Есаул

Глава 22

Ночь опустилась на Москву глухая, беззвёздная.

Я лежал на своём спальном месте, глядя в темноту, и слушал, как воет ветер в трубе.

В голове, как навязчивая мелодия, крутилось имя. Елизавета.

Она знала. Она предупредила.

Чёрт возьми, она была на шаг впереди меня. Я тут мнил себя великим комбинатором из будущего, а местная «бизнес-леди» просчитала расклад быстрее. Что это? Восхищение ею?..

Да, логично. Ей выгодно. Ей нужен сильный острог. Она возит кожу, возит товары. Если мы прикроем пути, её обозы будут ходить безопаснее. Или… она в конечном итоге хочет подмять торговлю под себя, подвинув Засекина? Хммм… Ну и ну. А вот это уже интересно. Война олигархов?

Моя рука сама потянулась к груди. Пальцы нащупали гладкую, тёплую кость. Амулет. Подарок Беллы.

Он всегда был здесь. У сердца. Не в мешке, не в кармане. На теле.

Я закрыл глаза и попытался вызвать образ Беллы. Чёрные, как смоль, волосы. Горячие руки. Запах степной полыни и дыма. Её заразительный смех.

Но странное дело. Рядом с этим родным, тёплым образом вдруг снова всплыло другое лицо. Прохладное. Бледное. Умные серые глаза, которые смотрят на тебя как рентген. Тонкие губы, тронутые ироничной усмешкой.

Елизавета.

Я дёрнулся, словно меня ударило током.

Совесть кольнула острой иглой прямо в жепу.

— Ты чего, Семён? — прошептал я в темноту. — Охренел? У тебя баба дома. Невеста, считай. А ты тут на московских купчих заглядываешься?

«Это просто деловой интерес», — тут же подсунул услужливый мозг оправдание. — «Тебе нужен информатор. Тебе нужны связи. Елизавета — это ресурс. Ничего личного. Только бизнес».

Ага. Конечно. Бизнес…

А почему тогда ты помнишь, как пахли её духи? Что-то терпкое, с ноткой сандала. Не по-московски. И этот медальон…

— Спи давай, стратег хренов, — проворчал я сам себе, поворачиваясь на другой бок, грудью вниз в пол-оборота. Амулет впился в рёбра, будто укоризненно напоминая о хозяйке.

Я решил твёрдо: отношения с Елизаветой будут сугубо деловые. Партнёрские. Я ей — защиту интересов на юге, она мне — информацию и входы в нужные кабинеты в Москве. Бартер. Баш на баш.

И чтобы закрепить это решение, я начал в уме составлять план следующей встречи. Повод нужен железный. Не «просто зашёл поболтать», а по делу. Мне ещё, кстати, седло своё у неё нужно забрать.

Хммм… Кожа. Точно. Острогу нужна кожа. Много. На сапоги, на сбрую, на ремни, на ножны.

Вскоре снова пойду к ней, как будет время посвободнее. Закажу оптовую партию. Обсудим цены, сроки, логистику. Всё чинно, благородно. По-купечески.

Но где-то в глубине души, там, где даже Семён-прагматик боялся копаться, сидел маленький чертёнок и ехидно хихикал. Потому что он знал: самые крепкие деловые союзы часто держатся не только на сургуче и подписях.

Ранее утро выдалось таким, что даже волки в лесу, наверное, предпочитали сидеть в норах и играть в карты на щелбаны. Мороз стоял трескучий, воздух звенел, а снег под ногами скрипел так жалобно, будто ему самому было больно. Но нам с Бугаем мёрзнуть было некогда. Каждый день этой московской грызни с чиновниками и влияельными торгашами приближал нас к ответу на один простой вопрос: вернёмся ли мы в острог с запасами или будем «доедать хрен без соли», не имея возможности защитить ни себя, ни хутора. Но упор был, безусловно, на первое.

Мы снова стояли перед дверями кабинета Лариона Афанасьевича. На этот раз толпы перед крыльцом и в коридорах поубавилось — видимо, мороз выкосил ряды просителей эффективнее любой чумы.

Внутри палаты было жарко натоплено. Ларион Афанасьевич сидел на своём месте, он был не один. В углу, за маленьким столиком, скрипел пером какой-то незнакомый подьячий — толстячок, невысокий, судя по его размерам в сидячем положении, чем-то похожий на Шалтая-Болтая. Он не поднял головы, когда мы вошли, но ухо его явно дёрнулось в нашу сторону.

— А, есаул, — дьяк поднял на меня взгляд поверх очков. Голос его звучал устало, без прежнего раздражения, но и без радости. — Ну что там у тебя?

Я молча положил перед ним свиток. Ларион Афанасьевич развернул его, чуть прищурился и начал читать. Вдумчиво, без спешки — водил пальцем по строкам, иногда возвращался назад.

Я тем временем огляделся, рассматривая детали. Подьячий в углу написывал, не поднимая головы, с умным видом. На столе дьяка громоздились свитки, грамоты, какие-то счётные листы — рабочий беспорядок человека, у которого дел больше, чем времени. И эти его толстые восковые свечи в большом шандале.

Окно… То, что было ближе всего ко мне.

Окно, затянутое слюдой (как и все), пропускало мутный зимний утренний свет. Слюда была старая, с желтоватыми разводами — такая, что не поймёшь, то ли грязная, то ли просто время своё взяло. В углу рамы темнела трещина, кое-как заткнутая паклей. Видно, заткнули давно и с тех пор не вспоминали.

Погодите. Что там? Ааа… Там же, в этом углу, жил паук.

Небольшой такой. Деловитый, важный — как и все в Кремле. В жирной паутине его билось что-то мелкое — таракан, судя по всему. Он ещё дёргался, ещё надеялся на что-то, а паук уже неторопливо ходил вокруг, обматывал, никуда не спешил. Зачем спешить, когда всё и так понятно.

Я залип.

Ну беги же, ну… Борись… Хотя куда ты побежишь.

«Беги, сука, беги!» — всплыло откуда-то из самого дна памяти, с характерной интонацией. Хммм… Откуда это? А, ну да, точно. Легендарное «Очень страшное кино». Я даже почти улыбнулся — вот ведь, казалось бы, стою в семнадцатом веке, жду пока дьяк дочитает мою грамоту, а мозг всё равно достаёт какую-то нелепицу из закромов прошлого будущего. Интересно, шестую часть они вообще собираются снимать? Или так и бросили на пятой? Да уж… Я бы, честно говоря, с куда большим удовольствием сидел сейчас в тёмном зале кинотеатра IMAX с попкорном и ржал до колик от приключений Синди, чем обивал пороги московских приказов из-за пороха…

Наконец Ларион Афанасьевич закончил и отложил свиток.

— Прочитал, служивый. Складно пишешь.

Он положил ладонь на мой свиток, который лежал перед ним.

— Только вот что я тебе скажу, Семён. Бумага твоя — это хорошо. Выгода казны, защита торговли — всё верно. Но указ есть указ. Порох — припас боевой, подотчётный.

Я набрал в грудь спёртый воздух кабинета. Сейчас или никогда.

— Ларион Афанасьевич, — начал я, стараясь говорить спокойно, но весомо. — Дозвольте слово молвить. Не как просителю, а как человеку, болеющему за государево дело.

Дьяк кивнул, разрешая. Подьячий в углу перестал скрипеть пером и замер.

— Верно ли я понимаю, Ларион Афанасьевич, что рубежи наши южные должны быть крепки, дабы супостат не повадился на Русь ходить? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Верно, — буркнул дьяк. — Для того остроги и ставят.

— А верно ли, что острог без пороха и свинца — это не крепость, а так, забор деревянный, который любой татарин с факелом спалит за час?

Ларион Афанасьевич поморщился, покрутил в пальцах перо.

— Верно. Без огненного боя нынче не повоюешь.

— И верно ли, — я сделал шаг вперёд, чуть понизив голос, — что если Тихоновский падёт, то казна потеряет куда больше на восстановлении разорённых деревень и выкупе полоняников, нежели потратит сейчас на пару бочек зелья?

Дьяк вздохнул. Он был тёртый калач, этот Ларион. Он видел мою игру. Видел, как я загоняю его в угол его же собственной логикой. Эти «да» были для него как ступеньки, по которым он спускался в подвал неизбежного решения. Ответить «нет» значило признать себя дураком или вредителем.

— Разумно говоришь, есаул, — прокряхтел он, наконец. — Доводы твои крепкие, как дуб.

Он снял очки, дыхнул на них и протёр полой кафтана.

— Только вот какая закавыка. Порох из казённых запасов отпускать — на то указ особый надобен. Боярский. Я тут человек маленький, хоть и при должности. Моё дело — роспись составить, а подпись ставить — боярину.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается. Опять стена. Опять «боярин». Засекин, будь он неладен, нашёптывает кому надо, чтобы эту подпись не ставили.

Но я не для того мёрз в степи и кормил клопов в постоялых дворах, чтобы сейчас сдаться.

— Ларион Афанасьевич, — сказал я, меняя тон. Теперь я говорил не как воин, а как купец на ярмарке. — А что, если мы не будем просить всё и сразу?

Дьяк насторожился. В его глазах мелькнул интерес.

— Это как же?

— Зелье огненное — товар дорогой, казенный, понимаю. Но у нас в остроге тоже кое-какая мошна имеется. Мы люди не гордые. Что, если мы часть пороха… скажем, половину от просимого… купим за свой счёт? А вы нам выделите вторую половину? И свинца с селитрой в придачу, как вспоможение? С пушками и ядрами позже разберёмся.

Я видел, как в голове дьяка защёлкали счёты. Он привык к наглым казакам, которые требуют: «Дай, царь-батюшка, нам всё должны!». А тут стоит перед ним есаул и предлагает сделку. Разделить расходы. Сэкономить казну.

Это был ход конём. Я знал, что денег у нас — кот наплакал. На половину пороха точно не хватит. Но у меня был план «Б». Торжище. Ярмарка в Тихоновском. Если привезти хоть что-то для начала, мы раскрутимся. Главное — получить бумагу.

— Половину пороха, говоришь… — протянул Ларион Афанасьевич, побарабанив пальцами по столу. — И свинца…

— И селитры, — уверенно добавил я с гордо поднятой головой.

Он посмотрел на меня уже без той казённой тоски. Во взгляде появилось уважение. Как к равному игроку.

— Хитёр ты, есаул. Ох, хитёр. Но дело предлагаешь. Если так повернуть, то и боярину легче подписать будет. Экономия казны — это резон весомый.

Он макнул перо в чернильницу.

— Добро. Пиши, Феофан, — бросил он подьячему в углу. — Выписку на малый наряд. Зелья — сорок пудов из казны, остальное — своим коштом. Свинца — тридцать пудов. Селитры — двадцать пять.

Подьячий заскрипел пером с удвоенной скоростью.

— Я бумагу подготовлю, — сказал дьяк, возвращаясь ко мне. — Подам боярину на подпись сегодня же, к вечерне.

— Благодарствую, Ларион Афанасьевич, — я поклонился искренне. — Вы настоящий государственный муж. Мудро судите.

— Иди уже, — буркнул он, но я заметил, как дрогнули уголки его губ в усмешке. — Не сглазь. Боярин ещё не подписал.

Мы вышли из приказа. Морозный воздух показался мне сладким, как мёд.

— Ну, что, батя? — Бугай, который всё это время стоял у двери, изображая немую угрозу, выдохнул облако пара. — Взяли?

— Зацепили, Бугай. Крепко зацепили.

Лёд тронулся. Мы не получили золотые горы, но мы вырвали кусок. Тридцать пудов свинца — это много пуль. Небогато на наше количество людей, но как примерная половина нормы — неплохо. Сорок пудов пороха — это запас на несколько месяцев умеренных боевых действий в остроге и за его пределами. Не жирно, но воевать можно. Плюс селитра — двадцать пять пудов сырья для самодельного пороха. А остальное… остальное добудем. Надо только ещё разобраться, что делать с пушками и ядрами.

Но расслабляться было рано. Бумага без подписи боярина — это просто тряпка для вытирания зада. И я знал, что Засекин не дремлет. Как только он узнает о решении дьяка, он попытается перехватить инициативу.

Нужно было действовать на опережение.

— Бугай, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и бегом к Голицыну.

— Опять? — удивился десятник.

— Опять. Передашь ему записку. Слово в слово, как я скажу, запоминай. Писать тут не на чем, да и некогда. Скажешь так, без чинов, но с почтением: «Лёд тронулся. Дьяк бумагу готовит на малый наряд. Сегодня к вечеру понесёт на подпись. Засекин может помешать. Нужна ваша сильная рука, чтобы перо боярина не дрогнуло».

Бугай наморщил лоб, шевеля губами, повторяя.

— Лёд тронулся… Дьяк готовит… Засекин помешает… Понял, батя.

— Беги. И смотри, чтоб никто тебя не перехватил.

Гигант кивнул и рванул с места так, что снег полетел из-под сапог. Я смотрел ему вслед и молился всем богам, которых знал, и старым, и новым.

Вечером я сидел во флигеле, уставившись в раскрытую пасть печи. Заслонка была отодвинута, я видел, как пламя жадно облизывало поленья, то вспыхивая ярче, то оседая в густые красные угли. Время тянулось вязко, будто густой дёготь. Минуты расползались, не складываясь в часы. Я невольно вслушивался в каждый звук: хруст под окнами, скрип ставни, далёкий лай. Любой шорох заставлял вздрагивать и вскидывать голову.

Подпишет? Не подпишет? От короткого движения пера одного человека зависело слишком многое. Я снова и снова прокручивал разговор с дьяком, вспоминая каждое слово и паузу, пытаясь понять, где надавил убедительно, а где уступил лишнего. Огонь потрескивал, и вместе с ним трещало моё терпение.

Ответ пришёл утром следующего дня. Снова гонец от Голицына, на этот раз пеший, неприметный. Он пришёл к нам на территорию и сунул мне в руку сложенный клочок бумаги, а затем растворился так же внезапно, как и появился.

Я развернул записку. Почерк был знакомый, размашистый, властный.

«Принято к сведению. Продолжай. О Засекине позабочусь. Боярин подпишет».

Я выдохнул так, что пламя свечи на столе заметалось.

— Бугай! — крикнул я. — Тащи сбитень! И сала побольше!

— Чего, батя? Празднуем? — высунулся он из другой комнаты.

— Не празднуем. Готовимся. Жернова завертелись, друг мой. Теперь главное — не попасть под них самим.

Я сел на лавку, сжимая записку в кулаке. Сработало. Мой план, моя наглость, «перевёрнутая воронка», помощь Голицына — всё сработало. Мы пробили брешь в стене.

Судьба благоволит только смелым.

Я достал из-за пазухи амулет Беллы. Кость нагрелась от тела.

— Скоро, родная, — прошептал я. — Скоро.

Но где-то внутри, под радостью победы, шевельнулся холодный червячок тревоги. Засекин. Такие люди просто так не отступают. — Я наступил ему на хвост, и он наверняка укусит. Вопрос только — когда и куда.

Возвращался я из Разрядного приказа один.

Бугай с утра расчихался так, что штукатурка с нашей печи посыпалась. Лежал красный, потный, сопли бахромой. Я, конечно, поглумился над ним знатно — мол, турок пережил, татар пережил, а московский сквозняк тебя, медведя, свалил. Но брать его с собой не рискнул. Не хватало еще, чтобы он перед Ларионом Афанасьевичем чихнул. Дьяк человек брезгливый, решит, что мы чумные, и вместо пороха выпишет нам путевку в карантинный барак.

В общем, оставил я десятника лечиться — сбитень с имбирём, мёд, травяной отвар и растирание салом с чесноком. А сам пошёл после обеда. Дело было ерундовое — занести очередную справку подьячему, разобраться с подписями, бюрократическая рутина, чтоб ей пусто было.

Освободился затемно. Зимний день в Москве короткий, как заячий хвост. Пока то да сё, пока выслушал очередные лекции о порядках в делопроизводстве приказа, небо уже посерело и налилось свинцом. Сумерки накатили густые, мрачные.

Я спешил. Мороз крепчал, щипал за щеки, пробирался под тулуп. Решил срезать путь. Свернул в какой-то переулок. Место здесь глухое, закоулки кривые, заборы высокие. Снег под сапогами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышно на другом конце города.

И только когда я прошел половину пути, чуйка, моя старая добрая степная паранойя, вдруг дала пинка под ребра.

Тихо. Слишком тихо.

Ни собак, ни случайных прохожих. Только ветер гоняет поземку.

Я замедлил шаг. Остановился. Оглянулся.

И понял одну простую вещь: я — идиот.

Оставил спину открытой. Пошел один, без прикрытия, в незнакомом лабиринте, имея врагом влиятельного боярина. Расслабился, решил, что я в цивилизованном городе, а не в Диком Поле. Ага, как же.

Они вышли из-за угла так, будто ждали именно меня. Трое. Такие, что обычно говорят: «Позвонить есть? А если найду?»

Не стрельцы в кафтанах, не казаки при саблях. Городская рвань. Разбойничий сброд. Одеты неброско, в серые зипуны, лица по самые глаза замотаны тряпицами. Но двигались они не как пьянь подзаборная. Двигались слаженно, перекрывая мне путь. У одного в руке нож блеснул тускло, у другого — дубина узловатая, третий, что по центру, руки в рукава спрятал, но стойка у него была напряженная, пружинистая.

— Заблудился, мил человек? — прохрипел тот, что с дубиной.