Есаул

Глава 16

На следующее утро, когда мы с Бугаем и рейтары уже были готовы, приехал фон Визин и подъехал ко мне во дворе.

Он был при параде. Поверх стёганого суконного жупана на нём сидела кираса, начищенная до зеркального блеска. Через плечо — широкая перевязь с парой пистолетов в кобурах, у левого бедра — длинная рапира в узких ножнах. Сверху он накинул тёмный суконный плащ на меховой подкладке, скреплённый у горла застёжкой. На голове — широкополая шляпа с пером, в мороз подбитая изнутри мехом. Высокие сапоги до колен были плотной выделки, с жёсткими голенищами.

— Ну, есаул, — сказал он, глядя на меня сверху вниз из седла. — Сегодня обожди со своими визитами. Есть у меня для тебя и Бугая дело получше на сей день. Будет вам дар от меня. Собирайте свои вещи и седлайте лошадей. И чтоб без лишних вопросов.

После этого он обратился к рейтарам:

— А вы меня здесь ждите. Надобно одно дело для наших казаков уладить, после вернусь. Маттиас, распоряжайся.

Он полез за пазуху и достал небольшой кожаный мешочек. Увесистый, плотный. Внутри глухо звякнуло.

— Ах да, Семён… — вновь обратился он ко мне. — Возьми.

— Что это? — я невольно отшатнулся.

— Деньги, Семён. Серебро. Копейки. Бери, не упрямься.

— Не возьму, ротмистр. Не могу, — твёрдо сказал я. — Вы и без того помогаете сильно. Грамоты, протекция…

— Бери, — резко сказал он. — Это не на лакомства. Это на дело. В приказах без подмазки не обойдёшься. Грамота — хорошо, да дьяк тоже человек, ему жалованья мало, кушать хочется. А у тебя, похоже, в мошне не густо. Помню, как ты сокрушался после покупки тулупов.

Он подкинул мне мешочек и я его рефлекторно поймал, как человек, которому внезапно кинули связку ключей.

— Тихоновский острог и мне не чужой, есаул. Я там кровь проливал. Не хочу, чтобы вы без пороху да без припасу остались. Считай это моей помощью на защиту рубежа. Только подмазывай с умом, с тактом, а не с разбегу!

Я крепко сжал мешочек. Горло перехватило от волнения.

— Спасибо, Карл Иванович. Век буду помнить.

— Поблагодаришь потом, когда пушки привезёшь. А теперь — по коням, служивые!

То, что ротмистр решил преподнести нам в качестве сюрприза, оказалось… неожиданно… визитом в его обитель.

Усадьба фон Визина у внешнего вала Земляного города оказалась настоящей крепостью в миниатюре. Высокий забор из тёмных, промасленных брёвен, массивные ворота с коваными петлями, за которыми угадывалась основательная хозяйская рука. Никакой лишней роскоши, никакой затейливой резьбы, столь любимой московскими купцами. Всё строго, функционально и по-немецки добротно.

Когда ворота распахнулись, впуская нас во внутренний двор, я первым делом оценил порядок. Двор был выметен дочиста: свежий снег, едва припорошив землю тонким слоем, уже был сметён к стенам, а дорожки предусмотрительно присыпаны песком. Слева тянулась длинная конюшня, оттуда доносилось уютное фырканье и запах сена. Справа — людская, из трубы которой валил сытный дым. Кстати, у ворот стоял сторож с бердышом, а у конюшни двое рейтар в полукафтанах чистили оружие.

В глубине двора стоял господский дом — двухэтажный, на высоком подклете, с крыльцом под шатровой крышей. А чуть в стороне, ближе к саду, притулился флигель из свежего сруба и баня.

Нас встретил управляющий — сухой, жердеподобный немец лет пятидесяти пяти, с лицом, напоминающим печёное яблоко, и глазами цвета выцветшей весенней травы. Звали его Генрих, как выяснилось чуть позже. Одет он был в тёмный кафтан европейского покроя, на голове — аккуратная шапочка.

Он смотрел на нас с Бугаем так, как смотрят на бродячих собак, забежавших на ухоженный газон: с брезгливостью, смешанной с желанием немедленно взяться за метлу. Такое выражение лица, хммм… знаете… напоминало что-то от Мистера Бина, когда он в своих сценках смотрел на кого-то с презрением или недовольством.

Ещё бы! Два оборванца (несмотря на новые тулупы, дорожная грязь и общая помятость давали о себе знать), один из которых размерами напоминал осадную башню, а второй сверкал суровым взгдядом.

— Ротмистр… — начал было Генрих, обращаясь к фон Визину и подозрительно косясь на нас.

Карл Иванович, спешившись и морщась от отголосков боли в плече (на погоду), прервал его коротким жестом здоровой руки.

— Генрих, это дорогие гости, — сказал он, кивнув в нашу сторону. — Казаки с Дона. Есаул Семён и десятник… Бугай. Они будут жить у нас во флигеле. Сколько потребуется.

Управляющий поджал губы, превратив их в тонкую ниточку, но спорить не посмел. Дисциплина.

— Я, конечно, распоряжусь… гм… — проскрипел он с сильным акцентом, всё ещё сверля меня и Бугая подозрительным взглядом.

— Исполняй, Генрих, — приказал ротмистр. — Дров не жалеть. Кормить досыта. Баню истопить сегодня же.

— Слушаюсь, государь, — кивнул он и достал из кармана связку ключей. Снял один, большой и ржавый, протянул мне. — Флигель там. Еда будет через час. Дрова уже заложены для бани.

— Благодарю, Генрих, — я принял ключ, намеренно добавив в голос больше вежливости. — Мы люди скромные, учтивые, неприхотливые, много хлопот не доставим.

Он лишь хмыкнул и засеменил к людской, раздавать приказы.

Мы с Бугаем направились к нашему новому жилищу.

Флигель оказался сказкой. Две комнаты, разделённые сенями. В первой — огромная русская печь, белёная известью, стол, лавки вдоль стен. Во второй — подобие спальни с двумя широкими ларями, на которых лежали тюфяки. Оконца маленькие, затянутые слюдой, пропускали мутноватый свет, но внутри было сухо и пахло сосновой смолой.

После двух месяцев ночёвок у костра, в продуваемых ветром шалашах или тесных каморках постоялых дворов это место показалось мне президентским люксом в The Ritz-Carlton.

Бугай, скинув тулуп и оставшись в одном зипуне, прошёлся по комнатам, заглянул в печь, потрогал стол (тот даже не скрипнул под его ручищей). Потом подошёл к двери, постучал по ней, проверил засов — массивный, дубовый. Аккуратно провёл пальцем по рамам нескольких оконцев. Хмыкнул одобрительно.

— А ведь крепко сбито, батя, — прогудел он. — Здесь оборону держать можно.

— Хах! Надеюсь, не придётся, — я усмехнулся и бросил свою суму на лавку. — Расслабься, Бугай. Мы в гостях.

Десятник с блаженным вздохом, похожим на рык сытого медведя, присел на лавку и улёгся, вытянув ноги. Лавка оказалась коротковата — его сапоги свисали в проход сантиметров на десять, но, судя по выражению лица, ему было всё равно.

— Хорошо-то как… — пробормотал он, закрывая глаза. — Тепло. Тихо. И не воняет ничем.

Я сел за стол и вытащил мешочек с серебром, который дал мне фон Визин. К нему добавил остатки нашей «острожной казны». Высыпал всё это серебряное богатство на столешницу. Склонился, сделал жест объятия и прошипел тихо, еле сдерживая смех:

— Моя пре-е-елесть…

Монеты тускло блестели. Старинные копейки, так называемые «чешуйки», похожие на рыбью чешую. Навскидку их было определённо более полутора тысяч штук. Может, даже ближе к двум тысячам. Огромная сумма денег по тем временам, знаете ли. Эххх… А вот если бы я сейчас оказался с этой кучей в качестве продавца на каком-нибудь Christie’s или Sotheby’s, стал бы в итоге весьма небедным человеком, переехал в райский уголок с вечным летом и синим морем, и ни о чём не переживал бы некоторое время. Девчонки, музыка, мохито. Романтика…

Но я был в суровом XVII веке. Соберись, Семен!

Надо было прикинуть бюджет. Москва — город дорогой, а взятки… простите, «почести» дьякам — статья расходов самая непредсказуемая.

Я начал раскладывать монеты на три кучки.

Первая, самая большая — «На дело». Это неприкосновенный запас. Потенциально — для Лариона Афанасьевича, для его подьячих, для писарей, для сторожей. Для всех, кто может ускорить движение моей челобитной и не засунуть её под сукно. Без этой кучки мы зря приехали.

Вторая, поменьше — «На жизнь». Еда (хоть нас и обещали кормить, но мало ли), овес коням, мелкие расходы. Вдруг сапоги прохудятся или сбрую чинить придётся.

Третья, совсем крохотная — «На непредвиденное». Вдруг… ну, не знаю. Вдруг придётся срочно уносить ноги или откупаться от ночного дозора…

Хах… Со стороны, наверное, выглядит смешно — сижу, раскладываю монеты по кучкам, как скупой купец, откладываю на какое-то туманное «непредвиденное». После всего, что было на Дону, можно было бы и прогулять излишек в каком-нибудь московском кабаке, развлечься, расслабиться, забыться на время. Но я так устроен — голова сама просчитывает, моделирует развитие событий на три шага вперёд, видит развилки там, где другие видят одну прямую ухабистую дорогу. Психологи называют это антиципацией. Я называю это привычкой выживать.

Закончив подсчёт, я сгрёб деньги обратно в мешочки и спрятал их в разные места: часть в пояс, часть в сапог, а основной капитал — сбоку груди, ниже левой подмышки, в потайной карман. Мы жили во времена, когда сейфов с электронным кодовым замком и в помине не было, а припрятывать деньги во флигеле «под подушку»… при всём уважении к ротмистру… я не решился. Перед глазами всё ещё стоял крайне подозрительный взгляд Генриха. Да и прочая челядь тут была мне совсем незнакома.

В дверь постучали. Коротко, по-военному.

На пороге стоял Карл Иванович, улыбаясь довольно.

— Устроились, есаул? — спросил он, окидывая взглядом наше жилище.

— Лучше не бывает, Карл Иванович. Царские палаты.

— Ну, до царских далеко, но жить можно, — усмехнулся он. — Я закончил свои дела в усадьбе и зашёл проститься. Время не ждёт, мне в полк надо, доложиться. Потом в Иноземный приказ. В общем, служба не даст покоя.

Он прошёл в комнату, сел на край стола. Бугай тут же подобрал ноги и сел ровно, изображая уставное почтение.

— Слушай сюда, Семён. Жить здесь можете сколько надобно. Генриху я всё сказал, он хоть и ворчун, но человек честный, не обидит. Еда, дрова, баня, стирка — всё ваше. Но меня тут не жди особо. Я буду наезжать редко, может, раз-два в неделю. Служба у меня… хлопотная нынче.

— Понимаю, — кивнул я.

— Теперь о деле, — лицо ротмистра стало серьёзным. — Завтра поутру ступай в Разрядный приказ. Не мешкай. В Москве и при надлежащей поспешности дела тянутся неделями. Начни с Лариона Афанасьевича. Человек он… своеобычный. Любит точность, как я и говорил. Не лебези, но и не дерзи. Покажи, что ты воин, а не проситель милостыни.

— А к Голицыну?

— К Голицыну — после. Он уже уведомлён о деле из моей грамоты, что передал через Пауля, но торопиться к нему не надобно. Это, есаул, твой последний довод. Если в Разряде дело станет, если начнут тянуть или намекать на тяжкие расходы — тогда ступай к стольнику Борису. Конечно, он может помочь тебе не только с Орловским, но и с затруднениями в Разрядном приказе. Но сразу к сильным людям не ходи — так только ослабишь своё дело. Семён, запомни верное правило в делах: к знатным обращаются тогда, когда сам всё испробовал и иного выхода не осталось. Понял?

— Так точно. Сперва пехота, потом конница.

— Верно рассуждаешь. И ещё раз скажу тебе о времени. В приказах нынче тесно. К зиме воеводы шлют отчёты — бумаг невпроворот, стрельцы как обычно челом бьют о жалованье да о прибавке за службу. Людей там много — место занимать надобно с рассветом. Приходи засветло, иначе простоишь весь день в сенях и уйдёшь ни с чем. Объявись у подьячего при входе, скажи: по донскому делу, с протекцией от ротмистра Карла Ивановича фон Визина.

Он встал, поморщившись от неудобного движения в травмированной руке.

— Ну, бывай, есаул. Не поминай лихом. И Бугая своего придерживай. Москва не степь, тут за буйство спрос строгий.

— Берегите себя, Карл Иванович. И плечо щадите — до прежней силы ему ещё время нужно.

Ротмистр кивнул, махнул здоровой рукой и вышел. Я услышал, как во дворе зацокали копыта его коня.

Мы остались одни.

Вечер опустился на усадьбу быстро, по-позднеосеннему. В окошке посинело. Генрих сдержал слово — нас позвали в баню.

О, это была песня. Настоящая боярская баня — добротная, ладная, поставленная с умом и расчётом. Гораздо выше уровнем, чем та, которую мы соорудили в Тихоновском.

Во всём чувствовалась рука столичного банного архитектора-виртуоза. Крепкое строение из отборного леса, брёвна подогнаны идеально, без щелей, словно одно к другому приросли. От них шёл густой смоляной дух — тёплый, терпкий, живой.

Предбанник просторный, сухой, пол тесовый, выскобленный до светлого дерева. Вдоль стен резные лавки, над ними вбитые в брёвна кованые крюки для кафтанов и оружия — порядок во всём. В углу стояла кадь с холодной водой, рядом — ушаты и ковши с длинными, аккуратно выструганными ручками. От потолка тянуло лёгким ароматом сушёной мяты и зверобоя — травы были подвешены под стрехой пучками, чтобы не сырели и давали дух.

Парная — просторная, высокая. Полки из липы, широкие, гладкие, тёплые на ощупь, без заноз и шероховатостей. Видно, что мастер делал на совесть. Доски пригнаны ровно, края сняты, всё ладно и крепко. На верхнем полке жар стоял густой, плотный, но не злой — такой, что обволакивает, а не жжёт.

Каменка сложена толково, качественно. Камни ровные, увесистые, прогретые до белого жара. Когда плеснули ковш воды — пар поднялся не рваный, а ровный, мягкий, будто шёлком накрыло. Печь тянула исправно, дыму ни следа, всё уходило в трубу, как положено. Чувствовалось — хозяин не терпит халтуры.

Всё здесь было именно так, как любят люди военные и хозяйственные: без излишеств, без пустого украшательства, но крепко, надёжно, с расчётом на долгую службу. Баня не для пафоса, а для дела — чтобы кость прогреть, рану размягчить, усталость выгнать до последней капли.

У Игната мы так и не успели воспользоваться банными процедурами, поэтому это был наш первый столичный опыт, хотя… там, очевидно, было скромнее. Что могу сказать определённо: баня фон Визина — это роскошь, заслуженная по праву неимоверным ратным трудом.

После ветра и сырости шалашей мы с Бугаем мылись долго, остервенело. Смывали с себя степную пыль, дорожную грязь, страх и напряжение последних месяцев. Я хлестал себя берёзовым веником, чувствуя, как кожа горит огнём, как раскрываются поры, выпуская усталость.

Когда я окатил себя ледяной водой из ушата, пар повалил от меня столбом. Я стоял, глядя на своё тело в тусклом свете лучины. Шрамированное тело донского воина XVII века.

Это тело помнило всё: каждую стычку, каждое падение. Оно вело свой счёт, ставило свои метки, пока голова была занята стратегией и выживанием. Странное чувство — смотреть на себя как на карту боевых действий.

Бугай сидел на нижней полке, красный как рак, и блаженно щурился. В пару он казался каким-то древним лесным божеством, отдыхающим после трудов праведных.

— Батя, — прохрипел он. — А жить-то можно. Если так каждый день мыться да есть — я и воевать разучусь.

— Не каркай, — усмехнулся я, вытираясь льняным полотенцем. — Войны на наш век хватит.

Когда мы возвращались во флигель, чистые, распаренные, в свежих портах и рубахах (и с аккуратно переложенными мешочками серебра, да, безусловно), даже Генрих, встретившийся нам во дворе с охапкой дров, позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Видимо, чистый Бугай пугал его меньше, чем грязный. Или просто запах мыла и берёзы действовал умиротворяюще.

Спать легли относительно рано. Завтра предстоял бой. Не с саблей, а со словом и с бюрократией.

Я лежал на тюфяке, слушая мерное сопение богатыря с соседнего ложа. В печке уютно потрескивали угли, отбрасывая на потолок пляшущие тени.

Рука сама потянулась к груди. Я нащупал там, под рубахой, костяной амулет. Вытащил его, сжал в ладони. Кость была тёплой, живой. Она хранила тепло моего тела и… мне хотелось верить, тепло рук Беллы.

Я закрыл глаза и представил её лицо. Чёрные глаза, насмешливый изгиб губ, запах полыни и степного ветра, который всегда был с ней.

«Я вернусь», — мысленно прошептал я ей. «Обещаю. Вернусь не с пустыми руками. Притащу обоз такой, что ворота треснут. Порох, свинец, пушки. Всё притащу. Только жди».

Мыслесообщение… Аналог Telegram, но для XVII века — это всё, что было в моём арсенале. Написать письмо и воспользоваться ямской службой я не мог. Казак, который строчит грамоты, — это уже подозрительно. Я ведь был обычным казаком для всех, не знатью. Таковы правила… Поэтому — только мыслесообщение.

Эххх…

Тоска сжала горло ледяной лапой. Как же далеко они все… Острог, ребята, Захар со своим крюком, вечно ворчащие Ерофей и Лавр. Мой мир. Мой дом, который я построил своими руками в чужом времени.

Я перевернулся на бок, стараясь отогнать сентиментальность. Семён, соберись. Завтра ты идешь в логово зверя. В бюрократическое сердце этой империи.

Я начал прокручивать в голове план.

Встать затемно. Одеться поприличнее — кафтан почистить, сапоги надраить жиром. Прийти к приказу к первому свету. Найти подьячего. Взгляд — уверенный, голос — твёрдый. Формула обращения: «Государев холоп Семён бьёт челом…». Не сбиться. Не перепутать. Смотреть в переносицу. Держать паузу.

Всё просто.

За окном, где-то очень далеко, в центре города, ударил колокол. Бим-бом… Бим-бом…

Звук был чужой. Не такой, как в степи, где тишину нарушает только вой ветра или крик птицы. Здесь воздух вибрировал от присутствия тысяч людей, от их снов, молитв и страхов. Город дышал вокруг меня, огромный, равнодушный левиафан.

Я засыпал с одной мыслью: в остроге всё было честнее. Там враг шёл на тебя с саблей, орал, скалился. Ты видел его глаза, видел блеск стали. Ты знал: или ты, или он. Здесь же… Здесь враг будет улыбаться. Говорить мягко, елейно. И при этом незаметно ставить кляксу на жизненно важной бумаге или убирать её в стол, словно она «затерялась», намекая на «помощь кафедре».

Но ничего. Мы и не таких ломали.

Я отпустил амулет и провалился в сон, тёмный и глубокий, как омут.