Есаул

Глава 10

Утром, пока весь острог завтракал, я снова направился в избу к Максиму Трофимовичу.

— Батя, дело есть.

Атаман хлебал щи. Иногда старшие острога, и я в их числе, велели приносить еду прямо в покои. В харчевне, конечно, для начальства (для атамана, есаулов, сотников) стоял отдельный стол, что сохранилось и в отреставрированном гарнизоне.

— Чего тебе еще, неугомонный? Коня дал, подорожную выписал.

— Людей прошу. Точнее, одного человека.

— Кого?

— Бугая.

— Куда?

— С собой в Разрядный приказ.

Максим поперхнулся, но с улыбкой.

— Чего ещё удумал? Ты сдурел? Десятника?

— Надо, атаман, для дела ратного.

— Для какого ещё дела, чертяка? Зачем? А у твоих лысых кто останется?

— Лука. Казак толковый, молчаливый, дело знает. В Волчьей Балке добро себя явил, и в Чёрном Яре, и при осаде острога турками — в передовом строю был. У Бугая он правая рука. За старшего постоит, я за него ручаюсь.

Я навис над столом, глядя атаману в глаза.

— Пойми, Максим Трофимович. Я везу с собой не просто свою шкуру, я везу надежду. Если меня по дороге прирежут или в Москве в подворотне прижмут — с кого спрос будет? За себя я постоять могу, но в землях неведомых сподручнее вдвоём. Бугай… Эмм… Бугай — это стена. С ним мне сам чёрт не брат. И вид у него такой — внушительный. В приказах силу уважают. Когда такая гора за спиной стоит, сговорчивее дьяки делаются. Лучше с ним, чем одному. Для нашего общего дела.

Атаман кряхтел, ворчал под нос, но понимал, что я прав. В дипломатии XVII века наличие личного громилы — весомый аргумент.

— Ладно. Забирай своего медведя. Луку знаю, пусть остаётся за старшего. Но если вернетесь без огненного припаса — обоим шкуры спущу.

Сборы продолжались.

Бугай, узнав от меня новость, расплылся в улыбке, от которой треснула бы витрина любого московского бутика.

— В Москву? — прогудел он. — Ишь ты… А Кремль покажешь?

— Покажу. И Кремль, и кабаки, и девок городских, если вести себя будешь хорошо.

Он кинулся собираться. Самым сложным было объяснить ему, что его любимая оглобля — это неформат для столицы. Хах!

— Ну батя… она ж ухватистая! — ныл здоровяк, прижимая к груди отполированный руками кусок дерева.

— Бугай, мы едем в приказы, к государевым дьякам. Там с дубиной не ходят. Там сабля нужна да пищаль. И клевец свой боевой бери, нож засапожный. Одёжу получше возьми. А дубину оставь — Луке сгодится, порядок держать.

Он тяжко вздохнул, как паровой молот, но оглоблю отложил. Пошёл приводить себя в надлежащий вид по моему слову. Опоясался широким ремнём, повесил увесистый клевец и саблю, что в его руке казалась ножичком для масла. Взял нож, сменную одёжу да запасные сапоги — дорога предстояла дальняя.

И вот мы уже стояли у ворот. Кони били копытом. Отряд фон Визина построился в колонну. Карл Иванович кивнул мне, поправляя шляпу.

Весь острог высыпал провожать. Раненые, целые, новобранцы. Захар — в первом ряду.

Белла подошла последней. Рядом с ней встал плотник Ермак, глядя на меня с загадочной ухмылкой.

— Вот, — она протянула мне небольшой предмет на кожаном шнурке. — Возьми. Мы с Ермаком сделали.

Я взял. Это был амулет в форме маленькой бутылочки для эликсира, что-то напоминающее фиал Галадриэли. Выточенный из кости животного, гладкий, идеально отполированный. Работа была тонкая, явно Ермак старался на совесть. На кости был вырезан странный знак — смесь креста и чудного элемента.

— Что это? — спросил я.

— Это я придумала по старым цыганским ведениям. Оберег того, кто умеет чинить, — тихо сказала она, глядя мне в глаза. — Ты починил меня. Зашил тело, зашил душу. Ты умеешь править сломанное. Пусть он хранит тебя, Семён. Чтоб ты вернулся и… починил всё остальное.

Я надел шнурок на шею. Амулет лег на грудь, впитав тепло тела.

— Спасибо.

Белла обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Вернись, — прошептала она так тихо, что услышал только я. — Только вернись, есаул ты мой.

— Я вернусь, — пообещал я. — И привезу тебе… ну, скажем, «цветочек аленькай».

— Чего? — с недоумением посмотрела она на меня.

— Ничего. Привезу твоё главное счастье — себя, — ответил я с улыбкой на все тридцать два зуба, подмигнув.

Я вскочил в седло. Гнедой всхрапнул, чувствуя дорогу.

— Бывайте, казаки! — крикнул я, поднимая руку. — Ждите с гостинцем!

— Храни Господь! — разнеслось над острогом.

— Возвращайся, есаул!

Бугай гаркнул что-то нечленораздельное, но бодрое Луке и своему лысому десятку, и двинул своего тяжёлого, мясистого жеребца, больше похожего на возового, чем на степного казацкого коня, следом за мной.

За отворёнными воротами перед нами лежала степь. А за ней, где-то далеко, за лесами и реками, ждала Москва. Златоглавая, суровая, богатая.

— Ну что, столица… — молвил я под нос. — Встречай гостей из Тихоновского, мы едем договариваться, и у нас очень веские аргументы.

Дорога до Москвы — это не прогулка по ухоженной набережной с приятным ветерком. Это бесконечная, выматывающая душу и задницу лента пыли, которая забивается в нос, в уши, скрипит на зубах и превращает твою жизнь в одно сплошное серое марево.

Мы шли уже неделю. Пейзаж менялся медленно, как слайды в старом, сломанном проекторе. Бескрайняя, дикая степь с её ковылём и сусликами постепенно уступала место перелескам, потом густым лесам, где деревья стояли стеной, словно стражники у входа в клуб. Попадались деревеньки — чёрные, покосившиеся избы, крытые соломой, тощие коровы и дети с огромными животами, глазеющие на наш вооружённый отряд как на пришествие марсиан.

Но чем ближе мы подбирались к цивилизации (хотя всё ещё было очень далеко), тем холоднее становилось у меня внутри. И дело было не в погоде.

В остроге всё было просто. Там работала логика фронта: ты полезен — ты жив. Ты придумал, как остановить понос у гарнизона? Молодец, держи лишний кусок сала. Ты взорвал турецкие пушки? Герой, вот тебе пернач. Мои оговорки, странные словечки про «дедлайны» и «менеджмент», привычка мыть руки, лепка саманных кирпичей и постройка бани с трубой — всё это списывали на контузию. Мол, Семёна в бою по голове приложили крепко, вот и чудит казак. Блаженный, но с пользой для дела. А дураков и юродивых на Руси любят, пока они не буянят.

Москва — дело другое.

Там, за краснокирпичными стенами, сидят не простые рубаки, а люди, у которых работа такая — искать крамолу. Дьяки, подьячие, сыскари. И если я там, в Разрядном приказе, брякну что-нибудь про «оптимизацию бизнес-процессов» или вдруг начну объяснять про микробов и антисептик, меня не салом угостят. В лучшем случае — отправят восвояси с пустыми руками, как дурачка некомпетентного. Но стоило кому-то донести о бесовщине — и меня вежливо, под локотки, проводят в Разбойный приказ.

А там разговор короткий. Дыба, кнут, раскалённые клещи. И вопрос: «Откуда, холоп, бесовские слова знаешь? Кто научил? Не иначе как ляхские лазутчики или сам нечистый?»

Я ехал, покачиваясь в седле, и чувствовал, как по спине, под пропотевшей рубахой, ползёт холодок. Страх физической боли я уже пережил. Но страх глупо попасться на слове и закончить жизнь в дымящемся срубе как чернокнижник — это было что-то новенькое.

На очередном привале, когда солнце уже начало проваливаться за верхушки деревьев, я, кряхтя, сполз с Гнедого. Задница была деревянной. Ноги кривыми, как у кавалериста со стажем.

Мы разбили лагерь на опушке. Рейтары фон Визина, люди привычные и дисциплинированные, быстро занялись делом: кто коней рассёдлывал, кто хворост тащил. Бугай уселся точить сабли — занятие медитативное, успокаивающее.

Я же отошёл в сторону, буркнув что-то про «нужду справить». Зашёл поглубже в кусты, где густая листва орешника скрывала меня от глаз, расстегнул портки для виду, но делать дело не спешил.

Мне нужно было тренироваться. Мне нужен был репетитор по старорусскому бюрократическому, но за неимением такового приходилось работать с зеркалом. Воображаемым.

Я закрыл глаза и представил себе дьяка. Лариона Афанасьевича…

«Что ещё за Афанасьевич?» — спросите вы.

Да дело тут вот какое. На каждом привале, на каждом переходе, пока кони жевали редкую степную траву, а люди распускали пояса и вытряхивали сапоги от песка, я вытряхивал из фон Визина Москву. Не город, а механизм. Кто там крутит шестерёнки, кто тянет за верёвочки, кто решает, будет ли в том или ином остроге порох в пороховницах, ягоды в ягодицах и вл… ну, вы поняли.

— Карл Иванович, — начинал я, подсаживаясь к нему у костра, — допустим, мы приезжаем. К кому идти? Кто вообще решает, дадут нам порох или скажут: держитесь как знаете?

Он охотно делился со мной информацией в знак уважения. Да и, видимо, давно хотел, чтобы его слушали не просто как немца на службе, а как мудрого человека, который понимает, как устроено Московское государство.

— Снабжение казачьих острогов, — говорил он, аккуратно ломая сухарь, — дело не простое. Формально донскими делами и сношениями с казаками ведает Посольский приказ. Через него проходят грамоты, жалованные слова, распоряжения по Дону.

— Посольский? — хмыкал я. — Это же про чужеземцев. Не?

— И про Дон тоже, — спокойно отвечал фон Визин. — Дон — пограничье. Там и ногайцы, и крымцы, и турки. Всё, что связано с внешней стороной дела, идёт через Посольский приказ.

Я кивал и запоминал.

— А порох?

— Порох и свинец — это уже Разрядный приказ. Он ведает служилыми людьми государя, разрядами, назначениями воевод, ратными делами, списками и окладами. Казачьи остроги — дело особое: им выделяют помощь, иногда утверждают предварительно согласованных наказных атаманов, как было с Орловским. Если нужен порох — подаётся челобитная в Разряд.

— Просто «дайте пороху, ну пожалуйста»?

Он усмехнулся.

— Нет. С описанием нужд. С указанием, сколько людей в остроге, какие заслуги, какие потери, какие угрозы. Ссылки на прежние государевы указы. Всё по форме.

— Иначе?

— Иначе бумага ляжет в стол.

Вот это «ляжет в стол» он произносил так, что я сразу понял: в Москве можно умереть от отсутствия движения бумаги.

На другом привале я продолжил.

— А кто в этом Разряде главный? Боярин? Князь?

— Боярин — над приказом, — ответил фон Визин. — Но двигают бумаги дьяки. Старшие дьяки столов. Есть столы по разным разрядам — по южным, по донским делам. И вот там сидит человек, без подписи которого ни один пуд пороха не тронется.

Он тогда помолчал, словно прикидывал, стоит ли называть имя.

— Старший дьяк Ларион Афанасьевич.

Я повторил про себя имя, как пароль.

— Жёсткий? — спросил я.

— Строгий, — поправил он. — Лесть терпеть не любит. Подношения видит насквозь. Любит точность. Цифры. Ссылки на указы. Дело по существу.

— Значит, если я начну с поклонов и общих слов…

— Он тебя выслушает, — сказал фон Визин, — и забудет. Если принесёшь бумагу с расчётом: столько-то ратников, столько-то пищалей, столько-то пудов пороха израсходовано, столько-то требуется, с указанием прежних выдач — будет разговор. Бумагу для челобитной я тебе дам.

Я расспрашивал его больше и больше, как студент преподавателя перед экзаменом.

— Как обращаться?

— «Государев холоп такой-то бьёт челом». Без самочинства. Без непочтительности. Сначала — ссылка на великого государя Михаила Фёдоровича. Потом — суть дела.

— А если перебью?

— Не перебивай.

— А если он перебьёт меня?

— Замолчи и жди.

И на следующий день, когда мы шли рядом в седлах, я снова не отставал.

— Карл Иванович, а бумаги какие? Только челобитная?

— Челобитная — основа. К ней — списки служилых людей, роспись наличного оружия, сведения о прежних поставках. Если есть — грамоты от воеводы или подтверждение из Посольского приказа, что дело касается донских рубежей.

— То есть без Посольского приказа тоже никуда?

— Если вопрос касается Дона и отношений с казаками — лучше, чтобы в Посольском знали. Иногда сначала идут туда, получают указ, а уже потом — в Разряд.

Он тогда признался, почти между прочим:

— Семён, между нами говоря, я ещё до отъезда отправил в Москву нарочного. Депешу. Описал обстановку. Упомянул тебя.

Я повернул к нему голову.

— Спасибо, ротмистр. А для чего?

— Чтобы твой приезд не был неожиданностью. В Москве не любят внезапностей. Когда человек появляется «ниоткуда», его проверяют дольше.

Я усмехнулся.

— Значит, почва будет подготовлена?

— Скажем так, почва будет добротно взрыхлена, — ответил он. — Сеять придётся тебе.

На очередной стоянке я попросил фон Визина снова разобрать со мной формулу обращения, чтобы у меня как от зубов отскакивало.

— Повтори, — сказал он.

— Государев холоп Семён… бьёт челом…

— Дальше.

— По указу великого государя Михаила Фёдоровича…

— Сначала — титул полностью, — поправил он. — «Великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси».

Я вздохнул напряжённо.

— А если я перепутаю порядок слов?

— Подьячие заметят.

— И что будет?

— И тогда они тебя запомнят, хахаха! — громогласно рассмеялся с издёвкой Карл Иванович.

С каждым днём я всё яснее понимал: Москва — это не наше поле, где можно выхватить саблю и мгновенно решить вопрос. Нет. Это шахматная доска, на которой каждая фигура ходит по правилам. Здесь важно, кто подал бумагу, через какой стол, с какими формулировками, под чьей резолюцией. Один неверный оборот — и дело уйдёт в тень.

Я учил имена, названия должностей, термины: Ларион Афанасьевич, дьяки, подьячие, столы, приказы. Учился говорить «велено сказать», а не «я считаю». Настраивался думать только в пудах, списках и цифрах, а не в эмоциях. Хотя именно эта часть мне была привычна и давалась легко. Я у нас в остроге такой аналитикой постоянно и занимался, начиная с лекарской избы.

И где-то между кострами, переходами и разговорами имя «Ларион Афанасьевич» перестало быть для меня просто набором букв. Оно стало последней дверью, за которой лежал наш порох и другие припасы.

И вот когда я закрывал глаза и пытался собрать его образ из обрывков рассказов, в моей голове он выглядел как… эмм… ну, скажем, смесь завуча сельской школы, который поймал тебя с сигаретой, и строгого главного бухгалтера в день сдачи годового отчёта. Сухой, в высокой шапке, с колючими глазками.

Вроде всё усвоил. Главное — молчать про медицину. Ни слова про мытьё рук. Ни звука про то, как я зашивал Беллу или как соорудил протез для Захара, или как мы лечили дизентерию кипячением. Ни намёка про Неглерию Фоулера и триатомовых клопов. Для Москвы я — воин. Рубака. Ну… строитель, ладно. Но не лекарь. Лекарь без диплома и веры — это колдун.

— Никакой «дезинфекции», Семён, — бубнил я, глядя в небо. — Скажу: «С Божьей помощью мор отступил». И всё. Точка. Уповай на Господа — лучшая стратегия защиты.

Внезапно в кустах хрустнула ветка.

Я вздрогнул, рука автоматически метнулась к ножу на поясе. Рефлексы, вбитые месяцами войны, работали быстрее мозга.

Из-за орешника вышел Карл Иванович.

Ротмистр смотрел на меня с лёгким, едва уловимым прищуром. На лице его играла тень улыбки — той самой, понимающей, которую он, обычно, прятал в усы.

— Я уж грешным делом подумал, есаул, у тебя живот скрутило, — тихо произнёс он. — Долго пропадаешь. А ты, оказывается, речи государевы правишь.

Я выдохнул, убирая руку с рукояти. Краска, должно быть, залила лицо, но в застилающих сумерках, надеюсь, этого не было видно.

— Тренируюсь, Карл Иванович, — честно признался я. — Чтоб язык не подвёл. А то ляпну что непотребное, примут за дурачка или, того хуже, за смутьяна.

Фон Визин подошёл ближе.

— Это правильно, — кивнул он. — В Москве слово весит целое состояние. Ты, Семён, удивительный человек. Я давно за тобой наблюдаю. В бою ты дикий, как татарин. В стройке — расчётливый, как немецкий инженер. А сейчас…

Он помолчал, разглядывая меня.

— Из тебя бы вышел неплохой посол, — заключил он неожиданно. — Язык у тебя подвешен, а разум остёр не хуже, чем у иного приказного крючка. Ты умеешь менять шкуру, есаул. Ловкач. Полезный талант.

— Нужда научит и лапти плести, и с царями говорить, — гордо отчеканил я.

Фон Визин хмыкнул.

— Это верно. Но совет тебе дам, Семён.

Он подошёл совсем близко, понизив голос, словно мы были заговорщиками.

— Когда будешь говорить с Ларионом Афанасьевичем… смотри ему не в глаза, а в переносицу. Чуть выше глаз. Это старая хитрость. Человек думает, что ты смотришь прямо и открыто, но ты не давишь на него взглядом. И руки…

Он кивнул на мои руки, которые я сейчас нервно сжимал в кулаки.

— Руки держи спокойно, на виду. Не тереби пояс. Не прячь за спину. Спокойствие — признак правды.

— Спасибо, Карл Иванович, — искренне сказал я. — Учту.

— И ещё, — он хитро улыбнулся. — Если спросят, откуда ты такой умный выискался… ссылайся на нас. На меня. И на покойного Тихона Петровича. Мол, старые служаки уму-разуму научили. Не бери на себя слишком много славы мудреца. Пусть думают, что ты просто хороший ученик. У нас любят смышлёных учеников, но боятся самородков.

Я с этим был полностью согласен.

— Добро. Застегни портки и пойдём к костру, есаул, — хлопнул меня по плечу ротмистр. — Каша стынет. А московские дела… они подождут до Москвы.

Мы вернулись в лагерь. Бугай уже разливал варево по мискам, и запах гречки с копчёным салом перебил все мои тревожные мысли.

Я ел молча, глядя в огонь. В голове, как кирпичи в стене, аккуратно укладывались новые слова…