Бойня

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ЭШТИН

Раз, два, три, четыре... Считаю проносящиеся мимо жужжащие флуоресцентные лампы, глядя в потолок и пытаясь не обращать внимания на жжение на коже. Я не контролирую ни одну часть своего тела. Я пристёгнута к каталке, а Хайдин и Сент везут меня через «Бойню».

Зрение наконец вернулось, но они лишили меня голоса с помощью кляпа. Он большой и резиновый, заполняет мой рот. Впиваюсь в него зубами, слюна стекает по горлу, и время от времени я давлюсь ею. Они не обращают на меня внимания. Скотч, которым он обмотал мои щёки, щиплет кожу.

«Я люблю тебя, милая».

Его слова продолжают звучать в моей голове, как песня на повторе. Это то, что хочет услышать каждая девушка, верно? Я слышала, как другие в Баррингтоне говорили, что любить тяжело. Я никогда им не верила. Любить Сента было самым лёгким делом в моей жизни.

До сих пор. Почему это должно быть так больно? Почему я должна быть такой глупой?

Это заведомо проигрышная игра. Ведь любовь, как и всё остальное, временна. Люди влюбляются и расстаются так же легко, как и уходят из жизни. Однажды ты просто просыпаешься и больше ничего к ним не чувствуешь. Я это видела. Не в моём мире, а в том, который не знает о нашем существовании.

Они останавливают каталку, и я слышу металлический скрип тяжёлой двери. Я не могу дышать. Мои руки крепко прижаты к груди. Мои ноги тоже связаны, и я пытаюсь их высвободить, но бесполезно. Кожаные ремни, которыми я пристёгнута, просто натирают мне кожу, и я чувствую себя так, словно вся покрыта лезвиями. Так сильно жжёт. Но почему я такая мокрая?

Моя киска сжимается, и я плачу сквозь кляп, ненавидя себя за то, какая я сейчас мокрая.

Сент смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд смягчается. Закрываю глаза, и рыдания сотрясают моё тело. Дело не в удовольствии. Он собирается причинить мне боль. Но Сент знает, что я люблю боль и получаю от неё удовольствие.

Это его план? Унизить меня? Заставить умолять его трахнуть меня? Я обнажена, и мои твёрдые соски трутся о зудящую внутреннюю поверхность смирительной рубашки. Мои руки скрещены прямо под грудью, и моё тело мягко раскачивается взад-вперёд в такт движению каталки, к которой они меня привязали.

Они катят меня вперёд, и звук закрывающейся за нами двери заставляет моё сердце бешено колотиться. Бесцельно оглядываясь по сторонам, я не вижу ничего, кроме бетонных стен. На мне смирительная рубашка, я обливаюсь по́том, на мне одеяло, но мне холодно. В комнате очень холодно.

Они ставят меня в центр и срывают одеяло.

Я брыкаюсь и кричу в кляп. И не могу прекратить попытки вырваться. Но хочу ли я этого? Не уверена. Сжимаю бёдра, чтобы скрыть свою мокрую киску, но, конечно, это не срабатывает. Я широко открыта для его взора, и моё лицо вспыхивает от смущения.

Каталка, к которой я привязана, регулируется таким образом, чтобы моя голова была поднята, а ноги опущены, и я скорее в вертикальном положении, чем в лежачем. В новом положении я чуть-чуть сползаю вниз, натягивая и без того тугой ремень на шее, который ещё сильнее давит на горло.

Мой взгляд падает на зеркало передо мной, и внезапно я перестаю дышать.

Я — та женщина. Женщина, выставленная на обозрение тому, кто находится по ту сторону двухстороннего стекла.

Я бросаю взгляд на спину Сента и вижу его у стойки, но он загораживает обзор. Я не вижу, что у него в руке. Хайдин стоит рядом с ним.

— Адреналин? — спрашивает он, но его слова заглушает шум крови у меня в ушах.

— Нет, — отвечает Сент. — Я не хочу её убивать.

Он не хочет меня убивать? Разве я здесь не для этого? Чтобы умереть? Все остальные члены моей семьи мертвы. Я последняя, от кого они должны избавиться. Он сказал, что собирается причинить мне боль.

— Я бы предпочёл, чтобы она потеряла сознание, — продолжает Сент.

— А если не потеряет? — спрашивает Хайдин.

— Потеряет, — уверяет Сент его. — Её тело не выдержит.

Протянув руку, он щёлкает выключателем на стене, и в углу загорается красная лампочка. Рядом с ней есть динамик. Кто бы ни находился в комнате наблюдения, он сейчас слушает нас.

Я дёргаю руками и тяну шеей, пытаясь высвободить её, но обёрнутая вокруг неё кожа душит меня в процессе. Кашляю и отплёвываюсь, когда слюна вытекает через отверстие в середине кляпа.

Сент поворачивается ко мне лицом, и я умоляюще смотрю ему в глаза, чтобы тот остановился. Он не сводит с меня глаз, пока подходит ко мне. Я вздрагиваю, когда что-то холодное касается моего обнажённого лобка. Ниже пояса я обнажена. Я могу сказать это по тому, как холодный воздух из вентиляционных отверстий на потолке касается моей кожи.

Сент делает это снова, и я закрываю глаза, пытаясь сдержать рыдания. Он моет меня. Да. Я и есть та женщина. Они собираются заклеймить меня. Вопрос в том, оставит ли он меня в таком состоянии после этого? Если да, то как скоро у меня онемеют руки? Разве не так сказал женщине её муж? Что она потеряет чувствительность? Это могло бы стать благословением прямо сейчас, учитывая, как сильно горит моя кожа.

Я задыхаюсь, стараясь не паниковать. Кажется, что сердце выскочит из груди. Может ли случиться сердечный приступ в двадцать один год? Я уверена, что это возможно.

Сент снова встаёт передо мной, и на этот раз я вижу горящий конец клейма. Мои глаза слишком затуманены непролитыми слезами, чтобы понять, что на нём написано. На самом деле это не имеет значения. Я произнесла свои клятвы перед Лордами. В нашем мире они связывают сильнее, чем кровь. Я принадлежу ему, и он может делать всё, что ему заблагорассудится.

— Сделай глубокий вдох, Эштин.

Его слова холодны, как эта комната. Я знаю, что они адресованы тому, кто находится по ту сторону зеркала, но, тем не менее, от них у меня внутри всё переворачивается.

Из носа текут сопли, судорожно вздыхаю и собираюсь с духом, молясь, чтобы он был прав, и я потеряла сознание.

СЕНТ

«ШЛЮХА СЕНТА», — написано на скотче, закрывающей нижнюю половину её лица. Я подумал, что это будет приятным штрихом к моему отношению к нашим отцам, которые заставили меня причинить ей такую боль.

Эштин задыхается; её тело неудержимо сотрясает дрожь, а глаза плотно зажмурены, слёзы текут по лицу и липкой ленте.

— Ты уверен?

Я поднимаю взгляд на Хайдина, который пристально смотрит на меня. Его глаза выражают всё, что я чувствую. Что, если Эш не потеряет сознание? Меня заклеймили. Это чертовски больно. Но я сам выбрал это. Её принуждают. Готов ли я рискнуть?

— Нет, — отвечаю я на его вопрос. Я не могу гарантировать, что она потеряет сознание. Даже если и потеряет, Эш всё равно это почувствует. Я киваю на стойку слева от меня. — Давай, вколи ей адреналин.

Широко раскрытые, покрасневшие глаза Эштин встречаются с моими, и она начинает трясти головой, извиваясь на носилках. Её щёки вваливаются, а лента морщится, стягивая черты лица.

Хайдин подходит к прилавку, открывает ящик и наполняет шприц из прозрачного флакона. Оттягивая поршень, он вынимает его, а затем отбрасывает пузырёк в сторону, где он скатывается на пол и разбивается.

Эш кричит в скотч, когда он снова подходит к ней. Хайдин расстёгивает ремень, которым её шея прикреплена к носилкам, и Эш пытается приподняться, но он свободной рукой сжимает её заклеенное лицо, заставляя откинуть шею назад под углом, обнажая перед комнатой, прежде чем вонзить в неё иглу и ввести жидкость.

Эш мгновенно обмякает, и её глаза закрываются. На самом деле Хайдин не вводил ей адреналин, но, поскольку наши отцы слушали и разрешили бы вводить только его, мне пришлось это сказать. Лучше, если Эш будет под действием успокоительного и не вспомнит об этом.

Я прижимаю конец клейма к её тазовой кости. Это самые долгие пять секунд в моей жизни, хотя знаю, что Эш в отключке. За последние несколько лет я заклеймил множество людей, но мне не хочется делать это с ней. Комнату наполняет запах горящей плоти.

Я убираю клеймо и смотрю на покрасневший номер «666», который навсегда останется там из-за меня. Из-за нашей жизни.

Отбрасываю клеймо в сторону и поворачиваюсь лицом к зеркалу. Я не вижу их, но чувствую, как все они, прищурившись, смотрят на нас. Они злятся, что мы дали ей успокоительное. На хер их!

Подойдя, я щёлкаю выключателем, отключаю систему внутренней связи и возвращаюсь к Эш. Они просто хотели услышать, как она кричит. Всё это было ради того, чтобы помучить её. Заставить её отдать то, чего требует «Бойня», — твою душу. Твою грёбаную жизнь. Она всегда будет принадлежать «Бойне». И мне.

— Позвони Дэвину, — приказываю я Хайдину. — Скажи ему, чтобы он ждал меня в моей комнате.

В любом случае, её нужно осмотреть. Неизвестно, что Тайсон и Майлз сделали с ней этим вечером.

— Уже иду.

Хайдин достаёт свой телефон, а я срываю скотч с её рта, разматываю его вокруг головы, дёргаю за волосы и кожу. Приоткрыв ей рот, я вытаскиваю каппу.

— Мне так жаль, милая, — говорю я, хотя она меня и не слышит. Мне правда жаль. Эш этого не заслужила, и когда найду Адама, я, чёрт возьми, не буду торопиться, когда буду убивать его задницу.

Я расстёгиваю пряжку у неё на груди. Снимаю те, что сковывают её ноги. Беру одеяло, которым она была укрыта, накидываю его на Эш, а затем поднимаю её на руки, даже не потрудившись снять смирительную рубашку. Я сниму её, когда отведу Эш в свою комнату.

Я лежу в своей постели, телевизор включён, но звук приглушен. Эштин лежит рядом со мной, обнажённая. Дэвин пришёл и осмотрел Эш, как только я вернул её в комнату. Он смазал рану мазью и перевязал её. С шеей у неё всё было в порядке. Ничего серьёзного, и накладывать швы не пришлось. Достаточно было наложить повязку.

Последние несколько часов Эш то приходила в себя, то отключалась. Хайдин заходил навестить её, но я всё ещё не разговаривал с Кэштоном. Он злится на меня за принятое решение, но чего он ожидал? Неужели он думал, что я отдам Эш нашим отцам? В этот ад? Я остаюсь при своём решении. Лорд делает то, что должно быть сделано.

Эштин начинает шевелиться, и я наблюдаю, как её отяжелевшие веки открываются, а затем закрываются. Она поднимает руку к шее, и я хватаю её за запястье.

— Это всего лишь повязка, милая.

Она распахивает глаза, услышав мой голос, и красивые голубые глаза встречаются с моими. Эш застывает рядом со мной, и я отпускаю её запястье, чтобы погладить по щеке. Она вздрагивает, и у меня сжимается грудь.

— Эш, я... — Останавливаю себя, чтобы не сказать, что мне жаль, потому что это не так. Я бы заклеймил её ещё пять раз, если бы это было нужно, если это будет означать, что она останется у меня.

Эш не мигая смотрит на меня, и её глаза начинают наполняться непролитыми слезами. Опускаю взгляд к её груди, кожа всё ещё красная и раздражённая из-за смирительной рубашки. Я ничего не могу с собой поделать и провожу костяшками пальцев по её мягкому соску, наблюдая, как он твердеет от моего прикосновения. Я не собираюсь трахать Эш, но это не значит, что не хочу этого. Я всегда хочу её. Всегда хотел. Думаю, она испытала достаточно боли для одного дня.

— П-почему? — спрашивает она своим мягким голосом.

Я вижу, как из уголка её глаза скатывается первая слезинка.

— Мне нужно было сделать выбор. — Это мой единственный ответ.

Эш сглатывает и закрывает отяжелевшие веки, выдавливая ещё одну слезинку. Когда на этот раз она поднимает на меня взгляд, я обхватываю ладонью её щёку, и она отстраняется, садится и откидывается на спинку кровати.

Я тоже сажусь и обхватываю её лицо обеими руками, не позволяя ей отстраниться.

— Я люблю тебя, Эш.

— Нет, — хнычет она, мягко качая головой. Её нижняя губа начинает дрожать, когда она делает глубокий вдох. Эш ещё не пришла в себя на сто процентов. Наркотики всё ещё находятся в её организме, так что это будет влиять на её эмоции ещё несколько часов. Плюс, учитывая, какой у Эш был день…

— Да, — киваю я. — Я влюблён в тебя.

Она шмыгает носом, и я провожу большим пальцем по её приоткрытым губам.

— И когда мне придётся выбирать — оставить тебя или отпустить, — я скорее причиню тебе боль, чем проживу жизнь без тебя.

Её широко раскрытые глаза наполняются слезами, прежде чем те проливаются сквозь ресницы и падают на лицо. Она не обязана любить меня. Мне не нужно такое признание с её стороны.

Я знаю, что это делает меня ублюдком. Злодеем в её истории. Звучит так, будто я бессердечный и холодный. Возможно, так оно и есть, но мне, чёрт возьми, насрать.

Отпустив её лицо, я встаю с кровати и подхожу к краю, на котором она сидит.

— Пойдём, милая.

Я поднимаю Эш на руки и удивляюсь, что она не сопротивляется. Вместо этого она зарывается головой в мою рубашку, и её рыдания наполняют комнату, пока я несу её в ванную. Я собираюсь искупать свою девочку. Смыть с её лица клей от скотча и отмыть тело от подкладки смирительной рубашки. А потом я положу её обратно в свою постель, где Эш проведёт остаток своей жизни.