Башни Латераны 5

Глава 11

Глава 11

После того как она вернулась в мир живых из саркофага семьи Маркетти — она умерла уже три раза. Неспокойное время — так говорил Лео, идет война, дороги переполнены беженцами, в городах лютуют стражники и вербовщики, ищет шпионов Тайная Канцелярия, выявляет еретиков и схизматиков Святая Инквизиция, а на трактах полно разбойников, дезертиров и просто лихих людей, из того разряда, что мимо просто так не пройдут.

Порой она задумывалась — а произошло бы все это с ней, если бы она на самом деле была Беатриче? Иногда она говорила об этом — сама с собой, привыкнув к тому что она всегда одна.

В первый раз кто-то достал ее ножом в пьяной кабацкой драке, когда она пыталась выяснить куда же ушел этот Штилл, но страсти накалились, кулаки сжались, а в головы ударил хмель и ярость. Она двигалась быстро, но кто-то все же успел всадить ей нож в спину сзади. С тех пор она никогда не оставляла никого за спиной, никого кто мог бы воткнуть нож в почку.

В тот раз она очнулась в канаве, без денег и хорошей одежды, конечно же они ограбили тело. Ей пришлось встать и пойти искать свое имущество. Она нашла все. Они — молили о пощаде, уверяли что это не их вина и что это не их рука направила тот нож. Потом — проклинали ее, называли чудовищем. А потом умерли. Больше всего она переживала из-за того, что кожаная перевязь с ножами, которую ей подарил Лео — запачкалась.

Второй раз она умерла по глупости — отравилась волчьей ягодой, сразу после того, как отбила от конвоя рабыню-ашкентку Штилла, которую отправили на соляные рудники. Ее звали Таврида и она хотела умереть. Беатриче согласилась убить ее взамен на сведения об этом Штилле. Они отошли от дороги и Таврида рассказала все что знала, а потом выбрала живописное место, где хотела умереть — на краю скалы с восхитительным видом… по крайней мере так сказала сама ашкенка.

Таврида подготовилась к смерти, подпоясалась белой тканью и взяла две монетки, которые нужно было положить ей на глаза в качестве платы за проезд в иной мир.

И тут у Беатриче свело живот и отказали ноги… оказалось, что неприметные серо-голубые ягоды, которые так легко перепутать с голубикой — ядовиты. А ведь она съела их почти две горсти, дожидаясь конвоя в засаде у дороги. Ашкенка пыталась помочь, но было уже поздно. Ее парализовало и к утру она умерла. Когда она очнулась — то оказалось, что ашкенка уже ушла… правда она попыталась ее похоронить, но яму выкопать так и не смогла, стащила в овраг и закидала ветками.

К чести рабыни-ашкенки, следует сказать, что она не взяла ничего из имущества Беатриче… даже наоборот — добавила. Она поделилась с ней своими двумя монетками, прикрыв ими ее глаза. К сожалению, Беатриче знала, что Мрачный Кормчий не примет ее монет… никогда не принимал. Он возвращает ее в мир — снова и снова. Наверное, это проклятие.

Она сидела на краю скалы, той самой скалы, что рабыня-ашкенка выбрала для перехода в иной мир, сидела и смотрела как огромный, кроваво-красный диск солнца садится за горизонт и думала.

Думала о том, кто же она такая. Беатриче Гримани? Так она считала раньше — до того, как ее товарищ, человек на которого она привыкла полагаться, человек, который научил ее всему — не ударил ее ножом и не замуровал в мраморном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти.

Зачем он это сделал? Беатриче… или та, кого называли этим именем — не была дурой. Она все понимала. Лео никогда бы не сделал такого с… ней. Нет, не с ней. С настоящей Беатриче. Потому он и спросил про татуировку… которой не было. В тот момент ей показалось естественным показать ему эту татуировку, ведь она и есть та самая Беатриче.

Но это оказалось проверкой. Никакой татуировки у настоящей Беатриче не было. А у нее — есть. Значит… значит она — не настоящая. Самозванка. Та, кто выдает себя за Беатриче. Но… зачем? Кто она на самом деле? Что ей нужно?

Так она думала, сидя на краю скалы и глядя на то, как мир вокруг затихает, погружаясь в сумерки.

Утром снова двинулась в путь. Разыскивать ашкенку было поздно, да и незачем, она знала главное — Штилл записался в армию, чтобы избежать поимки Инквизицией. Человек, который сделал ей больно… нет не просто больно — он обрек ее на мучительный ад внутри саркофага. Если бы не те воришки, она бы до сих пор оживала и умирала в бесконечном цикле бессмысленных смертей и возрождений. В первые разы она спрашивала его, обращалась к нему, задавала ему все тот же вопрос — почему? За что? Зачем?

И не находила ответа. Сейчас она задается другим вопросом — кто же я такая? И на все эти вопросы, на каждый из них — она найдет ответ.

В третий раз она умерла на дорожном тракте, когда стрела, пущенная из арбалета — воткнулась ей в спину. Она слышала шорох листьев, она видела, как дрожат ветки на обочине, она знала о засаде, но их девять, а она — одна. Одинокая девушка идет по дороге… зачем стрелять ей в спину? Она думала, что те, кто в засаде поступят как все остальные — выйдут на дорогу и начнут глумится, предлагая сдаться самой, отдать все ценности и заодно «обслужить» всех разбойников. И потом, если им понравится — они могут ее и отпустить — так обычно говорили те, кто устраивал засады.

Потому она и не ожидала что ей выстрелят в спину, расслабилась… что же, урок на будущее. Так она подумала, открыв глаза и увидев синеву небес. Она приподнялась на локте и огляделась. Ну конечно же ее ограбили. Снова забрали перевязь, которую ей подарил Лео, снова утащили мешок с провизией и кошелек с деньгами, сняли короткий тесак и унесли все метательные «рыбки». Даже камзол сняли… хорошо хоть обувь не тронули. Видимо не нашлось среди них никого с маленькой ногой…

Она встала и пошла по следу. Ей нужно было вернуть свое имущество, особенно — перевязь. Это память о тех днях, когда она была счастлива, когда она была Беатриче.

Перевязь, конечно, снова запачкали. Она убила всех. Склонилась над трупами с ножом в руке.

— Интересно, зачем ты это делала, Беа? — сказала она, делая аккуратный надрез: — в чем смысл вырезать павшим врагам глаза? Зачем ты это делала? — несколько быстрых движений и она уже держит на ладони округлый предмет, разглядывая его со всех сторон.

— Глаз как глаз. И что ты с ними делала? Лео говорил, что не знает, что у тебя, наверное, есть дома целые банки с маринованными глазами… — она подкинула предмет на ладони: — но зачем? Ты и правда их ела? — она наклоняет голову, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри себя и пожимает плечами.

— Или это такой способ заявить о себе? Установить репутацию? — она хмыкает и достает из вещевого мешка стеклянную банку, убирает глаз туда: — если так, то у тебя получилось. «Ослепительная» Гримани, ужасная Беатриче. Когда я найду Лео, то он ответит мне на все мои вопросы, Гримани. На все. — она убирает банку в мешок и садится на траву. Оглядывает поляну с раскиданными по ней телами. Подняла свою перевязь и внимательно осмотрела ее. Снова пятна крови… да кожа легко оттирается, но некоторые бурые пятна останутся навсегда, кроме того, кто-то пытался подогнать перевязь под себя и разрезал в двух местах, чтобы приспособить к своему ремню… а это непростительно.

Она перевела взгляд на главаря банды, который лежал неподалеку с кровавыми провалами вместо глаз. Прикусила губу, впервые почувствовав что-то вроде легкой досады. Надо было сперва отрезать ему пальцы, подумала она, отрезать пальцы и уши. Или сломать что-нибудь… как он посмел.

Она прижала перевязь к себе, чувствуя, что у нее украли что-то очень важное. Интересно, подумала она, в городе могут ее починить? Как вообще чинят кожу? Она слышала про швей, но не задумывалась как это делается… наверное нужно спросить у кого-нибудь. Наверное, настоящая Беатриче знала, как это делается.

— Жаль, что ты умерла. — сказала она вслух: — но не переживай, я проживу эту жизнь за нас обоих. Раз уж ты умереть я все равно не смогу. Так будет по-честному — ты умерла за меня, а я — проживу за тебя. Нужно будет есть эти склизкие глаза — буду. Вот только сперва найду этого Штилла. Тебе не кажется, что он нам задолжал?

В деревне сперва ее встретили довольно настороженно, но потом какая-то женщина разглядела у нее пятно крови на рубашке и всплеснула руками, тотчас пригласила в дом (в хату, доченька, пожалуй в хату, чего ж мы тут стоим-то!). В доме ее напоили отваром из какой-то травы и предложили кусок хлеба с сыром, попутно пожаловавшись на то, что мяса в хате нету вот уже два месяца, что война клятая все вверх дном перевернула, войска Короля Узурпатора неподалеку в битве с армией Гартмана сошлись, обратились вспять, на дорогах лихие людишки лютуют, и как такая молодая дейна одна совсем путешествует⁈ Али случилось что на тракте, и она одна выжила?

Беатриче кивнула. Так и есть, подумала она, все верно. Что-то — случилось и она одна выжила. Правда это она и случилась и в результате все умерли от ее рук, но уж это людям знать совсем не обязательно, потому что люди обязательно потом напугаются и если есть в деревне рихстраж и парочка стражников — то их позовут. А ей обязательно было нужно спросить, как чинить перевязь, ведь если она всех тут убьет — то, как потом спросит? Это Лео некромант, ему все равно, он и с мертвыми может разговаривать, а она — нет. Уже пробовала — не отвечают.

Женщину звали Влада, ее муж в лес ушел, он оказывается егерем у местного барона служил, а сын во дворе солому собирал вилами в собственный рост. Женщина умела чинить кожу, но сказала, что дело небыстрое, да и ниток суровых нет… и наперсток надобно, а она свой потеряла.

Беатриче отдала женщине монетку, одну из тех, что рабыня-ашкенка положила ей на глаза, чтобы оплатить за проезд Мрачному Кормчему. Женщина улыбнулась и сказала, что пойдет, поищет наперсток у кумы что за три двора живет. И ушла.

Пришел ее сын и долго смотрел на нее, смотрел украдкой, делая вид что чинит какую-то деревяшку от телеги. Когда она смотрела на него — тут же отводил взгляд, сосредотачиваясь на своей деревяшке.

Пришла женщина, она принесла небольшой стальной колпачок для пальца, усеянный выемками — наперсток. Попросила перевязь — чтобы посмотреть и Беатриче неохотно сняла с себя ее через голову. Вынула метательные ножи и сложила их на стол рядом. Женщина покосилась на них, но ничего не сказала, разложила перевязь на столе, повертела в руках, поцокала языком.

— Тут в двух местах порезано, видишь, доченька? Кто ж так с вещью-то обращается… Ну ничего, сошьём. Кожа хорошая, крепкая, выдержит. Только нитки нужны суровые, льняные, а у меня лишь шерстяные остались. Шерстяная-то протрётся быстро…

— Какие есть, — сказала Беатриче.

— Ну как знаешь. А пятна-то кровяные вывести? Солью бы да уксусом, пока свежие…

— Если… если можно.

Женщина посмотрела на неё — быстро, коротко. Потом кивнула и взялась за иглу. Пальцы у неё были загрубевшие, красные, с трещинами на костяшках — руки человека, который стирает в холодной воде и месит тесто каждый день. Но игла в них летала — точно, уверенно, стежок к стежку.

Беатриче смотрела. Она никогда прежде не видела, как шьют. Нет — видела, наверное, когда-то, в той другой жизни, которую помнила обрывками и не была уверена, что это вообще её воспоминания. Но сейчас смотрела по-настоящему: как игла входит в кожу, как нить протягивается, как пальцы подталкивают её напёрстком, как стежки ложатся ровной строчкой.

Это было… красиво. Нет, не то слово. У неё не было слова для этого. Когда она резала — было быстро, было правильно, нож входил и выходил и это тоже можно было назвать красивым, наверное. Но она не умела чинить, она умела только ломать. Или убивать. Убивать и ломать — легко, а вот чинить…

Беатриче смотрела как вещь, которая была порвана — становилась целой. Край сходился с краем, нить стягивала разрез, и перевязь снова становилась перевязью.

Можно чинить вещи, подумала она. Можно делать сломанное — целым. Почему-то эта мысль показалась ей важной.

— Ты шила раньше? — спросила женщина, не поднимая головы.

— Нет.

— А мать не учила?

Беатриче помолчала. Мать. У Беатриче Гримани была мать? Наверное. У всех людей есть матери. Но человек ли она? Только Лео Штилл знает ответ на этот вопрос.

— Нет, — сказала она.

— Ну ничего, научишься ещё. Дело нехитрое. Главное — стежок ровный класть и не торопиться. Торопливая игла — кривой шов.

Влада шила. Беатриче смотрела. За окном сын стучал по деревяшке — мерно, ритмично, стук-стук-стук. В печи потрескивали угли. Пахло травяным отваром и сухой соломой. Мухи гудели под потолком, золотые в полосе солнечного света из маленького окошка.

Ей было хорошо. Обычно мир вокруг неё был либо опасным, либо пустым. Дороги, леса, канавы, тела, кровь, грязь. Иногда — кабаки, где было шумно и пахло кислым пивом. Иногда — ночное небо, в которое она смотрела, лёжа на спине и пытаясь понять зачем она здесь.

А тут — стук-стук-стук. Мухи гудят. Игла летает. Женщина что-то бормочет себе под нос, то ли песню, то ли молитву. И ей не нужно никого убивать, не нужно вставать и идти, не нужно оглядываться. Можно просто сидеть.

Она не знала, как это называется. Покой? Нет, слишком громкое слово. Передышка, может быть.

— Готово, — сказала Влада, перекусив нить зубами. — Погляди-ка.

Она протянула перевязь. Беатриче взяла, осмотрела. Швы были аккуратные, плотные, шерстяная нить почти не выделялась на тёмной коже. Два разреза стянуты, края ровные.

— Шерстяная-то нить протрётся, — повторила Влада. — При случае перешей льняной. Или конопляной — та вообще вечная.

— Спасибо, — сказала Беатриче.

Слово вышло странным. Она редко его говорила. Кому — спасибо? Тем, кого она убивала? Мрачному Кормчему, который выбрасывал её обратно? Она попробовала вспомнить, когда говорила его в последний раз. Не вспомнила.

— Да ну, какое спасибо, — махнула рукой Влада. — Дело-то на две затяжки. Ты лучше поешь как следует, бледная вон, как полотно. Вечером муж вернётся, может, зайца принесёт. Оставайся на ночь, а? Утром дальше пойдёшь, на свежую голову. Одной-то по дорогам нынче — страсть. Подожди пока купцы по дороге пойдут, с караваном торговым да с охраной какой-никакой… али вон с наемниками, что с красными киверами. Они наглые и бесстыжие, но девок не забижают, могут конечно там непристойности предлагать, но рукам волю не дают.

— Красные кивера?

— «Алые Клинки» вроде… вечно в красном и всегда пьяные и песни горланят. — откликается Влада: — завтра обязательно кто-нибудь по дороге пройдет, тракт-то оживленный, Серебряный Город рядом. Вот с ними и пойдешь, все безопаснее.

Беатриче посмотрела на неё. Влада стояла у стола, убирая иглу в деревянную коробочку. Обычная женщина. Немолодая, нестарая. Муж в лесу, сын во дворе. Война под боком, мяса нет два месяца. И она зовёт незнакомку, у которой ножи на столе и кровь на рубашке — переночевать. Кормит хлебом, когда самой есть нечего. Чинит чужую перевязь, которая явно не для вышивания предназначена.

Зачем? Какая ей от этого выгода?

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила Беатриче.

Влада посмотрела на неё так, будто вопрос был на чужом языке.

— Как зачем? Ты ж одна, доченька. Негоже одной-то.

Негоже одной. Беатриче повертела эти слова в голове, как вертела глаз на ладони — так же внимательно, так же непонимающе. Негоже. Значит — неправильно. Значит — быть одной неправильно. Люди так считают. Люди помогают друг другу, потому что… потому что негоже одной.

— Я останусь, — сказала она. — На одну ночь.

Влада улыбнулась, и морщинки разбежались от глаз к вискам — мелкие, тёплые.

Вечером пришёл муж. Зайца не принёс — принёс двух рябчиков и пучок черемши. Был невысокий, жилистый, молчаливый. Посмотрел на Беатриче, на ножи на столе, на жену. Влада сказала что-то ему тихо, у печи. Он кивнул.

Ужинали вчетвером. Рябчики, каша, хлеб. Сын ел жадно, быстро, наклонившись над миской. Муж — молча, основательно. Влада подкладывала всем и не ела сама, пока не убедилась, что остальные сыты.

Беатриче ела медленно. Рябчик был жёсткий, пересоленный, черемша горчила. Но это было… она опять не нашла слова. Не вкусно. Вкус она различала плохо, ещё одна странность, о которой старалась не думать. Это было — правильно, может быть. Сидеть за столом, где четверо, и есть из общей миски, и слышать, как потрескивает лучина, как муж говорит Владе что-то про ручей и ловушки, как сын тихо смеётся.

— Ты идёшь куда? — спросил муж. Первые слова, обращённые к ней за вечер.

— На юго-запад. Ищу человека.

— Мужа? — спросила Влада.

Беатриче подумала.

— Нет, — сказала она. — Не мужа. Того, кто мне должен. — Потом подумала ещё. — Он научил меня всему. А потом… потом оставил совсем одну.

Влада и её муж переглянулись. На их лицах промелькнуло что-то — понимание, жалость, может быть. Они решили, что знают эту историю. Девушка, которую бросил мужчина, старая история с грустным концом.

Спать её уложили на лавке у печи, накрыли овчиной. Лавка была жёсткая, овчина пахла дымом и собакой, хотя собаки в доме не было. Беатриче лежала на спине, глядя в потолок, где по тёмным балкам висели пучки сушёных трав.

Тихо. В доме — дыхание спящих.

Она подумала о Владе. О том, как та сказала «негоже одной». О том, как шила — стежок к стежку, не торопясь. О том, как подкладывала всем и не ела сама. Зачем? Она же голодная. Зачем отдавать еду другим, когда самой не хватает? Это странно и неправильно. Она — незнакомка, следовательно — опасность. Влада видела ее метательные ножи, видела пятна крови на перевязи… она видела, что Беатриче не ранена. Она понимала, что кровь на перевязи — не ее кровь. И все равно пригласила ее в дом. Глупая.

Она повертела нож между пальцами, привычка старой Беатриче, уже въевшаяся в кровь. Глупая, подумала она, глупая крестьянка Влада… я могла бы убить ее. И ее и мужа, и сына. У них такие красивые глаза… сам по себе ее муж ничем не примечательный, но когда он смотрел на свою жену его глаза словно преображались, начинали сиять…

Вот, наверное, почему Беатриче собирала глаза, подумала она, чтобы запомнить это сияние… правда как только ты их вырежешь они тут же становятся склизкими и тусклыми комками плоти.

Негоже одной, подумала она, вот еще глупости. Ей и одной прекрасно. Ей никто не нужен. Только ответы. И ее месть.

Она прижала к груди свою перевязь и заснула.