Белые пятна

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Это произошло неожиданно. Дронов зачищал дно шурфа, изумленно присматриваясь к новой породе. Такого еще не было. Он несколько раз ковырнул ломом: не берет. Зачистил, замел рукавицей и на коленях внимательно исследовал коренную: ни трещинки в бугристом монолите!

— Пегматит! — решил Дронов, вспоминая частые беседы коллектора. Ошибки нет, все-таки их, шурфовщиков, научили отличать красновато-бурые гнейсы от поблескивающих пегматитов. Событие, ей-ей, событие! Об этой породе только и разговору: на работе, в столовой, в палатках — всюду, где сойдутся-встретятся. И вот она, «слюдосодержащая порода», найдена им, рабочим Дроновым из бригады десятника Кости Мосалева. У ребят в ходу смешливое: «Петренкин пенек». Теперь это, поди, забудут, новое есть: «Шурф Дронова». Хо-хо-хо! Здорово! Вздохнув всей грудью, он засмеялся и любовно пошлепал ладонью сырую породу. Потом выскочил из шурфа. Повыше работал Зубков, ниже Девяткин.

— Как у тебя? — крикнул он Девяткину.

— Зачищаю. Ровно, вроде площадки, — ответил шурфовщик.

— Десятника не видал?

— Внизу.

— Позови. Нужен он.

— Мосалева наверх, к Дронову! — заорал Девяткин.

— Мосалева наверх, к Дронову-у-у! — прокатилось по склону.

…Мосалев прыгнул в шурф; над ямой склонились ребята.

— Ну-ка, лом! Девяткин, сбегай к Разумову. Зубков, принеси четыре патрона.

Костя облюбовал место, забурил. Дронов ему мешал, но все же, толкаясь в тесном шурфе, они работали оба и впервые бурили непустую породу.

Когда прибежал Разумов, отладка кончилась — на борту шурфа № 36 лежал увесистый кусок породы с неровными, рваными краями. Пахло прелью и пороховым газом. Дронов долбил другой кусок. Разумов с удивлением заметил его скупые, осторожные удары киянкой.

Виктор исследовал шурф; к самым глазам поднес крошечный кусочек, прищурился. Потом, не вылезая из шурфа, осмотрел отколотую породу.

— Жила, Костя? Жила! — воскликнул он.

— Жила! Ну, Дронов? Скоро ли?

Еще два-три осторожных удара. Так колют на ладони кусок сахара. Камень раскололся на две половины; в руках Федора крупные, в ладонь, куски в крапинах, гладко-блестящие, отливающие густо-рубиновым цветом.

Вся бригада Мосалева вертелась волчком вокруг шурфа. Шум, крики, взволнованные лица, горячие взгляды, протянутые руки.

— Костя, отколупни и мне! Хоть чуточку!

— Будь другом! Вот так находка!

— А мне-то! Костя! Поровнее, поровнее… Матери пошлю в письме. Ах, елки-топорики!

Костя ногтем колупал слюдяные кристаллы, осторожно протягивая тончайшие пластинки в черные, ставшие такими нежными, руки.

Из таежного редколесья показалась толпа: шли шурфовщики с ближних линий десятника Разумова. С подножия гольца поднимались вверх рабочие десятника Курбатова.

Но не это удивило Разумова. Словно уговорившись, люди шли с полным инструментом — лопаты, крепкие кайлы, увесистые ломы.

— Слюда! Слюда! Какой он — наш слюда? — еще издали кричал Айнет.

— Жила, жила, Айнетка! — отвечали ему хором.

Через час к шурфу Дронова подошел инженер Лукьянов. Толпа человек в пятьдесят бесновалась радостью и надеждой, требовала, кричала, смеялась. Григорий Васильевич был сильно взволнован. Этого не скрыть. Он спустился в шурф. Впервые рабочие увидели в его руках сильную лупу и компас.

— Хочет узнать о падении и простирании жилы, — шепнул Разумову более опытный Мосалев. — Что с народом творится, Витя, мать честная!

— Ничем их не заставишь теперь работать там, где пусто. Да и надо ли такое-то, а, Костя?

Лукьянов выпрямился. Дронов подал ему руку, выдернул наверх. Он не отходил от шурфа № 36, рассказывая каждому, как рукавицей очищал тело породы, как бурил, как колол — «разбирал» породу, как протянул Косте кристалл, величиной с ладонь.

— Товарищи! Нам удалось обнаружить пегматит. Что это: мелкая линза или большое поле — мы еще не знаем, — совершенно другим, чем у народа, голосом заговорил инженер Лукьянов. — Еще не знаем, да… Но у нас в руках есть свидетельство — слюда хороших номеров. Сейчас наша задача в том, чтобы узнать, сколько на один куб породы придется слюды. Мы сделаем так: бригада Мосалева с сегодняшнего дня прекратит поиски. Люди займутся вскрышей, будут проходить магистральной канавой вдоль пегматитового поля.

Шурфовщики заколыхались, зашумели. Голос инженера утонул в разноголосом крике:

— А мы? Обратно на пустые линии? К черту! Не хотим!

— Да тише, черт возьми! Добром прошу… — Николай Курбатов вскочил на холмик выброшенной земли. — Садись! Все садись! Да садитесь же! Айнет, брось лопату. Посади Петренку, а то он руки вывихнет махаючи. Товарищи, митинг изыскателей по радостному случаю открытия жилы или чего там… объявляю открытым.

— Ура! Коля Курбатов! Ура! Ура!

Крики… толкучка… счастливые лица. Акатов, Айнет, Жорка Каблуков, Терехов садились, дергая товарищей. Мосалев, Разумов, Дронов, Лукьянов стояли около Курбатова.

Утихло.

— Садись. Закуривай. Говорите, Григорий Васильевич.

— Товарищи! Я, как и вы, рад находке. Но порядок в работе нам терять не следует. Немало людей нужно бросить на очистку места под канаву. Верно? Поэтому десятник Разумов должен поставить часть своей бригады на рубку. И поиски нельзя бросать. План, товарищи, немалый, а времени мы израсходовали много…

…Все-таки десятники уговорили инженера. В этом им помог Петренко, подсказав то, что отвечало общему настроению:

— Сегодня пускай по-новому, — вмешался он в разговор, — вроде воскресника, всем народом.

— Верно! Воскресник! Ребята, воскресник! Берись за лопаты!

Лукьянов велел Разумову расставить людей.

— Кстати, пришла почта, — сказал он уходя. — Собирайтесь, Разумов, на базу: вызывают.

После ухода Лукьянова ералаш вспыхнул с новой силой, никому не сиделось на месте. Неторопливый Айнет, услышав из уст Лукьянова «идти сплошной задиркой» — и зная, что сегодня воскресник, распоряжался собой по собственному уразумению. Он отмерил расстояние от шурфа № 36 и, поплевав на руки, поднял лопатой первый ком земли.

Шурфовщики Мосалева толпились у шурфа, ставшего знаменитым, многих ребят заразил пример Айнета — они разбирали лопаты. Мосалев охрип от крика, но перекричать всех не мог. Его слова и брань тонули в общем веселом гвалте.

Запыхавшийся Андрюша Ганин застыл от радостного изумления. Широким фронтом шли на участке поиски. Нет, не поиски, а уже реализация разведанного! Она собрала в одну большую колонну одиночек-поисковиков, незаметных на линиях. В центре участка уже поставлен большой репер с козырьком и четким номером. Это для глазомерной, а может и инструментальной съемки. Ого! Вот оно, настоящее! Дождались.

Быстрота, с какой работали люди, поразила его. Совсем непохоже на работу одиночек. Сила!

Когда Настя бывала чем-либо взволнована, она пела. Слушая пение жены, взыскательный Виктор только покачивал головой: она фальшивила. А когда Виктор смеясь указывал ей на ошибку, Настя упрямо твердила:

— Мне так нравится. А ты слушай, я же хорошо пою.

Вот и сейчас.

выводила она.

подхватил он разудало, точно хмельной.

Настя оборвала на полуслове:

— Витенька, с радостью тебя! Мы уже все знаем. Лидуха — вот хвастунья! — только и говорит: у Кости, у Кости! Григорий Васильевич уехал. Он велел передать тебе: выезжать сегодня же, в ночь. Лошадей он пришлет таких… ну, самых хороших. И знаешь что? — Настины глаза смотрели весело и просительно. Она говорила быстро, возбужденно и все расстегивала и застегивала пуговицу на куртке мужа. — Ты не беспокойся. Григорий Васильевич сказал, что пришлет сегодня же в табор девушку на целую неделю, — единым духом выпалила Настя.

— Вот уж ничего не понимаю! Какую? Для чего?

— С рудника, в помощь Лидке: одной ведь не справиться. Ах, господи! — Настя еще раз взглянула на удивленного Виктора и вскинула руки ему на плечи: — Бестолковый какой! Я же уговорила Лукьянова, он и разрешил мне выехать на базу с тобой. Наговорила я ему… страсть. Он собирается, а я ему: перцу нет, лаврового листа и понюхать не прислали, противни давно до дыр прожгли. Говорю, а у самой сердце не бьется, и не знаю, что уж говорю. Он записывать было, а я опять. Ну он и сдался. Сама, говорит, поезжай с мужем, некогда мне. Понимаешь теперь? — закончила она нараспев, притянула его голову, поцеловала.

Собирая обед, Настя фантазировала:

— Накупим… всего, всего! Если бы ты поехал один — все бы перепутал — я же тебя знаю. А нам надо к зиме готовиться. И… мало ли что может со мной случиться. — Она остановилась у стола с изменившимся лицом и странно задумчивыми глазами, словно стала взрослее на пяток лет.

— С тобой? Настя!

— Ну да, со мной, — неопределенно протянула она. — Тебе надо пальто.

— Придется обождать, — возразил Виктор, думая о намеке жены. — У нас денег не хватит и тебе и мне… Так все-таки, что же с тобой?

— Я же сказала: может случиться, — подчеркнула Настя. — Ешь, ты опять задержался.

Это деспотическое правило — обедать дома — она ввела недавно и на возражения Виктора ответила со свойственной ей наивной логикой, что он же не холостяк, которому негде голову преклонить!

Виктору пришлось подчиниться.

— Ребята, те, что ты за инструментом сюда посылал, мне все рассказали, — продолжала Настя. — Я так рада за вас, за всех! А Григорий Васильевич — ни словечушка! — Настя обиженно сжала рот. — Словно мы с Лидой так себе — только «мамки», и изыскания нас не интересуют. Не так же это, не так! Правда, Витенька? Да скажи нам: берите, девчата, лопаты, идите на магистральную, — и пойдем и будем копать.

Виктор с интересом наблюдал за. Настей и думал: «Как же мало он знает свою жену! Слишком занят, — попытался он оправдать себя, — не до нее. Нет, слишком невнимателен! Больше любуешься ею, а любуясь — не слышишь, о чем говорит тебе твоя жена», — мелькнула более верная мысль.

Виктор заставил себя слушать и думать о словах Насти:

— Он такой… нехороший в общем. Вижу его, бирюка. Слова лишнего не промолвит и… словно не рад.

Настя испуганно замолкла: блеснувшая в уме и высказанная догадка поразила и встревожила впечатлительную «мамку».

— Ты скажешь! Просто он торопился, а может и не подумал, что поиски вам так же дороги, как и каждому из нас. — Виктор явно подбирал слова, понимал, что его доводы мало убедительны. Он замял разговор о начальнике и со всеми подробностями рассказал жене о сегодняшнем событии. У Насти заблестели глаза, к ней вернулось хорошее настроение. Да и Виктор успокоил себя собственным рассказом.

Настя показала ему новое шерстяное платье, в котором она поедет на базу. Виктор запротестовал, он знал, что у нее есть еще одно, более красивое.

— В том я не поеду. Я же располнела, и в нем… в обтяжку, как голая. И что тебе! — убеждала Настя.

— Я хочу видеть тебя красиво одетой, чудачка.

Она расправляла складки серого платья и залюбовалась отделкой, придуманной ею самой.

— Видел куропатку? Она серенькая и скромная-скромная. Бегает в зарослях, головку держит книзу, озирается. А петушок куропачий… Что? Я не так сказала? А ну тебя! Ну, просто петушок. И хохолок у него ярче и поступь совсем другая, да и не прячется он.

— Значит, я петух? — засмеялся Виктор.

— Да нет же, я просто так, для сравнения. Буду куропаткой около тебя. Ладно? Ты не скажи: это платье очень хорошее и дороже того нарядного. Я в нем такая важная.

Настя состроила строгую мину, подобрала губы, вздернула подбородок и проплыла мимо Виктора, подражая чьей-то степенной походке. Потом подошла к мужу; став за его спиной, она положила подбородок к нему на плечо.

Их серьезному разговору, перемешанному с милой болтовней влюбленных, смехом и поцелуями, помешали Андрей Ганин и Курбатов. Они звали Виктора в клуб. Настя заметила, как переглянулись Ганин и Разумов.

— Иди, если так надо, — сказал она. — Я тоже скоро приду.

Вскоре они уже были в клубе.

— Я хочу взять с тебя слово, — заговорил Ганин, как только они уселись. — Если тебе предложат ехать на рудник учителем или в Ногдиондон на строительство гидростанции — не соглашайся. Слышишь?

— Ты что, Андрюша!

— Не дело болтнул, Андрей Федорыч! А ты, Витя, езжай. Нечего сомневаться-то, — заговорил Курбатов. — Каблуков за тебя поработает, людей расставит и спросит с них. Не бойся. Пускай Жорка в десятниках походит. Я помогу.

— Отвезешь мое письмо Истомину. Помнишь?

— Помню. Оно готово?

— Готово, — хмуро сказал Ганин. — Принесу сейчас. Вы посидите. Я скоро приду, поговорим.

Курбатов взглянул на Разумова. Виктор только развел руками и, ничего не сказав, заговорил о другом.

Лукьянов после полутора-двухмесячного пребывания в тайге обычно не спешил с докладом к начальству.

По телефону он очень кратко докладывал Истомину о своем приезде:

— Здравствуйте. Я приехал. Зайду завтра. Честь имею, — и вешал трубку.

Истомин знал: Лукьянова не следует беспокоить в день приезда, он одним и тем же тоном отклонял предложения зайти на ужин или поговорить о делах.

В этот приезд лаконичный рапорт начальника экспедиции немного изменился. Сообщив Истомину о собственном приезде и повесив трубку, Лукьянов не отошел от аппарата, задумался. Потом позвонил вторично:

— Еще раз беспокою: Виктор Разумов приедет или поздно ночью, или завтра на рассвете. — Помедлив, добавил: — И, кажется, не один. Честь имею! — деловым тоном младшего офицера попрощался он.

Выйдя в коридор, Григорий Васильевич велел уборщице принести из столовой обед. Ожидая обед, он стоял у окна, наблюдая за немногочисленными прохожими. Уборщица вошла в комнату без стука и молча поставила на стул судки с обедом. Достав из ящика шифоньера чистую скатерть, она накрыла стол, затем включила электрический чайник.

Григорий Васильевич обедал в полном одиночестве. Выпитая за едой бутылка вина и крепкий чай, разбавленный мадерой, мало оживили его. После обеда он сидел в кресле или ходил по комнате, задумчивый и странный.

Ровно в полночь, проверив по радио часы, он улегся спать; у кровати на тумбочке матово белел серебряный с перекрещенными шашками портсигар, свет уличного фонаря отражался в стакане с остывшим чаем, разбавленным душистым вином.

…Взволнованная Настя ахала беспрестанно. Ахала, стягивая с себя спортивные штаны, в которых она верхом на коне совершила долгий путь с перевала на перевал, ахала, подойдя к умывальнику с мраморной доской и чистым полотенцем у овального зеркала. А услышав телефонный звонок, она крадучись подошла к громоздкому аппарату и сняла трубку. Незнакомый голос спросил:

— Товарищ Разумов?

— Нет. Муж… он умывается, умывается он, — зачастила она, держа обеими руками трубку.

— Пусть умывается. Надеюсь, вы хорошо устроились?

— Мы очень хорошо устроились, очень устроились хорошо, — лепетала Настя, совсем оглушенная чужим вниманием.

Она слышала, что трубку повесили, и расхохоталась. Ей захотелось подурачиться.

— Здравствуйте, Виктор Степаныч! С приездом вас, дорогой товарищ! — Настя отвешивала мужу поклон за поклоном.

— Кто это звонил? Эх ты, чудачка! — рассмеялся Разумов, зараженный ее ребячьим весельем.

— Я-то почем знаю.

А звонил Истомин. О приезде Разумовых он сказал своей жене, а когда к позднему ужину пришла с дежурства в больнице его дочь, он не утерпел и рассказал об этом еще раз, упомянув о предоставленной им комнате.

— Ну, папа! Что в этом особенного? — воскликнула Анта, поняв, что молчать неудобно: отец в течение часа вторично заговорил о комнате для «молодых людей».

Обиженный Истомин вздохнул и ушел в спальню. А его дочь еле поборола в себе желание сбегать в гостиницу и запросто, по-студенчески, познакомиться с приезжими. И странно, она провела неспокойную ночь, размышляя о Викторе, а больше о его жене. Да откуда же взялась жена у Разумова?

Неопытная наездница, Настя вперевалочку, точно утка, ковыляла по комнате, ко всему приглядываясь, всем восхищаясь, ощупывала вещи и переставляла их с места на место:

— Ты смотри, Витенька: кра-а-вать! — протяжно выговорила она, — самая настоящая, не какая-нибудь… раскладушка или топ-чан.

Она потащила мужа к окну, одним толчком распахнула раму, отдернула занавеску и ахнула, восхищенная звездным густо-голубым небом. В тени разросшейся аллеи на противоположной стороне улицы летали жучки; фосфоресцируя, они чертили во мгле ломаные линии, которые перекрещивались, исчезали и появлялись вновь, расцвечивая ночь искрящимся зеленоватым миганьем. А над всем этим несся отдаленный рокот двух рек.

— Посидим, милый. Так хорошо… даже реветь хочется. Посидим, — попросила Настя.

Виктор набросил на плечи жены накидку. Они притихли…

Недремлющий сторож отбил часы и вернул их к действительности.