета управления. Элеонора стискивает зубы и сглатывает про себя. Держать спину прямо, думает она, держать спину прямо. Она не даст ему удовольствия видеть, как она сгорбится от боли внизу живота… не даст ему понять, как она сейчас себя чувствует.

— Благодарю, Брат Вернер. — гудит голос Нового Хозяина, который взял пластину и покрутил ее в руках, положил на стол.

— Эээ… не стоит так делать. — говорит Брат Вернер: — амулет должен всегда быть под рукой. При всем моем уважении, Квестор, не стоит недооценивать опасность магистра Шварц. Она сотрудничает с нами… не добровольно. Если этот амулет окажется у нее в руках… — он качает головой: — то что у магистра Третий Круг Школы Огня — лишь формальность. На мой взгляд она давно уже превзошла Четвертый… некоторые даже назвали бы ее начинающим архимагом. Она может быть очень опасна.

— Я знаю, как работает амулет управления. — холодный голос в ответ. Брат Вернер даже немного съежился и как будто — стал меньше. Он поспешно кивнул и рассыпался в уверениях что не имел в виду ничего такого и что конечно же Квестор Святой Инквизиции, сам великий Томаззо Верди, легендарный Прима Примус Квестор — знает больше.

Все это время Элеонора стояла, держа спину прямо и глядя перед собой. Ей хотелось чтобы это все наконец закончилось и Новый Хозяин отпустил ее обратно, в ее клетку, где она могла бы упасть на старый, продавленный матрац и забыться до утра… обычно у нее было несколько минут перед сном, несколько минут в течение которых она могла помечтать о том, что узкая, холодная полоска ошейника на ее шее — растворилась и она наконец свободна. Помечтать о том, как она идет по улице сама по себе, как останавливается в маленьких лавочках без разрешения, как сама покупает себе то, что хочет, как люди здороваются с ней, и улыбка освещает их лица…

Но сегодня она бы даже не мечтала. Сегодня она просто сжалась бы в комочек и забылась до утра. К сожалению, этому не суждено сбыться, по крайней мере не прямо сейчас. Сейчас Брат Вернер передал ее Новому Хозяину, а Новые Хозяева всегда хотели ознакомиться с ней лично. Брат Вернер вчера сказал, что будет очень жалеть о том, что их «сотрудничество» закончилось и что нужно это отметить. После чего полог в его шатер откинулся и вошли десять солдат ее эскорта, даже этот молодой, веснушчатый парень с пронзительными синими глазами…

Она вдруг почувствовала, что ее спина снова начинает горбиться и силой воли — выпрямила ее. Она не даст ему удовольствия видеть, что она — сломлена. Они все еще опасаются ее… и правильно делают. В ту секунду как проклятый ошейник исчезнет, все они — сгорят в пламени ее ярости, умрут быстрой, но очень мучительной смертью… хотя Брата Вернера она бы придержала. Она бы убивала его медленно, поджаривая как поросенка на вертеле и наслаждаясь его визгом…

— Что же, магистр. Вот мы и остались одни… — звучит голос Нового Хозяина и она — вздрагивает. За стиснутыми зубами и прямой спиной она совсем перестала следить за окружением. Когда Брат Вернер успел выйти из шатра?

— Мне показать печать? — спрашивает она и ее голос звучит в пространстве, она слышит его как будто со стороны, чужой, странный голос. Ее руки (чужие руки!) скользят по платью, она расстегивает пуговицы, развязывает пояс…

— Не стоит. — сухой голос Нового Хозяина останавливает ее. Она замирает на месте, услышав его. Значит вот как это будет, думает она, значит Новый Хозяин из таких. Есть и такие, да, кто не делает этого с ней. Кто не заставляет раздеваться чтобы показать печать подчинения. Она сглатывает, вспоминая… даже если вначале они такие, то потом… потом все равно…

Потому что она — Цепная. Кто поверит ее словам? И самое главное — даже если и поверят, кому до того есть дело? Она заслужила все, что с ней происходит, так считает Церковь, так считают прихожане, так считает Инквизиция. Так считают все.

Она переводит взгляд на стол, туда, где среди бумаг лежит серебряная пластина управляющего амулета. Всего несколько шагов. Несколько шагов и эта пластина окажется у нее в руках… она сглатывает.

— Магистр Шварц. Элеонора. — раздается голос Нового Хозяина, и он встает прямо перед ней, вынуждая ее посмотреть на него. Высокий, сухой. Седые волосы, щетина на щеках, коричневая ряса со знаком Триады. Сколько она видела таких…

— Да, Квестор. — ответила она, сдерживая дрожь в коленях. Потому что сегодня ее неизбежно ждет испытание. Каждый Новый Хозяин проверяет исправен ли амулет. Работает ли он. И только после того, как все проверят — ее отправят обратно в клетку, на старый, продавленный матрац, чтобы она обрела свои пять минут покоя перед тем, как впасть в тяжкое забытье, называемое сном.

В свое время она выбрала жизнь, предпочла Цепь костру, но все чаще она начинает задумываться не слишком ли высока цена…

— Не надо меня боятся. — говорит Новый Хозяин: — этого с тобой больше не будет. Я даю тебе мое слово.

— Да, Квестор. — отвечает она, все так же глядя прямо перед собой. Конечно же она ему не верит. Ее проклятье — это ее внешность. Как бы она хотела быть уродливой, старой или жирной… чтобы ее наконец оставили в покое. Однажды она даже пыталась сжечь себе лицо, чтобы перестать нравится всем этим людям… но чертов ошейник не дал ей этого сделать. А ведь все что ей было нужно — чуть передержать заклинание в круге, выждать, когда оно взорвется прямо ей в лицо, но… проклятый ошейник.

И даже если Новый Хозяин сейчас говорит, что не будет делать с ней этого — он все равно это сделает. Потому что однажды ему станет скучно. Или он захочет ее наказать. Или… да какая разница почему. Самая главная причина — потому что может. Потому что любой, к кому в руки попала серебряная пластина амулета управления теперь ее Хозяин и может делать с ней все, что захочет. Искупление грехов… какая горькая ирония. Между болью и позором она выбрала позор, а получила и то и другое.

— Послушай… ты должна мне верить… — в голосе Хозяина звучит сталь, и она молча наклоняет голову. Когда же ее наконец отпустят, и она сможет уткнуться в свой старый матрац? Если закрыть глаза и ни о чем не думать, вжимаясь в него, то… то она сможет забыть этот день. И прошлую ночь. Ей просто будет больно… но и всего-то.

— Магистр Шварц… — говорит Новый Хозяин и вздыхает: — Элеонора… впрочем я вижу, что ты все равно мне не поверишь. — он встает и делает круг по своему шатру, выглядывает наружу: — Агнесса! Подойди на минутку! — кричит он.

Через некоторое время в шатер входит женщина. Элеонора в первый раз видела женщину в рясе Инквизиции. Не молоденькую послушницу, не прачку при обозе, не маркитантку — женщину в настоящей рясе, серой, грубой, подпоясанной верёвкой с тремя узлами. Знаки Ордена на левом плече — меч и весы, вышитые серебром. Под рясой — кольчуга, тусклый блеск колец в вырезе ворота. На поясе — не чётки, а боевой нож в кожаных ножнах.

Женщине было за пятьдесят, может больше. Худое лицо, запавшие глаза, седина в волосах под чепцом. Она двигалась осторожно, как человек, который недавно был ранен и ещё не привык доверять своему телу. Но спину держала прямо.

Элеонора невольно отметила это. Прямая спина. Как у неё самой.

— Магистр Шварц, — сказал Верди. — Это Мать Агнесса, настоятельница Ордена Святой Агаты. Сестра Дознания. Элеонора слышала о них — краем уха, обрывками, больше похожими на слухи. Женский боевой орден при Инквизиции. Агнесса посмотрела на неё. Не сверху вниз, не с брезгливостью, не с тем праздным любопытством, к которому Элеонора привыкла за последний год. Просто посмотрела — спокойно, оценивающе. Как смотрит один солдат на другого.

Потом её взгляд скользнул по ошейнику. По кольцу спереди. И что-то в лице Агнессы изменилось — едва заметно, на долю секунды. Не жалость. Жалость Элеонора научилась распознавать мгновенно, жалость она ненавидела. Это было другое. Узнавание, может быть. Понимание?

— Сядь, девочка, — сказала Агнесса. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Ты еле на ногах стоишь.

Элеонора не двинулась. Посмотрела на Верди. Ждала приказа. Год на цепи приучил её не делать ничего без разрешения — даже садиться.

Верди кивнул. Она села. Колени подрагивали, и она была благодарна за стул — хотя ни за что бы в этом не призналась. Агнесса села напротив. Верди остался стоять у входа, скрестив руки на груди.

— Я читала твоё дело, — сказала Агнесса. — Квестор Шварцкройц вёл допросы. Протоколы сохранились.

Элеонора молчала. Протоколы. Такое приятное, канцелярское слово. Протоколы — это когда тебе задают вопросы, а ты отвечаешь, а если отвечаешь неправильно, то тебе напоминают о необходимости сотрудничества. У Шварцкройца были свои методы напоминания.

— Знаю, что ты сейчас думаешь, — продолжила Агнесса. — Новые хозяева, новые правила, новые способы причинить боль. Другая обёртка — та же начинка.

Элеонора чуть подняла голову. Это было неожиданно. Никто из её хозяев никогда не говорил о том, что происходит, вслух. Всё всегда пряталось за словами — «искупление», «сотрудничество», «проверка». Как будто если не называть вещи своими именами, они перестают существовать.

— Я не буду тебе врать, — сказала Агнесса. — Мне незачем. Ты нужна Квестору Верди. Не как Цепная. Цепные… долго не живут, и ты это знаешь. Ты нужна нам как Элеонора Шварц, понимаешь?

— Какая разница, — услышала Элеонора свой голос. Хриплый, тусклый.

— Большая. Я бы даже сказала огромная. — Агнесса наклонилась вперёд. — Цепные маги — всего лишь инструменты, их можно заменить. Но Элеонора Шварц — это человек. Ты все еще можешь остаться человеком, магистр. Получить свободу.

— Свободу? — снова чужой голос.

— Да. Ты не веришь… мужчинам. Но я знаю Томаззо, он в свое время выручил меня из… почти такой же ситуации. Он…

— Да что с ней разговаривать! — не выдерживает Новый Хозяин и делает несколько шагов к столу, берет в руки пластину и она — вздрагивает от понимания, что сейчас мир взорвется болью и…

— На! — он отдает пластину ей и она — не понимает. Она держит ее в руках, она чувствует теплый металл, наполненный магией, и не понимает. Почему? Зачем?

Она стояла, сжимая пластину в кулаке, и мир вокруг стал ватным. Звуки доходили как сквозь толщу воды. Верди что-то говорил — она видела, как шевелятся его губы, но слова не складывались в предложения. Агнесса тронула её за локоть — она отдёрнула руку, прижала кулак с пластиной к груди. Как ребёнок, которому дали игрушку, и он боится, что отберут.

— Сядь за стол, — сказал Верди. Не приказал. Сказал. Голос был будничный, без нажима, так говорят «передай соль» или «закрой дверь». — Агнесса, там вино в кувшине, налей ей.

Элеонора села за стол. Стул скрипнул под ней. Она разжала кулак, посмотрела на пластину — тонкий серебряный прямоугольник с рунами, тёплый от её ладони. Сжала снова.

Агнесса поставила перед ней глиняную кружку с вином. Красное, густое, пахнущее чабрецом и чем-то ещё — корицей? Элеонора смотрела на кружку и не могла заставить себя разжать пальцы. Если она выпустит пластину — хоть на секунду — её заберут. Обязательно заберут.

— Пей, — сказала Агнесса. — Там не отрава.

— Я… — голос сел. Она кашлянула. — Я не могу…

Она не договорила. Посмотрела на свой кулак, на пластину, торчащую между побелевших пальцев. Агнесса проследила за её взглядом. Поняла.

— Держи. Возьми кубок другой рукой.

Элеонора взяла кубок левой. Рука тряслась — вино плеснуло через край, потекло по пальцам. Она сделала глоток. Тепло прокатилось по горлу, упало в пустой желудок. Она вспомнила, что не ела с утра. Или со вчера? Дни путались.

Верди тем временем расстелил на столе карту. Большую, подробную, с пометками тушью. Придавил углы — чернильницей, кинжалом, свечой и куском хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала запах. Желудок сжался.

— Ешь, — Верди кивнул на хлеб. Потом, не дожидаясь ответа, отломил кусок и положил перед ней, рядом с кружкой. Так же буднично, как расстилал карту. Без церемоний, без участливых взглядов. Как будто кормить арестованных магистров за своим столом — обычное дело.

Элеонора откусила хлеб. Жевала медленно, правый кулак с пластиной по-прежнему прижат к груди.

— Нам нужно поговорить о твоём бывшем ученике, — сказал Верди, склоняясь над картой. — Леонардо Штилл. Но сперва — контекст. Мать Агнесса, расскажи ей про Стеклянную Пустошь. Я добавлю, где нужно.

Агнесса кивнула. Заговорила — размеренно, чётко, как человек привыкший докладывать.

— Три месяца назад я завершила преследование менталиста по имени Северин Тремальо. Школа Мораны, ментальная магия, иллюзии, матерый гад. Мы настигли его за морем, у Стеклянной Пустоши. Он провёл ритуал с похищенными мощами Святой Бернарды. Называл их Истинное Дитя.

Элеонора слушала. Слова проходили сквозь неё, как свет через мутное стекло — она улавливала отдельные фрагменты, но целое не складывалось. Истинное Дитя. Ритуал. Стеклянная Пустошь. Она кивала, потому что от неё ожидали кивков. Отпила ещё вина. Тепло расползалось по телу, но внутри по-прежнему было холодно и пусто.

Пластина в кулаке. Тёплая. Настоящая.

— … демоны объединились в Легионы, — продолжала Агнесса. — Мы потеряли половину бойцов. Тогда некромант, некий Леонардо Штилл — поднял мёртвых и переломил ход боя. Фактически спас нас всех.

Лео, подумала Элеонора. Автоматически, без эмоций, как записала бы факт в лабораторный журнал. Лео поднял мёртвых в бою с демонами. Сколько? Много, если половина центурии полегла. Это Третий Круг некромантии, минимум. Скорее выше. Мальчик вырос. Наверное, она должна чувствовать радость. Она ничего не чувствовала.

— … тело Святой Бернарды с алтаря исчезло, — говорила Агнесса. — Северин перед смертью утверждал, что ритуал завершён. Штилл ушёл и забрал с собой девушку, некую Беатриче Гримани.

Беатриче. Элеонора нахмурилась. Кто это такая? У Лео была одна девушка на уме — Алисия. Больше никого, никогда — никого. Кто такая Беатриче?

— Постулианская Ересь, — вступил Верди, ткнув пальцем в карту. — Древний трактат, уничтоженный Конгрегацией. Я читал копию в библиотеке герцога Моравского. Там описано существо — Истинное Дитя. Сгусток магии в человеческом облике. Неподвластно смерти. Способно менять форму. Его миссия — подать сигнал Древним, что пора возвращаться.

— Древние, — повторила Элеонора. Слово вышло плоским, безжизненным. Она понимала, что должна задавать вопросы, что это важно, может быть, самое важное из всего что она слышала в жизни. Но между ней и этими словами стояла стена — толстая, ватная, непроницаемая.

По эту сторону было только одно — серебряная пластина в правом кулаке.

— Магистр, — голос Верди. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не с раздражением, не с нетерпением. С чем-то похожим на усталое понимание. — Ты не слышишь ни слова из того, что мы говорим.

— Слышу, — соврала она. — Древние. Истинное Дитя. Беатриче Гримани.

— Ты слышишь слова. Но не понимаешь.

Она промолчала. Отпила вина. Взяв кубок левой рукой.

Верди выпрямился. Посмотрел на Агнессу. Та едва заметно качнула головой — погоди, не дави.

Он вздохнул. Отошёл от стола. Вернулся с ещё одним куском хлеба и ломтем сыра. Положил рядом с кружкой.

— Ешь, — сказал снова. — Завтра поговорим.

— Завтра? — Элеонора подняла голову.

— Завтра, — повторил Верди. — Мать Агнесса проводит тебя. Для тебя подготовлена отдельная палатка. С магическим замком, который запирается изнутри. — он помолчал, подбирая слова: — Выспись. Поешь как следует. Утром поговорим.

Замок. Изнутри. Элеонора посмотрела на пластину в кулаке. Потом на хлеб и сыр. Потом на Верди, который уже отвернулся к карте и водил по ней пальцем, бормоча что-то про маршрут.

Она не заплакала. Она не могла заплакать — потому что если начнёт, то не остановится, а она не будет плакать при них, ни при ком не будет. Но что-то внутри сдвинулось. Маленькая трещина в стене, крохотная, почти незаметная.

Замок. Изнутри. И пластина — в её руках.

Агнесса встала. Тронула её за плечо — осторожно, едва касаясь.

— Пойдём, девочка.

Элеонора поднялась. Ноги держали плохо, но она заставила себя идти ровно. Спина прямая. Кулак с пластиной прижат к груди. В другой руке — кусок хлеба с сыром, который она забрала со стола машинально, не думая.

У выхода из шатра она остановилась. Обернулась.

— Квестор.

Верди поднял голову от карты.

— Спасибо за вино, — сказала она. И вышла.

Агнесса шла рядом, чуть сбоку. Молча. Лагерь жил вечерней жизнью — горели костры, пахло кашей, кто-то смеялся, кто-то ругался, лошади фыркали на привязи. Обычные звуки обычного военного лагеря. Раньше эти звуки означали одно — рабочий день закончился, завтра будет новый, такой же. Сегодня они означали что-то другое. Она пока не понимала что.

Палатка оказалась маленькой, но чистой. Раскладушка с шерстяным одеялом, не матрац. Таз с водой. Полотенце. Огарок свечи в глиняном подсвечнике. И дверной полог с мерно светящимся кругом — магическим замком. Достаточно приложить ладонь чтобы запереть. Изнутри.

— Если что-то понадобится, моя палатка через две вправо, — сказала Агнесса. — Спи.

Элеонора кивнула. Вошла. Задвинула штырь. Прислушалась. Шаги Агнессы удалились.

Тишина.

Она села на раскладушку. Разжала правый кулак — медленно, палец за пальцем. Пластина лежала на ладони, влажная от пота, с отпечатками её пальцев на серебре. Руны мерцали в полумраке палатки, едва заметно, как далёкие звёзды.

Она положила пластину под подушку. Потом достала. Снова положила. Достала. Прижала к щеке — металл был тёплым.

Потом она съела хлеб с сыром. Потом выпила воду из таза — забыв, что она для умывания. Потом легла, натянула одеяло до подбородка, засунула руку под подушку и нащупала пластину.

Вот так. Если кто-то попытается забрать — она проснётся.

Она лежала в темноте, слушая звуки лагеря, и пальцы перебирали руны на серебряной поверхности. Игнис. Калор. Она узнавала их на ощупь — руны были универсальными, те же, что и в боевых кругах. Знакомые. Как буквы алфавита.

Замок изнутри. Пластина под подушкой. Шерстяное одеяло вместо продавленного матраца.

Слёзы пришли неожиданно. Она не стала их останавливать — некому было видеть. Плакала тихо, сжимая пластину, уткнувшись лицом в подушку. Завтра, подумала она, у нее есть завтра…