Есаул

Глава 5

Итак, круг начал расходиться, люди потянулись к котлам и к стройке, по иным обязанностям, но я знал, что остался ещё один нерешённый кадровый вопрос. Самый деликатный и фундаментально значимый для острога.

Я поймал Прохора за рукав грязного зипуна, когда он уже собирался уходить обратно в свой «лазарет».

— Стой, старший, — сказал я, улыбаясь одними глазами.

Прохор дёрнулся, испуганно глядя на меня. После бессонных ночей с ранеными он всё был тревожный, на взводе.

— Какой я старший, Семён? Я так… присмотреть, перевязать… Меня ж обратно к лошадям надо бы, там…

— Отставить лошадей, там отныне будет салажонок Яшка — я положил руку ему на плечо. — Батя-атаман добро дал. Быть тебе старшим в лекарской избе.

Прохор побледнел. Глаза его округлились. Для него, простого коновала, привыкшего править колики у меринов да вывихи у жеребцов и лишь недавно взявшегося, с моей подачи, лечить людей, это прозвучало не как честь, а как пугающая тяжкая ноша.

— Да ты что, Семён⁈ — зашептал он панически. — Я ж не настоящий лекарь! Я ж коновал! Я ж грамоте толком не учен! Меня ты всегда направлял по шагам. Самостоятельно лечить людей — это ж ответственность какая! А ну как помрёт кто не так? Меня ж батогами…

— Никто тебя батогами не тронет, пока ты делаешь то, чему я тебя учил и продолжаю учить, — жёстко перебил я.

Я начал загибать пальцы, формулируя должностную инструкцию прямо на ходу, переводя сложные медицинские протоколы на язык XVII века.

— Первое: лечение раненых. Всё как и раньше. Шить, резать, промывать, мазать. У тебя рука лёгкая, я видел. Лучше, чем у иных столичных докторов. Наверное. Хах.

— Второе: контроль лекарств. Все травы, мази, спирт, чистые лоскуты — всё под твою роспись. Чтоб ни одна былинка не пропала. Мне список необходимого дашь — я обеспечу снабжение.

— Третье и самое главное: чистота. — Я навис над ним, глядя в глаза. — Ты теперь главный по чистоте. Надзор за вываркой воды по острогу — чтоб сырую никто не пил. Проверка нужников — чтоб золой засыпали. Руки мыть заставлять всех, от малого до старого. Особенно — после нужника и перед едой. Увидишь грязного у раненого — гони в шею, хоть самого атамана. Моим именем.

Прохор слушал, и его лицо вытягивалось всё больше. Он явно представлял, как он гонит в шею атамана Максима, и ему становилось дурно.

— Семён… — жалобно протянул он. — Я ж не воевода… Я ж не смогу… Это ж…

Я снова хлопнул его по плечу, но теперь мягче. Ободряюще.

— Был коновал. Стал лекарь. Главный лекарь острога. Привыкай, брат. Титулы — это пыль. Главное — дело.

Я наклонился к его уху.

— Ты за одну ночь сделал больше, чем иной немец за год в своей немецкой учёной школе. Ты полсотни мужиков с того света за штаны удержал. Так что не прибедняйся. Справишься. А я помогу. Если кто умничать начнёт — зови меня или Бугая. Мы быстро объясним пользу гигиены.

Прохор шмыгнул носом, посмотрел на свои руки — чистые, выскобленные до красноты, — и в его взгляде появилась искра. Искра гордости. Он вдруг расправил плечи. Чуть-чуть, но расправил.

— Ну… коли так… — пробормотал он уже спокойнее. — Воду кипятить, нагоняи раздавать — это мы можем. Это понятно.

— Вот и добро. Иди, работай.

Вечер опускался на острог мягким, сиреневым покрывалом. Основные дела были сделаны, стройка затихла, караулы расставлены. Оставалось одно. Личное.

Я зашёл в лазарет.

Воздух здесь по-прежнему пах уксусом и травами, но стонов стало меньше — многим полегчало, или они просто заснули от бессилия.

Прохор, уже вступивший в должность начальника, суетился у стола, перебирая какие-то склянки с видом алхимика.

— Готова? — спросил я тихо.

— Готова, — кивнул он. — Поспала, поела бульону. Слабая ещё, но переезд выдержит. Только аккуратно, Семён. Не тряси.

Мы подошли к углу, где лежала Белла.

Она не спала. Лежала, глядя в потолок, но, услышав мои шаги, повернула голову. На бледном лице появилась тень улыбки.

— Пришёл-таки? — прошептала она.

— А куда ж я денусь? — я наклонился, подхватывая её на руки вместе с одеялом. — У нас переезд. В моё скромное жилище.

Она была лёгкой. Пугающе лёгкой. Словно из неё вместе с кровью ушла часть плотности, оставив только дух.

Я нёс её через плац, стараясь шагать плавно, чтобы не причинить боль. Казаки у костров провожали нас взглядами. Никто не улюлюкал, никто не отпускал скабрезных шуточек. Они видели, как эта женщина вела себя под огнём. Теперь она была не просто цыганкой, а боевым товарищем. Неприкосновенным лицом. Женщиной есаула.

Моя комната в лекарской избе (теперь уже просто комната есаула) преобразилась. Я заранее приказал вымести оттуда всю пыль, поставить бадью с водой и притащить свежей соломы для тюфяка. На столе горела сальная свеча, отбрасывая тёплые блики на стены.

Я осторожно опустил Беллу на постель. Она выдохнула, прикрыв глаза. Перемещение далось ей нелегко, на лбу выступила испарина.

— Ну вот, — сказал я, укрывая её одеялом. — Теперь ты под моим личным присмотром. Моя лучшая забота для тебя.

Она открыла глаза. В неверном свете свечи они казались бездонными.

— Ты теперь большой человек, Семён… — тихо сказала она. — Есаул. Второй человек после атамана. А возишься со мной… с маркитанткой…

— Молчи, — я присел на край лежанки и убрал прядь волос с её лба. — Для меня ты не маркитантка. Ты та, кто подавал патроны, когда другие в штаны клали от испуга. Ты та, кто спасал моих людей.

Я помолчал, слушая тишину комнаты. Впервые за эти безумные дни мы были одни. Без войны, без крови, без тревоги.

— И потом… — я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Кто-то же должен мне предсказывать будущее? А то я всё про кирпичи да про баню… Скучно.

Она слабо улыбнулась.

— Твоё будущее, Семён… — прошептала она, и её рука нашла мою, сжав пальцы. — Оно трудное, полное борьбы. Но… долгое. Я вижу. Долгое и очаровательное… Извини, не могу, засыпаю…

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — глубокий, целебный сон без сновидений.

Я сидел рядом, наслаждался безмятежностью, слушая её ровное дыхание. За стеной жил своей жизнью острог — перекликались часовые, коты гоняли друг друга истошными криками, ржали кони. Мир восстанавливался. Медленно, с рубцами и шрамами, как плоть после раны, но срастался.

На следующий день, когда страсти с назначениями улеглись, а новоиспечённый лекарь Прохор, окрылённый и испуганный одновременно, погрузился в своё царство корпий и спирта двойной перегонки, над плацем на утреннем построении повисла странная пауза. А ещё над острогом повисли хмурые тёмно-серые тучи, моросил мелкий дождь, поддувал ветер — погода словно на что-то намекала…

Вроде бы всё решили. Атамана выбрали, команду собрали, зоны ответственности утвердили. Но чего-то не хватало. Какой-то финальной точки. Сургучной печати, которая закрыла бы кровавую страницу прошлого и открыла чистую, пока ещё не заляпанную ничем, кроме глины, страницу новой истории.

Максим Трофимович, стоя перед строем по центру, тоже это чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, оглядывая ряды.

— Братцы, — подал голос Остап.

Есаул стоял рядом с атаманом, прямой, как черенок лопаты, и серый от пыли. Шрам на его щеке дёргался.

— Острог наш… — Остап обвёл рукой периметр: некоторые остатки былых руин, свежую саманную кладку, вытоптанную землю. — Он ведь безымянный.

До сих пор это была просто точка на карте. Пограничный острожек недалече от Волчьей Балки. Или просто — острог. Место службы, точка сбора, дыра в степи. Без имени, без души. Ноунейм, как сказали бы в XXI веке.

— Негоже так, — продолжил Остап, и голос его стал глуше. — Кровью место это умылось. Обильно умылось. И самая дорогая кровь в эту землю ушла.

Он снял шапку. Следом за ним, повинуясь инстинкту, обнажили головы и остальные.

— Тихон Петрович тут жизнь положил. Собой закрыл нас, как щитом. Старшими посовещавшись, именем его предлагаем назвать.

Повисла тишина, прерываемая лишь порывами пронизывающего, треплющего нашу одежду, ветра. Но не тягостная тишина, торжественная.

— Тихоновский, — произнёс Остап, пробуя слово на вкус. — Острог Тихоновский.

Слово упало в толпу, как камень в воду, и круги разошлись мгновенно. Оно подошло. Оно легло на язык, как родное. В нём слышалась и спокойствие после боя, и твёрдость характера старого сотника, и память о том, кто держал этот чёртов периметр до последнего вздоха.

— Тихоновский… — прошелестело по рядам.

— Любо! — выдохнул кто-то из стариков.

— Дело! — подхватил Захар, и его стальной крюк тускло блеснул на солнце.

Максим Трофимович широко перекрестился.

— Быть по сему! — его голос окреп, налился атаманской властью. — Отныне и во веки веков — острог Тихоновский. Стоять ему на этой земле нерушимо, врагам на страх, а нам на защиту! И слава тем, кто лёг в его основание!

— Любо! Любо! Любо!!! — троекратный, мощный рёв сотряс воздух.

Этот крик был не просто согласием. Это была присяга. Люди принимали новое имя, как знамя. Теперь мы защищали не просто кусок земли с забором. Мы защищали память легендарного бати-сотника.

Я орал вместе со всеми, чувствуя, как вибрирует в груди. Это была правильная точка. Жирная. Эмоциональная. Именно то, что нужно для скрепления братства после пережитого.

Но профессиональная деформация — страшная вещь. Пока глотка орала «Любо», глаза автоматически сканировали периметр. Привычка искать угрозу никуда не делась.

И я её нашёл.

На периферии праздника, у самой атаманской избы, под козырьком, где жались рейтары из личной охраны Орловского, стояла знакомая фигура.

Григорий.

Он не орал. Он даже шапку не снял по-человечески, так, лишь приподнял для виду. Он стоял, ссутулившись, спрятав руки в рукава, и смотрел на нас.

На его рябом, хитром лице не было ни радости, ни скорби. Там была работа мысли. Холодный, скользкий расчёт. Я физически ощущал, как в его голове крутятся конформистские шестерёнки, выстраивая новые схемы. Он уже прикидывал, как встроиться в новую властную вертикаль. Кому подлизать зад, на кого настучать, где урвать кусок пожирнее. Старая «крыша» в лице Орловского протекла основательно, и крыса искала новую нору.

Наши взгляды встретились. На секунду. В его глазах мелькнула злоба — та самая, нутряная, замешанная на зависти и страхе. Он быстро отвел взгляд, сделал вид, что поправляет кушак, и растворился за спинами рейтар.

«Не ушла угроза, — щёлкнуло у меня в голове. — Змея просто свернулась кольцами и ждёт. Сейчас мы заняты стройкой, ранеными, выживанием. Но ты ведь, тварь, ударишь. Обязательно ударишь в спину, как только мы расслабимся».

Поэтому и оставлять его здесь, рядом с раненой Беллой, рядом с юнцами, за спины которых он прятался во время осады, рядом с хозяйством… Нет. Это недопустимый риск. Нужно принимать меры.

— Ну что, атаман, — фон Визин подошёл к Максиму Трофимовичу, опираясь на свой импровизированный костыль. — Имя дали, должности раздали. Пора и мусор выносить.

Ротмистр кивнул головой в сторону избы, где засел Филипп Карлович.

— Пора, — согласился Максим, и лицо его окаменело, стало как высеченное из камня. — Негоже барину в осаде сидеть, когда война кончилась. Только попусту харчи проедает.

Мы двинулись к избе делегацией. Ударный кулак новой власти. В центре — атаман Максим. По бокам — мы с Остапом, два есаула. Чуть позади — Захар, чей вид с протезом внушал ужас похлеще любого приказа. Рядом с ним — Бугай. И, конечно, Карл Иванович фон Визин. Его присутствие было ключевым. Орловский мог плевать на казаков, но с ротмистром, представителем регулярной армии и аристократии, ему придётся считаться.

Охрана на крыльце напряглась. Андрей, старший рейтар Орловского, положил руку на эфес, но, увидев Захара и сурового Бугая, маячившего за нашими спинами с обломком оглобли (он с ней теперь, кажется, спал), благоразумно убрал руку.

— К барину мы, — бросил Остап. — Отворяй.

Андрей помялся, глянул на фон Визина, тот лишь бровью повёл — мол, исчезни. Охрана расступилась.

Мы вошли в горницу.

Здесь пахло лавандой, воском и застарелым страхом. Орловский сидел за столом, пытаясь изображать бурную государственную деятельность — перебирал какие-то бумаги. Увидев нас, он вскочил, опрокинув чернильницу. Пятно растеклось по столу черной кляксой.

— Господа… — пролепетал он. — Я… я как раз готовил донесение в Войсковой Приказ… О нашей победе…

— Оставь перо, Филипп Карлович, — прервал его фон Визин. Голос ротмистра был сухим и официальным, как приговор трибунала. — Не трудись. Мы сами отпишем.

Орловский нервно оправил кафтан.

— Что это значит? Я наказной атаман! Я здесь власть! Вы не имеете права врываться…

— Власть — это тот, кто народ защищает, барин, — тихо сказал Максим Трофимович. — А тот, кто за щеколдой прячется, пока его людей режут — тот не власть. Тот трус и обуза.

Я шагнул вперёд, поигрывая перначом.

— Филипп Карлович, тут такое дело, — начал я, включив режим «вежливого коллектора». — Народ волнуется. Стены разрушены, жрать нечего, раненых полная изба. А у вас тут палаты просторные, место занимают. попусту. Да и вид у вас, скажем прямо, слишком цветущий для нашего траурного мероприятия. Раздражаете вы людей. Как бы беды не вышло.

Орловский побледнел.

— Вы мне угрожаете? Бунтом угрожаете? Я — государев человек!

— Вот и езжай к государю, — веско сказал фон Визин. — Прямо сейчас. Собирай пожитки, бери свою охрану — и в Москву или куда хочешь.

— Но я… Я должен… — забормотал Орловский.

— Вы должны исчезнуть, — отрезал ротмистр. — По-хорошему. Пока казаки вас на вилы не подняли. А ежели надумаете в Москве жаловаться, что мы вас тут притесняли…

Фон Визин сделал паузу и подошёл к столу вплотную, нависая над чиновником.

— То мы, Филипп Карлович, тоже бумагу напишем. Все мы. И я, и Максим, и есаулы подпишут. Напишем, как вы в погребе сидели, как командование бросили, как панику сеяли. И как честь дворянскую в нужнике утопили. Поверьте, моему слову нам, большинству, поверят быстрее, чем вашим слезам.

Орловский сдулся. Он рухнул в кресло, как проткнутый воздушный шарик. Он понимал: его карта бита. Против «окопной правды» и боевого авторитета фон Визина ему не попреть.

— Хорошо, — просипел он. — Я уеду. Но мне нужны подводы… припасы…

— Дадим одну телегу, — кивнул я. — И сухарей в дорогу. Чай, не на пикник едете.

И тут мне в голову пришла мысль. Та самая, санитарная.

— И ещё одно условие, Филипп Карлович, — сказал я, глядя ему в глаза. — Людей у вас мало, охрана жиденькая. Степь нынче неспокойная. Я вам в усиление человека дам. Верного. Опытного.

Орловский поднял на меня непонимающий взгляд.

— Кого?

— Григория, — улыбнулся я, и улыбка эта, наверное, напоминала оскал волка. — Он казак хваткий, дорогу знает, везде пролезет. Забирайте его с собой. В услужение, в охрану, в денщики — куда хотите. Но чтобы духу его в остроге не было.

Орловский хотел было возразить — зачем ему лишний рот? — но посмотрел на наши лица и понял: это не предложение. Это часть сделки по сохранению его собственной шкуры.

— Пусть так, — махнул он рукой устало. — Зовите этого… Григория.

Мы вышли на крыльцо. Воздух казался чище.

— Мудро, есаул, — тихо сказал мне Максим Трофимович, когда мы спускались. — Гнилое яблоко из корзины вон. Правильно. Пусть катится к чертям, подальше от греха.

Я кивнул. Одной проблемой меньше. Григорий уедет, и дай Бог, сгинет где-нибудь по дороге, или в Москве затеряется. Главное — он не будет отравлять воздух здесь, в моём Тихоновском.