Башни Латераны 5

Глава 14

Глава 14

Он лежал на животе со связанными за спиной руками. Это было не в первый раз, он знал как напрячь запястья, стиснув кулаки когда тебя вяжут, чтобы потом — у тебя было чуть больше свободы в веревках. Вывернуть большой палец — это болезненно, но так кисть можно будет вытащить, а потом — вправить обратно. В конце концов скрытое лезвие было вшито в рукав как раз для таких вот случаев.

Но сейчас это все было бесполезно. Беатриче знала все эти трюки и связала его крепко, предварительно надавив коленом на спину, вынудив расслабить руки. И конечно же она использовала не обычную веревку, а вымоченные кожаные ремни, эти еще и стянутся как высохнут. А еще — нашла скрытое лезвие. Если бы настоящая Беатриче заимела на него зуб, то она поступила бы точно так же…

Однако настоящая Беатриче не умела двигаться так быстро… она была быстрой, да, но не так, чтобы в движении исчезать, размываясь в цветную ленту и оказываться совсем рядом. Не так, чтобы за долю секунды преодолеть десяток метров. Никто так не может, даже под магией ускорения и усиления нельзя так двигаться, есть же физические ограничения… законы мироздания.

Он попытался поднять голову, чтобы осмотреться, но все что он сумел увидеть — это высокая трава вокруг. Где-то снова раздался характерный звук — не то шелест, не то удар. Шшшштт! Лезвие лопаты вонзилось в землю совсем рядом.

— Я долго думала, Леонард. — звучит мягкий голос и снова — шшшттт! — лопата вонзается в землю. Характерный звук, те кто его слышал хоть раз — не забудут. Лео был пехотинцем, а все что делает пехота — непрестанно куда-то марширует и постоянно чего-то копает. Так что как именно звучит лопата, вонзаясь в землю он знал прекрасно.

— И сперва я очень сильно злилась. Знаешь… вот прямо сильно. Если бы эти воришки вытащили меня тогда… — раздается короткий смешок: — я бы убила тебя быстрей. Выпустила бы тебе кишки и оставила вот так лежать в пыли. Ах, да, конечно, забрала бы твои глаза, как без этого… но быстро. — снова раздается шшшшшттт.

— Но это было первые несколько десятков раз… — продолжает Беатриче, орудуя лопатой: — в самом начале. Когда я умирала от недостатка воздуха. Знаешь, как тоскливо знать что где-то там есть солнце и трава, но ты их больше никогда не увидишь?

— Беа… — сказал он, сглотнув: — пожалуйста…

— Что такое, Леонард? — звуки прекращаются, его переворачивают и прислоняют спиной к дереву. Теперь он может видеть чуть больше, чем кусочек земли с травой прямо перед носом. Теперь он видит Беатриче, которая склонилась над ним.

— Веревки жмут? Извини, не могу их развязать, у тебя же сразу в голове куча дурных идей появится. — говорит она, отступая от него на шаг и отряхивая коленки: — твой маленький, отвратительный умишко сразу же начнет искать способы ударить меня в спину. Ты же будешь говорить что угодно, лишь бы у тебя появился шанс, а?

— Беа, послушай…

— Я — послушаю. У меня есть время. Все время мира, Леонард. Вот только… почему же ты меня не выслушал? Если ты решил, что я являюсь угрозой, что в моем поведении есть странности — почему не поговорил? Мы могли бы поговорить, Леонард. Но вместо этого… — она качает головой: — вместо этого ты обманул меня. Ударил в спину. Замуровал в проклятом саркофаге! Если бы не эти двое — я бы до сих пор там лежала, умирая снова и снова. Знаешь, я прикинула. — она садится напротив, скрестив ноги под собой: — там было очень мало воздуха. За день я могла умереть несколько раз. Интересно да? Ты странствовал по миру, наслаждаясь солнцем и воздухом, а я — снова и снова задыхалась в этом темном и тесном месте… знаешь каково это? Нет?

— Я совершил ошибку. — сказал Лео, проверяя узел. Ремни держали крепко, ни одной ошибки: — был неправ. Извини. Извини меня за эту глупость. Дай мне шанс исправить все… больше такого не повторится…

— Конечно не повторится. — она откидывается чуть назад, оперевшись на руки и разглядывая его так, словно видит в первый раз: — больше я никому не позволю ударить меня в спину. Я кое-чему научилась, Леонард. Ты меня научил.

— Беатриче… я был неправ. Ты — настоящая, а я — сволочь и скотина. Нет слов, которые могли бы описать мое раскаяние и…

— Ты ведь врешь. — она наклоняет голову: — удивительно на что только не пойдет человек, лишь бы выжить. Я бы тоже сделала что угодно, чтобы избежать саркофага, вот только ты меня не спросил… давай все же поговорим серьезно, Леонард.

— Серьезно? Куда уж серьезней… — хмыкает он, — у меня связаны руки, а ты выкопала мне готовую могилу. Кстати, спасибо за сервис, я уж думал, что ты оставишь меня валяться на поляне как тех девятерых…

— О, не сравнивай себя с ними, Леонард, у нас с тобой есть история. — она встает и подходит к нему. Лео пытается найти хоть что-то, что поможет ему… но тщетно. Она хватает его за шкирку и волочет за собой. Он вертит головой. Ремни… чертовы ремни держат, у него связаны и руки и ноги, связаны крепко, и он не может…

Мир переворачивается и ударяет его, в глазах темнеет, дыхание сбивается… он ворочается, переворачивается и понимает, что лежит в яме. Наверху — прямоугольник синего неба, на его фоне — фигура Беатриче.

— … послушай меня, Леонард. — она склоняется вперед: — выслушай и пойми. Когда я появилась в этом теле — я не просила тебя заботиться обо мне. Я не знала кто я такая. Это ты назвал меня «Беатриче». Ты сказал какая я должна быть. Что мне нравится, а что нет, кто мне друг, а кто враг. Ты сказал, что я и ты — вместе. Ты сказал что всегда прикроешь мне спину. И я поверила тебе. Потому что больше никого не было, Леонард. Я не знаю, кто я на самом деле… но кем бы я ни была… чем бы я ни была — это твоих рук дело, Леонард Штилл. Ты создал меня. И сейчас я хочу знать… зачем?

— Что — зачем? — спрашивает Лео, глядя на ее силуэт на фоне пронзительно синего неба. Она не отступит, вдруг понимает он, у него нет никаких шансов. Сейчас она закончит говорить, выговорится, скажет ему все что у нее на душе, а потом… потом возьмет лопату.

— Зачем это все. — говорит она: — зачем ты… ведь у меня не было своей памяти. Ты мог сказать, что я была швеей. Прачкой. Благородной дейной. Кем угодно. Случайной знакомой.

— … чтобы я не сказал… ты же все равно меня закопаешь, не так ли?

— Ты и сам все знаешь, Леонард.

— … не знаю. Сперва я считал тебя Беатриче… и хотел, чтобы к ней, то есть к тебе — вернулась память. — говорит он. Скрывать что-либо он уже не видел смысла, скрывать, врать и выкручиваться… в этом не было никакого смысла. Она не развяжет его и не отпустит. Жаль, что так вышло с магистром Элеонорой… вся его жизнь оказалась короткой и такой глупой…

Он смотрит наверх и издает короткий смешок.

— Что смешного? — реагирует Беатриче.

— Всю свою жизнь… — говорит он: — всю жизнь я пыжился чего-то, куда-то стремился, чего-то хотел… а толку? Надо было остаться дома, в Вардосе… работать в трактире. Помогать матушке и отцу… он же однорукий сейчас. Как они там живут? Кот… мой кот Нокс остался в Тарге, я и его предал, оставил в «Королевской Жабе». Тави… Таврида — ее взяла инквизиция, когда она хотела меня выгородить. Магистра Шварц тоже. И… я конечно же гнал эти мысли прочь, но ведь и отцу с матерью и Мильной в городе наверняка тоже непросто пришлось после моего побега. Алисия… я потревожил ее посмертие, поднял мертвую девушку только потому, что не мог смириться с ее смертью. Всю свою жизнь я совершаю ошибки и… — он покачал головой: — в тот единственный день, когда я хотел исправить что-то… в этот самый день появилась ты. Наверное, это и есть адские муки — знать, что ты мог бы исправить, но…

— Адские муки у тебя впереди. — говорит Беатриче: — это будет продолжаться пока ты не умрешь.

— Смерти я не боюсь. Мне жаль, что я не сумел освободить магистра Элеонору. Она точно не заслуживает сидеть на цепи у инквизиторов. Я достаточно большой мальчик чтобы понимать как люди могут обращаться с привлекательными женщинами, попавшими в рабство… будь ты хоть трижды маг. Люди — суки. Знаешь… — он поднимает голову: — а ведь ты неуязвима. Ты могла бы… могла бы…

— Тави… Таврида. Ты про ту ашкенку? Она жива… по крайней мере была жива. Она странная, все время просила меня ее убить.

— Так ты ее встретила! Слава Триаде что она жива. Хотя ей самой это не нравится конечно…

— Не нравится. Я согласилась ей помочь, но не сумела.

— Да? Ты и не сумела? — он усмехнулся: — Таврида все еще жива… это хорошо. Слушай, Беа… я не знаю кто ты такая. Отец Северин говорил, что ты — Истинное Дитя, понимаешь? Что ты — как лакмусовая бумажка, которая призвана оценить, готов ли наш мир к возвращению Древних. Инквизиция думала, что он просто пошлет сигнал… но все оказалось куда как сложнее. Видимо для того, чтобы определить готовность нашего мира — мало просто встать и втянуть воздух полной грудью. Видимо ты должна собрать какие-то данные, что-то понять… в общем — прожить жизнь. И только потом дать знать Древним о том, что можно возвращаться. И… — он вздохнул: — я долго думал об этом. Ты не бессмертна, Беа. Ты просто не можешь умереть до того, как твоя миссия закончится, но когда она закончится… — он не договорил.

— Наконец мы говорим серьезно… — она присела на край ямы. — расскажи мне все, что тебе известно о… обо мне. И о ней.

— О тебе мне известно не так уж и много. Все что я знаю, это то, что ты — наш окончательный судья. Истинное Дитя, которое должно прожить жизнь и вынести вердикт — готов ли этот мир к возвращению Древних. Это все. Что же до Беатриче… я уже рассказал тебе все, что знал. Помнишь, как мы путешествовали из Стеклянной Пустоши в Тарг? Все это время я не замолкал, рассказывал тебе все про Беатриче.

— … ты рассказал не всю правду.

— Может быть. Но человеческий ум так устроен — мы забываем плохое и помним хорошее. Или наоборот… со временем наши воспоминания меняются.

Наступила тишина. Лео смотрел вверх на пронзительно синее небо и думал о том, что день выдался хороший. Умирать не хотелось, хотелось жить, если бы ему дали шанс он бы обязательно исправил все… прекратил прятаться, ведь от смерти все равно не спрячешься. Выпрямился во весь рост. Освободил бы магистра Элеонору. Нашел способ снова поднять Алисию. Вернул себе кота Нокса. Помог бы своей семье… как там Мильна и мама? Что с отцом?

— … скажи — она на самом деле была твоей девушкой? — звучит мягкий голос. Он задумывается.

— … нет. Тут я соврал, — отвечает он.

— Зачем? — тихий шелест листьев.

— Не знаю. Наверное, я хотел бы чтобы мы с ней были парой. Она всегда меня привлекала. — признается он: — и для нее тот раз в каюте — был просто развлечением. Наверное, я не мог этого принять. Не знаю.

Тишина.

Синее небо над головой.

Шшшштт. Лопата вонзилась в землю. Комья посыпались сверху. Он ничего не сказал. Знал, что ничто уже не изменит ее решения. Комья земли падали сверху, тяжелым грузом, словно ватное одеяло — придавливали ноги. Это было бы даже приятно, если бы не ужас от мысли что будет дальше…

Шшшштт… звуки прекратились. Она остановилась? Что-то темное перекрывает ему поле зрения… доски. Она приладила несколько досок поверх его головы. Зачем?

Он вздохнул. Ну, конечно. Если бы она просто засыпала его землей — он бы задохнулся тотчас. Этого слишком мало, всего лишь несколько минут агонии… но если она приладит доски и даст ему возможность дышать… то он промучается куда дольше. Так же, как и она в том саркофаге.

— Беа⁈ — кричит он, напрягая все тело, возясь под слоем земли, которую она насыпала сверху на ноги и тело: — Беа! Я не хотел… так! Я думал, что ты мертва!

Шшшшшттт…

— Беа! Дай мне возможность умереть нормально! По-человечески!

Шшшшштт…

— Пожалуйста!

Комья земли забарабанили по доскам сверху.

— Беа! Твою… выпусти меня! Перережь глотку! Ну же! Дай мне нож! Мой нож!

Шшшштт — откуда-то сверху. Его окружила темнота, звуки стали глуше…

Темнота. Не такая, к которой привыкаешь — не темнота комнаты с закрытыми ставнями, не темнота подвала, где глаза через минуту начинают различать очертания. Другая. Абсолютная, плотная, давящая со всех сторон. Темнота, у которой есть вес.

Земля пахла сыростью и гнилью, тяжёлой, осенней гнилью, хотя на дворе было лето. Странно, о чём думаешь когда тебя закапывают заживо. О запахе земли. О том, что летняя земля пахнет иначе, чем осенняя. Отец рассказывал — хорошая земля пахнет хлебом. Эта хлебом не пахла. Эта пахла могилой, потому что могилой и была.

Доски над головой — близко, в ладони, может в полторы. Он попробовал приподнять — бесполезно. Земля сверху, много земли. Он слышал, как она сыпалась, слой за слоем, слышал этот проклятый звук — шшшштт, шшшштт — и считал. Считал удары лопаты, как считают удары колокола на похоронах.

Дышать было можно. Пока. Щели между досками пропускали воздух, немного, но достаточно чтобы не задохнуться сразу. Она знала, что делала. Конечно знала — она же пережила то же самое, только хуже, потому что в саркофаге щелей не было. В саркофаге воздух кончался быстрее. В саркофаге она умирала по нескольку раз в день.

А он — будет умирать один раз.

Сперва было нормально. Первые… сколько? Минут? Он не знал. Время в темноте не существует, время — это свет, движение, звуки. А тут — ничего. Только его дыхание и стук сердца. Так вот что она слышала в том саркофаге. Своё дыхание и стук своего сердца. Снова и снова. Пока дыхание не прекращалось.

Он пошевелил руками. Ремни врезались в запястья, мокрые от пота. Или от крови — он не мог определить в темноте. Пальцы онемели. Ноги — тоже, придавленные землёй, которую она насыпала до того, как положила доски. Он мог двигать головой. Мог чуть-чуть шевелить плечами. Всё.

Лео закрыл глаза. Потом открыл. Разницы не было никакой.

Потом стало хуже. Не сразу — постепенно, как накатывает тошнота. Сперва — мысль. Простая, ясная, холодная: я здесь умру. Не «я могу здесь умереть», не «есть вероятность» — нет. Я. Здесь. Умру.

Он знал это и раньше, конечно. Знал когда она копала яму. Знал когда она сбрасывала его вниз. Знал когда первые комья земли посыпались на ноги. Но знать и понимать — разные вещи. Знать — это голова. Понимать — это когда всё тело вдруг осознаёт, каждая мышца, каждая кость, каждый кусочек кожи, что выхода нет. Что чуда не будет. Что никто не придёт.

Никто не знает где он. Рудольф думает, что он в лесу, ждёт ночи. Кристина уехала с телегами. Лудо махнул рукой — «удачи, Виконт». Йохан начал рассказывать очередную историю про свою деревню. Они все живут, дышат, двигаются, и никто из них даже не подозревает что он лежит в метре под землёй, связанный, в темноте, и воздух кончается.

Воздух. Он стал думать о воздухе и сразу пожалел об этом. Потому что стоило подумать — и дышать стало труднее. Не потому, что воздуха стало меньше. А потому что тело почувствовало приближение смерти. Воздуха ограниченное количество. Каждый вдох — минус. Каждый вдох приближает к последнему. И ты не знаешь какой из них — последний.

Не думай о воздухе. Не думай о воздухе. Не думай о…

Он задышал чаще. Это было неправильно, он понимал, что неправильно, нужно дышать медленно, ровно, экономить, но тело не слушалось. Тело хотело воздуха. Тело требовало. Грудь ходила ходуном, рёбра упирались в землю снизу и в доски сверху, и с каждым вдохом казалось что стенки сжимаются, что могила становится теснее, что земля давит сильнее…

Паника пришла как волна. Не постепенно — разом. Одним ударом. Накрыла с головой.

Он рванулся. Всем телом, бессмысленно, отчаянно, как животное в капкане. Рванулся и ударился головой о доски, больно, до искр в глазах, и от этих искр стало ещё хуже, потому что на секунду он увидел свет — и тут же провалился обратно в темноту. Рванулся снова. И снова. Ремни впились в запястья, кожа лопнула, тёплое потекло по ладоням. Он выгнулся дугой, упёрся затылком в землю, попытался вытолкнуть доски — доски не шевелились. Земля не шевелилась. Ничего не шевелилось. Только он — бился в своём ящике как муха в кулаке.

Потом — крик. Он не хотел кричать, кричать глупо, крик тратит воздух, но горло решило за него.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — и голос ударился о доски и вернулся обратно, глухой, чужой, будто не его. — ПОЖАЛУЙСТА!

Никто не ответил. Земля не отвечает. Земля только давит.

Он кричал ещё. Долго или нет — не знал. Кричал пока не сорвал голос, пока в горле не стало сухо и горячо, пока крик не превратился в хрип, а хрип — в скулёж. Тихий, жалкий, животный скулёж существа, которое поняло, что его не выпустят.

Потом он перестал.

Лежал. Дышал. Слушал, как стучит сердце. Быстро, слишком быстро, так быстро что казалось — вот-вот лопнет. Но не лопалось. Сердце — упрямая мышца, оно стучит даже когда разум уже сдался.

Он подумал о матери. О том, как она вставала раньше всех, до рассвета, и первым делом открывала окно на кухне — впустить свежий воздух. Всегда. Даже зимой, даже в мороз. «Дому нужно дышать», говорила она. Дому нужно дышать. А ему — уже нет.

Глаза защипало. Он не сразу понял что плачет. В темноте этого не видно, слёзы просто текут по вискам в землю, тёплые, бесполезные. Он не плакал с того дня, когда отец пришёл домой без руки и мать не плакала, и отец не плакал, и Лео решил, что тоже не будет. Никогда. И не плакал.

Рыдания прошли так же внезапно, как начались. Осталась пустота. Гулкая, тихая пустота, как в пустой комнате после того, как из неё вынесли всю мебель. Ни страха. Ни злости. Ни надежды. Ничего. Просто — тело в яме. Тело, которое дышит, пока может.

Вот значит как это бывает, подумал он. Вот как умирают. Не в бою, не от клинка, не в последнем рывке — а вот так. Тихо. В темноте. Один.

Он подумал о Беатриче. Не о той, что закопала его. О настоящей. О той, что смеялась слишком громко и метала ножи лучше всех в Городе Перекрёстка. Если бы она узнала, как он кончит — рассмеялась бы. «Ну ты и дурак, Лео.» Да. Дурак. Всегда был дураком.

Он подумал о Кристине. О её рыжей макушке, о солнце в её ладони, о том, как она сказала «я даже не знаю, как тебя зовут». Теперь и не узнает.

Он подумал об Элеоноре. О цепи на её шее. О том, что она всё ещё там, у Верди, и никто за ней не придёт. Потому что единственный идиот, который собирался — лежит в яме.

Дыхание стало тяжелее. Или ему показалось? Нет, не показалось. Воздух стал гуще, теплее, тяжелее — он дышал тем, что уже выдохнул, и с каждым разом в этом воздухе оставалось всё меньше того, что нужно, и всё больше того, что не нужно. Он знал, как это работает.

Он подумал о коте. Нокс — чёрный, толстый кот. Наглый. Мурлычет как целый улей. Спит на подушке, свернувшись в клубок, и если его сдвинуть — фыркает с таким оскорблённым видом, словно ты посягнул на королевский трон.

Хороший кот. Нет, магистр сказала, что Нокс — кошка. Какая разница сейчас? Или… или это еще одна женщина из тех, кого он предал? Смешно.

Мысли расплывались. Стало теплее, или ему казалось. Стало тише, или ему казалось. Звон в ушах нарастал, медленно, как прилив, и на волнах этого прилива покачивались обрывки — лицо матери, усы Рудольфа, огонь в руке Кристины, серые глаза Элеоноры, Нокс на подушке, солнце сквозь листву, запах хлеба по утрам…

Хорошая была жизнь, подумал он. Глупая. Короткая. Но хорошая.

Темнота стала мягче. Или ближе. Или — он перестал отличать одно от другого.

Он закрыл глаза.

Шшшштт…

Шшшштт…

Шшшштт…

Когда он открыл глаза, то увидел пронзительно синее небо над головой. Это было самое красивое из всего что он когда-либо видел за всю свою жизнь. Небо. Боже как мало нужно для счастья. И как много — полное небо над головой.

— Красиво, правда? — мягкий голос рядом: — и каждый вздох как будто пинту карамельного пива выпил…

— … зачем? — он с трудом повернул голову, нашел ее взглядом: — зачем? Ты хотела мести?

— Я хотела мести только первые пятьдесят смертей… или шестьдесят? Потом я поняла, что месть бессмысленна. Я все равно не в состоянии причинить тебе столько же боли, сколько ты причинил мне. Люди довольно хрупкие существа. — сказала Беатриче, которая уселась рядом, скрестив ноги под собой. Она осмотрела его, хмыкнула и протянула флягу: — на. Выпей.

— Но… — он вдруг обнаружил что на руках и ногах больше нет ремней и протянул руку. Рука дрожала. Он унял дрожь и отхлебнул из фляги не чувствуя вкуса.

— Я хотела, чтобы ты понял, как же на самом деле хорошо жить. — сказала она и протянула руку: — флягу отдай.