Башни Латераны 5

Глава 5

Глава 5

До леса дошли быстро, страх наступал на пятки, все торопились, понимая, что в густой чаше «Крылатые» их не возьмут, не будет разгона в лесу. Однако это было только начало, даже не в густом подлеске передвигаться было сложно, неровная почва под ногами, стоящие повсюду деревья… идти как по дороге, с поднятыми вверх пиками — оказалась невозможным, стандартная пика это десять футов, практически два человеческих роста. В лесу она начинает задевать за ветки и каждый шаг превращается в мучение. Взять пику наперевес, ровно посередине? Не самый лучший выход, придется строй разорвать… очень сильно разорвать. И конечно же очень опасно тащить пику острым концом в перед, когда перед тобой идут товарищи. Особенно учитывая, что дешевые бригантины были пехотного типа — закрывали грудь и живот, позади висели на кожаных лямках. Такие бригантины легче, дешевле и если ты стоишь в строю, то тебе большего и не нужно, со спины ты всегда защищен.

Идти же по лесу, когда повсюду вокруг тебя твои же соратники, а в руках десятифунтовый дрын — было очень неудобно. И это они только в подлесок вошли.

— Надо бросить пики. — говорит Лео, оглядываясь назад, туда, где поднималось облако пыли от кавалерии Освальда: — мы с ним далеко не уйдем.

— Пики я не брошу. — откликается Кривой Эрих, бросив на него взгляд: — пехота без пик, что на медведя с кулаками. Бесполезно, глупо, стыдно и заканчивается смертью. Без пик мы просто кучка оборванцев в лесу. Эй, Мартен! — повысил он голос, обращаясь к телеге, которая только что въехала под сень деревьев: — тут твой Виконт предлагает пики бросить вместе с тобой.

— Телеги. — Лео прикусывает губу: — у нас же раненые… не подумал.

— Сразу видно аристократа. — спокойно говорит Эрих, остановившись на краю леса и глядя как последние щитоносцы втягиваются под тень листвы: — ты поди еще в легкой кавалерии раньше работал, паря?

— Что?

— Шеволежеры, драгуны, уланы… — сержант крутит головой: — вы, сука не понимаете. Не может восемьсот голов тяжелой пехоты через лес пройти. Никак не может. Только если все бросит — пики, алебарды, щиты и доспехи скинет. И кем мы будем, когда с другой стороны на тракт выйдем? Бери нас голыми руками… нет, никуда мы не пойдем глубже. Тем более что… — он прикладывает руку к стальному козырьку шлема и вглядывается вдаль: — тем более что и не понадобится. Вон, погляди…

— Сержант! — голос Хельги: — почему вы остановились⁈ Приказ дан…

— И вы туда же, дейна… — вздыхает Кривой Эрих: — не пройдем мы через лес. Отступить с дороги в кромку — это хорошо, нам лес как укрепление послужит, нас там и с флангов не обойти… можем тут хоть день простоять… а выкатят магов — переместимся. Но вдоль кромки, не вглубь. Там, где сможем. — поворачивается к ней и пожимает плечами: — но провести половину полка тяжелой пехоты через лес… это невозможно.

— И что же ты решил, сержант? — повышает голос Хельга: — умереть тут за своего короля⁈

— Пехота от врага не бегает. Пехоте от конницы бежать — только помрешь уставшим. — спокойно отвечает Кривой Эрих: — да и спор этот умозрительный, баттермейстер Маркетти. Потому как вон, уже по нашу душу направились… — он тычет рукой вдаль, Лео следит за его жестом и видит приближающуюся тучу пыль, над которой развеваются знамена Освальда и Гартмана Благочестивого.

— В строй! Щиты перед собой! В линию! — оглушительно выкрикивает сержант и этот контраст между тихим и спокойным голосом и истошным ревом из самой глубины глотки — поражает. Остатки полка зашевелились, люди вставали в линию, опустив щиты кромкой на землю перед собой, за щитоносцами вставали пикинеры, достаточно было одному человеку встать и рядом тут же появляется другой.

— В четыре ряда! Угол не закрываем, раскрытая формация! Сзади к нам точно не подойдут! Телеги назад, на руках если нужно! Шевелитесь, курицы! — орал сержант и люди — шевелились. Некоторое время назад они были растеряны, не понимали, что делать, но сейчас, когда все стало ясно — они преобразились. Действовали так же, как приучены, так как делали не раз, повинуясь крику сержанта. За считаные секунды на месте растерянных людей сформировался строй… сформировался и ощетинился острыми наконечниками пик в сторону опасности.

— Вы уж извиняйте, баттеримейстер Маркетти, — своим обычным голосом сказал сержант, снимая с головы шлем и вытирая выступивший бисеринками пот: — вы, наверное, в артиллерии мастер, в магии понимаете. Но про пехоту вы ни черта не знаете, при всем уважении… если мы сейчас дрогнем и побежим, то потом никто уже ребят не остановит. Это как лавина… мы и живы сейчас только потому, что все вместе. Что строй держим.

— Это же… — Хельга замолкает и прикусывает губу, — сержант, ты не понимаешь! У меня нет энергии, совсем нет… я сейчас даже один огнешар не сделаю!

— Хреновый из меня был бы сержант, если бы я на ваше благородие надеялся, баттеримейстер. Вы уж лучше отойдите в сторонку, назад… а то и вовсе уходите. Берите вашего кузена и с людьми Житко уходите. А мы тут…

Земля задрожала. Лео почувствовал это раньше, чем услышал — вибрация, идущая снизу, от корней деревьев, от утоптанной земли. Потом пришёл звук. Гул. Нарастающий, тяжёлый, как приближающаяся гроза.

— Держать строй! — рявкнул Эрих. — Никому не дёргаться!

Они вышли из-за холма — лавина стали и плоти. «Крылатые». Тяжёлая кавалерия Освальда, гордость Северного Королевства, ужас всех полей сражений по эту сторону Вельдры.

Лео видел их и раньше — на парадах, на гравюрах, однажды даже в бою, но тогда он был на другой стороне. Тогда он стоял на стенах Вардосы, в шаге от неминуемого поражения, измученный осадой и тогда для него появление «Крылатых» было чем-то сродни чуду, которое явила Триада чтобы спасти их всех. Тогда «Крылатые» Освальда были спасителями. Сейчас он смотрел на них из-за линии щитов, и внутри что-то холодело. Их было много. Строй за строем, ряд за рядом — бесконечная река железа, катящаяся по долине. Солнце било в начищенные латы, и казалось, что по полю течёт расплавленное серебро. Лучшие кони, тяжелые, выносливые, приученные идти в строю, не спеша рысили в ногу, лучшие доспехи, которые можно только купить за деньги, не чета пехотной бригантине и салатному шлему на голове у Лео. Эти доспехи делались и подгонялись индивидуально под каждого, а латные перчатки у них и вовсе были произведение искусства, позволяя каждому пальцу сгибаться по отдельности, даже мизинцу… длинные лэнсы, не копья, а именно лэнсы, они толще, прочнее и никто в здравом уме не стал бы называть это копьями. Небольшие кавалерийские щиты, прикрепленные к плечу левой руки, тяжелые палаши, предназначенные для того, чтобы рубить ими сверху вниз, чуть приподнимаясь на стременах и так же — опускаясь сверху вниз всем весом тела.

И крылья, конечно же крылья… Вот что делало их узнаваемыми. За спиной у каждого всадника — две дуги, загибающиеся вверх над шлемом. Дуги, утыканные перьями. Белые, серые, чёрные — перья хищных птиц. У кого-то это были белые крылья, у кого-то черные, но все вместе они были похожи на стаю хищных птиц… Вороны Освальда, знаменитые «Крылатые».

Кто-то позади с чувством выругался, помянув Триаду, Освальда и Гартмана в одном предложении.

— Стоять, — негромко сказал Эрих. — Просто стоять. Они не полезут в лес… стоять.

Первые ряды «Крылатых» поравнялись с ними, следуя по дорожному тракту. Лео, казалось видел белки глаз через прорези забрал. Видел гербы на щитах, перья на крыльях, вымпелы на наконечниках лэнсов. Видел лошадей — огромных, закованных в броню, с налитыми кровью глазами.

Один из всадников повернул голову. Посмотрел на строй пехоты — мимоходом, как смотрят на придорожный куст. Не замедлил хода. Не подал знака. Просто посмотрел — и отвернулся.

Они проносились мимо.

Не атаковали. Даже не перестраивались. Просто неслись вдоль кромки леса — в тридцати шагах, в двадцати — так близко, что Лео чувствовал запах конского пота, слышал лязг доспехов, видел пену на мордах лошадей. И не обращали на них внимания.

Как будто восьми сотен ощетинившихся копьями пехотинцев просто не существовало. Как будто они были частью леса — деревьями, кустами, чем-то неважным.

Они не угроза. Для «Крылатых» — не угроза. Горстка пехоты, прижатая к лесу, без магов, без конницы, без обоза. Куда они денутся? Никуда. Можно разобраться потом. Можно вообще не разбираться — сами передохнут через неделю.

Сейчас «Крылатые» шли за другой добычей. За теми, кто ещё бежал. За остатками кавалерии Штауфена, за обозниками, за всеми, кто не успел спрятаться.

Но самое главное — они спешили ударить основной армии Арнульфа в тыл. Отвлекающий маневр удался, Освальд принял его за направление основного удара и ударил по Третьему Полку со всей силой. Теперь, когда Освальд понял, что его обманули, выставив полк Штауфена как приманку — он спешит исправить положение. Ведь если его армия тут… то кто защищает направление на Вальденхайм?

Строй за строем проносился мимо. Сотня. Другая. Третья. Знамёна с чёрным вороном Освальда. Знамёна с короной и скрещёнными мечами Гартмана. Знамёна родов, о которых Лео только слышал — северная знать, вассалы Освальда, цвет его армии.

Потом — конец колонны. Последние всадники. Замыкающие.

И тишина. Гул копыт удалялся, затихал. Пыль оседала. Вой крыльев становился всё тише, пока не исчез совсем.

Лео выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание. Не заметил, что пальцы на древке задеревенели и теперь с трудом разжимаются.

— Вот так, — сказал Эрих. Голос спокойный, будничный, немного просевший, сиплый. — Вот так, ребята. Стоим дальше.

Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то сплюнул. Кто-то опустился на землю, привалившись спиной к дереву.

— Почему они не атаковали? — спросил кто-то сзади.

— Заткнулись там в строю. — рявкнул Эрих: — то, что, «Крылатые» мимо прошли ничего не значит, они на марше. Нас отсюда все равно не выпустят… дейна Маркетти… — он повернулся к Хельге: — вы же понимаете…

Хельга посмотрела на сержанта. Долго, внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в морщинах его обветренного лица, в единственном глазу, прищуренном от яркого солнца.

— Вальденхайм, — сказала она наконец. Слово упало между ними, тяжёлое, как камень в стоячую воду.

— Вальденхайм, — кивнул Эрих, и в его голосе не было удивления, только усталое понимание человека, который давно разучился удивляться этому миру. — Арнульф ударит по столице. А мы тут были… — он помолчал, пожевал губами, словно пробуя на вкус слово, которое так и не произнёс. Махнул рукой. Не нужно было договаривать.

Лео почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди, словно змея, свернувшаяся где-то под рёбрами, вдруг подняла голову. Штауфен с его рыцарями в чёрно-серебряных доспехах. Батарея с её телегами и кругами на парусине. Восемьсот пехотинцев в дешёвых бригантинах, которые сейчас стояли вокруг него, ещё не понимая, ещё не осознавая. Поход на Серебряный Город, который никогда не должен был дойти до цели.

Никто не сказал этого вслух. Никто не произнёс слова, которое висело в воздухе между ними — тяжёлое, ядовитое, как дым от горящей плоти. Но все поняли. И Эрих, который двадцать лет топтал дороги войны. И Хельга, которая стояла неподвижно, прижимая раненую руку к груди. И Лео, который чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он стоял твёрдо, вцепившись в древко алебарды.

— Сукин сын, — тихо сказал кто-то за спиной. Голос был молодой, срывающийся. Кто-то из новобранцев, видимо. Из тех, кто ещё верил в справедливость, в честь, в то, что свои не бросают своих.

— Заткнулись в строю, — бросил Эрих, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти скучающим, будто он отгонял надоедливую муху. — Потом будете короля хаять. Если доживёте.

Хельга сделала несколько шагов в сторону, туда, где между деревьями открывался вид на дорогу и холмы за ней. Пыль от прошедшей кавалерии ещё висела в воздухе, медленно оседая, окрашивая закатное небо в грязно-жёлтый цвет.

— Освальд это понял, — она говорила медленно, будто проговаривая мысли вслух, будто пытаясь убедить саму себя в том, что говорит. Голос её звучал глухо, отстранённо. — Понял, что его… обманули. Что весь этот поход, вся эта армия… — она не договорила, покачала головой. — Теперь он бросит всё и помчится наперерез. Ему нужно успеть к Вальденхайму раньше Арнульфа. Или хотя бы вовремя, чтобы дать бой под стенами.

Где-то в глубине леса закричала птица — резко, пронзительно, словно предупреждая о чём-то. Лео вздрогнул, оглянулся. Ничего. Только деревья, только тени, только усталые люди, которые начинали садиться на землю, привалившись спинами к стволам.

— А мы тут — мелочь, — Эрих кивнул, почёсывая шрам на подбородке, старый, давно заживший, белый на загорелой коже. — Восемьсот голов тяжёлой пехоты без обоза, без конницы, без магов. Куда мы денемся? Никуда. Ловить нас — терять время. А времени у Освальда нет, каждый час на счету, каждая минута.

Лео начал понимать, куда клонит сержант. Мысль была простая, очевидная, когда он её ухватил — но от этого не менее дерзкая.

— Значит… — начал было он, но сержант перебил его.

— Я хочу сказать, паря, что у нас есть шанс. — Эрих снял шлем, обнажив седые, слипшиеся от пота волосы. Почесал затылок, посмотрел на небо, словно прикидывая что-то. — Маленький, дерьмовый, но шанс. Освальд сейчас погонит свою армию на запад, к столице. Всю армию, до последнего обозного мула. Каждый час на счету, я же говорю. Ему не до нас, мы для него как… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — как блоха на собаке. Чешется, но не до неё сейчас.

— Но кого-то он оставит, — сказала Хельга, поворачиваясь к ним. Лицо её в тени деревьев казалось бледным, почти серым, только глаза блестели лихорадочным блеском. — Заслон. Дозоры. Чтобы мы не натворили дел у него в тылу.

— Оставит, — согласился Эрих. — Но не много. Каждый «Крылатый» на счету, каждый маг нужен там, на западе. Оставит… сотню? Две? Лёгкую конницу, скорее всего, чтобы следить за нами издалека. Чтобы мы не выскочили на дорогу и не перерезали ему обозы. — он усмехнулся криво, показав жёлтые зубы. — Я бы на его месте оставил позади легкую наемную конницу, тех, что ребят Житко потрепали… больше и не надо. Они нас будут покусывать, не давать на дорогу выйти…

— Куда тогда? — спросил Лео, хотя уже догадывался.

Эрих повернулся, показал рукой на лес за спиной. Деревья уходили вглубь, становились гуще, темнее. Где-то там, за милями бурелома и оврагов, должны быть дороги, деревни, свои.

— Туда. На восток. Через лес — медленно, тяжело, муторно, но можно. Выйдем к Грюнвальду, там наши должны быть, там гарнизон стоит. Или к Эшенбаху — там тоже люди Арнульфа. Два дня пути, может три, если повезёт с погодой и не заплутаем.

— Вы же говорили — пехота через лес не пройдёт, — напомнил Лео. — Сами говорили, что невозможно.

Эрих посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение, словно учитель, довольный сообразительным учеником.

— Не пройдёт, если ломиться напролом, как кабан через заросли. — он покачал головой. — Но если идти вдоль просек, по звериным тропам, если время есть и никто в спину не дышит — пройдёт. Медленно. Тяжело. Пики придётся нести на плечах по двое, щиты за спину… но пройдёт. Люди и не такое переживали.

Хельга слушала молча, скрестив руки на груди, морщась каждый раз, когда задевала раненую руку. Потом кивнула на телеги, которые стояли чуть в глубине леса, окружённые людьми.

— А раненые? — спросила она. Голос её был ровным, но Лео слышал в нём что-то — напряжение, может быть, или страх. — Телеги через лес не протащить. Там корни, овраги, бурелом. Колёса сломаются через сто шагов.

Эрих помолчал. Надолго, на несколько вдохов и выдохов. Лицо его стало жёстким, неподвижным, словно вырезанным из старого дерева.

— Раненых оставим, — сказал он наконец. — лагерь разобьем в лесу, припасов какие наскребем оставим, как к своим доберёмся — помощь оправим, а не доберемся… — он не договорил, только махнул рукой.

Лео понял раньше, чем Эрих замолчал. Телеги придётся бросить. Бросить телеги — значит бросить тех, кто не может идти. Не может ковылять, не может держаться за чужое плечо. Мартена со сломанным ребром, который лежал сейчас на одной из телег, дыша тяжело и со свистом. Обожжённых, у которых кожа слезала лоскутами. Того парня с раздробленной ногой, который уже не кричал, только тихо стонал, глядя в небо пустыми глазами.

— Нет, — сказала Хельга. Коротко, резко, как отрубила.

— Дейна…

— Я сказала — нет. — голос Хельги стал жёстким, звенящим, как сталь о сталь. — Мы не бросаем своих. Найдём другой способ.

Эрих посмотрел на неё. Долго, оценивающе, без злости, но и без надежды. Так смотрят на человека, который говорит очевидную глупость, но которого нельзя просто послать к чёрту.

— Какой? — спросил он терпеливо, как спрашивают у ребёнка. — Волокуши сделаем? Из чего — из веток и плащей? Сколько людей нужно, чтобы тащить одного раненого через бурелом, через овраги, через корни? Двое? Трое? А у нас их два десятка, раненых. Это полсотни человек, которые не смогут держать оружие, которые будут заняты только тем, чтобы тащить и не уронить. А если на нас выйдет дозор? Если придётся драться? Они и так, и так уже трупы. Нельзя чтобы два десятка за собой всех остальных утопили.

Хельга молчала. Сжала губы в тонкую бледную линию, так что они почти исчезли на её лице.

— Дейна, — Эрих понизил голос, шагнул ближе, чтобы только она и Лео слышали. — Я не хочу их бросать. Там мои ребята лежат, некоторых я десять лет знаю. Но если мы попытаемся тащить всех — не дойдёт никто. Сдохнем в этом лесу через три дня, когда кончится вода и силы. А если пойдём налегке… — он не договорил. Не нужно было.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Где-то в лесу снова закричала птица. На дороге, далеко, ещё слышался удаляющийся гул копыт — последние отряды Освальда уходили на запад, к Вальденхайму, к решающей битве.

— Сколько у нас времени? — спросила Хельга наконец. Голос её звучал глухо, устало, словно каждое слово давалось ей с трудом.

Эрих посмотрел на солнце, которое уже клонилось к закату, окрашивая небо над деревьями в красный и оранжевый.

— До темноты — часа четыре. Может, три с половиной. — он потёр подбородок. — Выдвигаться лучше ночью, когда стемнеет совсем. Меньше шансов, что заметят. К рассвету должны быть глубоко в лесу, там уже легче будет.

Хельга кивнула. Медленно, тяжело, словно голова её весила сто фунтов.

— Хорошо. — голос её был хриплым, севшим. — Готовьте людей. Волокуши, носилки — делайте что можете из того, что есть. Возьмём всех, кого сможем взять.

— Дейна…

— Это приказ, сержант. — она посмотрела на него, и Лео увидел в её глазах что-то, чего раньше не замечал. Не холод, не жёсткость — усталость. Бесконечную, безнадёжную усталость человека, который слишком многое потерял за один день. — Всех, кого сможем. А потом… потом решим, что делать с теми, кого не сможем.

Эрих помолчал, пожевал губами. Потом кивнул, коротко, по-военному.

— Слушаюсь, дейна.

Он развернулся и пошёл к строю, который уже начал распадаться на группы — люди садились на землю, снимали шлемы, пили из фляг, делились водой с теми, у кого фляги были пусты. Лео слышал, как сержант начал отдавать приказы — негромко, спокойно, будничным голосом человека, который делает привычную работу. Люди зашевелились, поднялись. Кто-то потянулся к деревьям — рубить жерди для носилок. Кто-то пошёл к телегам — проверять раненых, считать, прикидывать.

Хельга стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев, поверх голов, туда, где небо медленно наливалось закатным багрянцем.

— Кузен, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал странно — мягче, чем обычно, почти по-человечески.

— Да?

— Кажется мне что Штауфен знал. — она повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Он же не дурак был… был. Старый волк, двадцать лет в седле, три войны за спиной. — она помолчала, и Лео видел, как дёрнулся мускул на её щеке. — Знал и всё равно повёл своих людей. Упрямый старый дурак…

Лео не знал, что сказать. Какие слова годятся для такого момента? Какие слова могут что-то изменить?

— Он был хорошим человеком? — спросил он наконец, потому что нужно было сказать хоть что-то.

— У него был скверный характер, он был ворчуном и пьяницей. Кабы позволял возраст так был бы еще и бабником. — Хельга пожала плечами, скривилась от боли в раненой руке.

— Я могу остаться. — говорит Лео: — с раненными. Оставьте мне десяток человек и лошадей с телегами. Мы переоденемся как будто беженцы, раненных на дно телеги и отправимся. Если по дороге будет проверка, то накроем их рогожей. Я так уже делал.

— Что? — она повернула голову к нему: — когда? Нет, погоди, ты серьезно?

— Серьезней некуда. — отвечает он: — по лесу и так передвигаться сложно, а раненные у вас на руках вас замедлят. И самое главное — у некоторых из них счет на часы идет, даже не на дни, им к целителям нужно. А в гражданском мы в любом селе можем знахаря найти… или до монастыря дойти. Восемьсот человек в строю и с табардами Арнульфа — очень заметны, а пара-тройка телег с беженцами — ерунда. Доеду до монастыря, сдам раненых, а там вас догоню.

— Значит сержант был прав. — с каким-то странным удовлетворением в голосе сказала Хельга: — ты в составе летучих отрядов когда-то был… это так?

— Нет. Разок с ними ходил, но… — Лео махнул рукой: — скверная история вышла. Ну так что? Единственное — мне нужны все ваши магессы. Беженцы который только из крепких мужчин состоят — это вызовет подозрение. Одежда под доспехами у всех своя, за оборванцев сойдем… телеги правда сильно добротные, но что-нибудь придумаем… — он чешет подбородок, разглядывая телегу.

— Ты и правда можешь, — Хельга выпрямилась и взглянула на него как-то по новому: — у меня просто камень с души. Кузен, если у тебя все получится, и ты сам останешься цел и невредим — клянусь я сделаю тебя следующим наследником рода… и выправлю рыцарство.

— Вот бы нам еще парочку детей достать где-нибудь, посопливее…

— … . а⁈