Дикая Ника для бандита

Глава 30

Выстрел, приклад больно отдаёт в плечо, но я понимаю, что опоздала. А потом вижу за спиной падающего Марата Богдана, который держит в руках дымящийся пистолет.

Но и Давид не двигается больше, а голова вся в крови, и даже дождь не смывает её.

— Нет, — выдыхаю я и сползаю по стене… — Нет!

— Тихо, тихо, — надо мной нависает сонная Маша и поглаживает по голове. — Всё позади, моя хорошая. Всё позади, — повторяет она, а мне так холодно.

— Где Давид? — спрашиваю охрипшим ото сна голосом.

— Спит, — улыбается Машка и кивает на люльку рядом с моей койкой. — Столько пережил, но он у тебя самый золотой ребёнок. Мой Гошка первое время орал так, что я не знала, куда с ним деться. Только включённый пылесос или фен спасали.

Смотрю на сына и молюсь, чтобы его никогда не коснулось то, что пережила я. То, что пережили мы. Он этого не узнает. Он будет хорошим мальчиком, воспитанным мужчиной, но только…

— Не плачь, — Маша замечает строго. — Молоко пропадёт. Мы что, зря три дня сцеживаемся? Прекрати немедленно.

— Я не плачу, — отвечаю я, а горло стягивает спазмом, что больно глотать.

Мне сделали экстренное кесарево. Открылось кровотечение, и я могла потерять моего мальчика. Но он сразу задышал сам, хоть и появился на свет на четыре недели раньше. И даже аппетит у него что надо.

— Ты со всем справилась, Ника, — Маша сидит рядышком. — И дальше справишься.

— Маша-а-а, — стону я, отворачиваясь от неё.

Швы болят, не давая особо двигаться. Бандаж на животе помогает, но не снимает боль. Но лучше бы они болели сильнее, чем сердце.

Хотя его там не осталось. Только кусочек, который принадлежит лишь моему маленькому комочку. А остальное разлетелось на осколки от оглушающего выстрела.

Я сожалею только об одном, что не успела выйти раньше. Он запер меня. Запер! Не дал спасти его.

— Тебе не звонил Богдан? — спрашиваю у Маши тихо.

— Яся звонила и папа Илюша, сказали, чтобы ты восстанавливалась и ни о чём не волновалась. А им не впервой, — Маша старается говорить бодро, я мне только тяжелее от всего.

Лучше бы я молчала тогда. Ничего не отвечала ему. Продолжала бы играть свою роль и трепать ему нервы. Огрызаться и называть бандюком.

— Ника, я тебя умоляю, — Маша помогает мне подняться и прижимает к себе. — Не кори себя.

— Я могла бы выйти раньше, Маш, — всхлипываю я.

— Ты это повторяешь третий день, — Маше тоже тяжело, но я ей благодарна буду всю жизнь.

И Яське. Все дети сейчас у неё, а Маша со мной. Она помогает мне с Давидиком, ухаживать, кормить, и меня заставляет двигаться, думать о сыне и кормлении.

— Я не смогу, Маш, — голоса нет, он исчезает. — Я слабая.

— Не ври мне, Дикая, — Маша сильнее прижимает к себе. — Ты самая сильная среди нас. Ты же наша Дикая Ника, Снежная королева и самая невероятная женщина. И у тебя есть сын. Сын, Ника!

— Да, — киваю я, стирая дорожки слёз. — Справлюсь, — соглашаюсь я. — Я просто забуду всё и справлюсь.

— Нет, — останавливает Маша. — Вот забывать нельзя. Это твоя школа. Жестокая, ужасная, но твоя. Помни и не повторяй ошибок.

Мы замолкаем как раз в тот момент, когда мой мальчик начинает кряхтеть, как старичок, в люльке.

Маша помогает его достать и укладывает рядом. Из-за выбитой ключицы я не могу Давида держать на руках полноценно, но сегодня уже второй раз сама кормлю грудью.

Глажу тёмную головку, провожу по любимым щёчкам и обещаю ему, что буду лучшей мамой.

Я не знаю, кто именно попал в Марата. А может, мы одновременно с Богданом. Но я бы расстреляла в него всю обойму, если бы смогла.

А ведь остался ещё и Вова. И что станет, когда меня выпишут? Я почему-то уверена, что он приедет. Попросить, чтобы мне вернули то ружьё назад? Но ведь у меня ребёнок. И что я ему скажу потом? Сынок, прости, но твоя мать расстреливала всех налево и направо, а теперь будет сидеть?

— Да, — тихо произносит Маша, а я замечаю в её руках мобильный. — Кормит, — Маша бросает на меня взгляд, а сама начинает грызть ногти. — Ну, говори уже! — подгоняет она кого-то. — Да? Боже, слава тебе! Да, да! — пищит Маша, прикрывая рот ладошкой. — Скажу. Да, скажу.

Маша убирает мобильный в карман и поворачивается ко мне.

— Он пришёл в себя, — шепчет она, а на глазах слёзы. — Жив твой Чернобор, зараза такая.

— Да, — выдыхаю я, понимая, что в груди не хватает места, чтобы вдохнуть полноценно.

— Тяжёлый, но в сознании, а ещё возмущается, чтобы его пустили к тебе, — прыскает Маша, вытирая слёзы. — Дурак, как был им, так и остался. А ещё у него нет части уха, — смущённо добавляет Маша, а я смотрю на неё шокировано.

— Чего нет? — переспрашиваю я, прижимая к себе Давида одной рукой.

— Уха, Ник, ну что ты, не понимаешь? — вроде возмущается Маша, но как-то нервно.

— И что теперь? — не могу сообразить.

— Последняя пуля попала не в голову, а из-за того, что дёрнулась рука у Камнева, отстрелила верх уха, — Маша становится серьёзной и прямо тоном Яськи говорит сейчас. — И Яська сказала, что Богдан передал, что Давид сказал, что ты теперь его меньше любить будешь, потому что у него не хватает уха.

— Идиоты, — выдыхаю я, и меня накрывает сумасшедшей усталостью.

Должно стать легче, а у меня силы остались только на то, чтобы переложить Давидика в люльку. И я проваливаюсь в сон. Впервые за эти три дня сплю без сновидений, просыпаясь только тогда, когда Маша сама тормошит меня, чтобы покормить сына.

Любить. Что это такое? Это когда в тебе несколько пуль, а ты всё равно поднимаешься и идёшь вперёд.

Это когда ты не раздумываешь о том, что хорошо, а что плохо. Ты принимаешь решение здесь и сейчас, жертвуя всем.

Это когда ты открываешь сердце, которое, казалось бы, уже и не умеет любить. Но там, за закрытой плотно дверкой, целый мир. Сад, который погибал без того, кто эту любовь пробудил.

И даже без уха меньше любить его не смогу. Он ведь мой. Сам сказал. А я его.