Есаул

Глава 6

Проводы были короткими и без слёз. Через пару часов скрипучая телега, гружённая сундуками с барахлом Орловского, выехала за ворота. Рядом, на коне, гарцевал Андрей и тройка рейтар. Позади, на кляче, которую ему выделили из «неликвида», трясся Григорий. Он оглянулся на острог один раз. Я стоял на недостроенной стене и смотрел ему вслед. Он не видел меня, но я чувствовал его ненависть спиной.

Плевать. Пусть ненавидит издалека.

Когда пыль от их отряда осела, я спустился вниз.

Острог выдохнул. Инородное тело удалили. Теперь мы остались одни. Раненые, усталые, нищие, но свои.

Я подошел к Бугаю, который в тот момент руководил разгрузкой глины.

— Ну что, десятник, — хлопнул я его по могучей спине. — Стены мы поднимем. Баню построим. А вот кем мы эти стены защищать будем?

Бугай почесал затылок, оставив на лысине грязный след.

— Людей мало, батя Семён. Половина строя выбита.

— Вот именно, — я посмотрел на степь, расстилающуюся за воротами.

Люди. Главное в любом деле — люди. А людей у нас — кот наплакал.

В голове начал складываться простой, но ясный план.

Кого звать? Беглую голытьбу, парней с хуторов, которым тесно в отцовской избе, сирот без роду и племени.

Что им предложить? Кров, еду, оружие в руки и место в строю. Братство. Долю в добыче. Имя.

Как звать? Словом. Через знакомых. Через казаков, что по ярмаркам и слободам шастают. Через слух.

Нам нужны люди. И степь необъятная ими полна.

— Собирайся, Бугай, — сказал я. — И пару хлопцев побойчее возьми. Молодых, у кого язык подвешен. Как только стены под крышу подведем — поедем в разъезд.

— Куда? — уточнил здоровяк.

— По хуторам да станицам, — я прищурился на горизонт. — Людей звать будем. Новую кровь искать. А то с такой армией мы следующую зиму не переживём, не то что турок. Нам нужны люди. Злые, голодные и готовые учиться.

— А пойдут? — усомнился Бугай. — У нас тут разруха, страх…

— Пойдут, — уверенно сказал я. — Потому что мы турка побили. Слава впереди нас бежит. А за славой люди сами тянутся, брат.

Я развернулся и пошел к лекарне, проведать Беллу. День заканчивался, но работа только начиналась. И эта работа нравилась мне всё больше, особенно поиск новых бойцов.

Спустя пару недель я смотрел на тропу, где прошёл обоз Филиппа Карловича, и казалось, будто степь уже затянула его следы, как вода затягивает вмятину от брошенного камня.

Как мне удалось узнать, наш бывший наказной атаман, этот лощёный мастер бюрократического единоборства, разыграл свою партию как по нотам. Поняв, что реальная власть утекла у него сквозь пальцы, как вода через дырявое решето, он не стал ждать, пока его вежливо попросят на вилы в столице. Вместо этого он предусмотрительно накатал депешу.

Я не видел текста, но готов поспорить, что там было написано что-то вроде: «Прибыл, увидел, победил. Вверенный мне гарнизон приведён в боевую готовность, неприятель разбит наголову, потери минимальны, дух высок. Назначил достойного заместителя из местных, дабы не отвлекаться на мелочи, и убываю в Москву за новыми поручениями».

Гений, мать его. И ведь поверят. В Разрядном приказе бумагу любят больше, чем правду.

К слову, после отъезда «отверженных» началась великая жилищная ротация, напоминавшая игру в музыкальные стулья, только вместо стульев были избы.

Максим Трофимович, кряхтя и перекрестившись перед образами, перебрался в атаманскую избу. Теперь это была его ставка. Остап, как верная правая рука, занял бывшее обиталище Максима. Фон Визин со своими старшими рейтарами остались временно в избе есаула — их, как гостей и союзников, трогать не стали.

А ко мне пришел Бугай с вопросом:

— Батя Семён, а тебе куда вещи перетаскивать? В лекарской-то тесно, да и дух там… специфический. Может, сруб какой освободим?

Я покачал головой.

— Нет, Бугай. Я остаюсь.

Мне не нужны были хоромы — в этом времени я стал менее привередливым. Моя маленькая каморка при лекарне стала для меня чем-то вроде капитанского мостика. Здесь, под боком, был Прохор со своими склянками, здесь были раненые, за которыми нужен глаз да глаз. Здесь была Белла, которая медленно, но верно шла на поправку. Да и переезд — это лишний хаос, а хаоса мне и так хватало.

Острог Тихоновский больше не напоминал военный лагерь. Он напоминал гигантскую стройплощадку, где-то между возведением пирамид Хеопса и советской ударной пятилеткой.

Мы запустили конвейер.

Глина. Солома. Навоз. Вода. Немного золы для снижения растрескивания.

Эти пять элементов стали основой нашего мироздания.

Часть плаца была огромным цехом под открытым небом. Казаки, закатав штаны до колен, стояли по щиколотку, а то и глубже, в пепельно-бурой, чавкающей жиже. Картина была эпическая: суровые воины, рубившие турок, теперь с остервенением месили грязь ногами, исполняя какой-то дикий, первобытный танец.

— Эй, навались! — орал бригадир замеса. — Соломы подкинь, жидко пошло!

Я выстроил процесс по всем законам бережливого производства.

Кузнец Ерофей и плотник Ермак стали моими стахановцами. Я не знал, когда они спят. Ерофей, чёрный как чёрт, метался между кузней, где правил лопаты и ковал скобы, и стройкой, где орал на нерадивых каменщиков. Ермак, весь в опилках, как в снегу, сбивал новые формы для кирпича, строгал стропила, подгонял рамы.

— Семён, дай людей! — хрипел Ерофей, перехватывая меня на бегу. — У меня горн стынет, а тут кладку повело!

— Бери рейтар, — командовал я. — Карл Иванович дал добро. Немцы парни толковые, к порядку приученные.

И ведь работало. Московские рейтары, поначалу смотревшие с подозрением на нашу возню с глиной как на нелепицу, втянулись. Скука — страшная вещь, а тут хоть какое-то развлечение. Да и понимали они: зимовать под открытым небом никому не улыбается.

Когда первые стены из самана поднялись в полный рост, недоверие начало таять.

Я помню момент, когда мы закончили первый экспериментальный курень. Стены в полтора кирпича, густо обмазанные всё той же глиной. Крышу крыли камышом.

С камышом у меня, кстати, случился приступ паники. Вот честное слово.

Я стоял и смотрел, как мужики вяжут плотные снопы и укладывают их на скаты под крутым углом. Технология вечная, надёжная. Такая крыша стоит лет двадцать, не течёт, держит тепло. Но тут мой мозг, перегруженный обрывками знаний из прошлой жизни, подкинул мне картинку…

«Триатомовый клоп. Ласковый убийца. Переносчик болезни Шагаса. Живет в тростниковых, соломенных крышах и глинобитных стенах. Ночью падает на спящего, кусает возле губ. Поцелуй смерти».

Меня прошиб холодный пот. Я представил, как мои казаки, спасшиеся от ятаганов, дохнут от укусов мелких тварей.

«Стоп. Выдохни, Семён», — одернул я сам себя. — «Где Trypanosoma cruzi, и где мы? Это Южная Америка. Мексика. Бразилия. Там тепло и влажно. А у нас тут Дикое Поле, зима минус двадцать и ветра такие, что клопа сдует вместе с крышей. Нет здесь этой дряни. Максимум — обычные блохи, но с ними мы полынью договоримся».

Спасибо, YouTube. Спасибо, канал Discovery. Вы сберегли мне нервную систему.

Когда Лавр, один из самых главных скептиков гарнизона, первым зашел в готовый курень, на улице стояло пекло. Солнце жарило так, что воздух дрожал над степью.

Лавр постоял внутри минуту. Пощупал стену. Вышел обратно, щурясь на свет.

— Ну? — спросил я, вытирая пот со лба.

— Прохладно, — буркнул он. И потом добавил с уважением: — Гм… Как в погребе, только сухо. И дух… землей пахнет, чистотой. Не прелостью.

Это была победа. Саманный кирпич, пропитанный солнцем, работал как термос. Днем держал прохладу, ночью отдавал тепло.

— Строим дальше! — рявкнул я, видя, как загорелись глаза у остальных. — Надо всех скорее под нормальную крышу завести!

Но строительство жилья было только вершиной айсберга. Острог требовал инфраструктуры.

В голове у меня крутилась безумная карусель схем и чертежей. Я чувствовал себя игроком в градостроительный симулятор, у которого заканчиваются ресурсы, а уровень сложности выкручен на «Кошмар».

Водоотвод. Это была боль. Раньше дожди превращали двор в болото. Теперь, с глиняными постройками, вода под фундаментом — это смерть. Мы рыли канавы, мостили их битым камнем, выводили стоки за периметр.

— Глубже бери! — наставлял я бригаду землекопов. — Уклон нужен! Иначе поплывем вместе с хатами!

Сухой склад для зерна. Старый амбар был решетом для мышей и сырости. Новый мы подняли на сваях — невысоко, на пол-локтя от земли, а на каждый столб надели перевернутую жестяную «юбку», выкованную Ерофеем из остатков худых ведер.

— Зачем железо переводим, Семён? — ворчал кузнец, стуча молотком.

— Чтоб крыса не залезла, — пояснял я терпеливо. — Она по дереву вверх — шасть, а тут железо скользкое, да еще и козырек. Не пролезет.

Конюшня. Лошади — это жизнь казака. Старая конюшня сгорела. Новую строили просторную, с широкими стойлами, с вентиляцией под коньком, чтобы аммиак добротно вытягивало.

Коптильня. Мяса после забоя скота (или удачной охоты) бывает много, а хранить негде. И в то время добыча и логистика соли были очень трудоёмкими, поэтому соль стоила дорого. Копчение — выход. Ерофей сложил печь по моему чертежу — с длинным дымоходом в земле, чтобы дым шел холодный, густой.

Обустройство острога меня «съедало». Я засыпал, проваливаясь в царство Морфея, и просыпался с мыслью о том, хватит ли нам глины на баню и не повело ли угол у склада, не испортится ли мясо и всё ли у нас есть необходимое, чтобы предотвратить новую вспышку дизентерии. Мозг работал постоянно. Да и тело тоже, почти.

Рейтары фон Визина, кстати, видя этот муравейник, окончательно отбросили свою столичную спесь. Они, конечно, не лезли месить раствор ногами — не по чину, — но на плотницких работах, на кладке камня, на расчистке завалов их помощь была неоценима.

— У вас, Семён, странная манера наводить порядок, — сказал мне как-то Карл Иванович, наблюдая, как мы выкорчевываем обгорелые пни у стены, чтобы расширить сектор обстрела. — Словно вы всё ещё на поле боя. Вы воюете с разрухой так же яростно, как с турками.

— Разруха страшнее турка, Карл Иванович, — ответил я, сдувая глиняную пыль с рукава. — Турок приходит и уходит. А разруха сидит рядом с тобой каждый день, жрёт твой хлеб, гноит твои раны и шепчет, что всё бесполезно. Если мы её не победим — стены нам не помогут.

Ротмистр помолчал, опираясь на трость, потом кивнул.

— Gut gesagt. Хорошо сказано.

Острог Тихоновский обрастал мясом. Грубым, глиняным, пахнущим потом и навозом, но живым мясом, с мышцами. Мы вгрызались в эту землю, пускали в неё корни. И с каждым уложенным кирпичом, с каждым вбитым гвоздем я понимал: выкорчевать нас отсюда будет очень непросто.

Саманные стены жилых куреней уже подсыхали, выгорая на солнце в серый тон, как цвет голубиного крыла, но эпицентр инженерной мысли переместился к главному чуду Тихоновского — новой бане, крепко слаженной, ладной, с правильной печью-каменкой и дымоходом, каких здесь прежде не видывали, — строению, вокруг которого уже крутилась вся казачья энергия, шум и амбиции, будущему амфитеатру ядреного пара и пота.

На стройке царила атмосфера, которую в моём прошлом мире можно было бы встретить разве что при запуске адронного коллайдера. Пыль стояла столбом, слышались звонкие удары молотка, шарканье тесал и отборный казачий мат, без которого, как известно, не стоит ни одна изба на Руси.

В главной роли выступал дуэт, по сравнению с которым легендарные барабанщики из Safri Duo, Уффе Савери и Мортен Фриис, нервно курили бы в сторонке. Ерофей и Ермак. Кузнец и плотник. Огонь и Дерево.

Смотреть на их работу было чистым эстетическим удовольствием.

Ермак, весь в древесной пудре, похожий на ожившего лешего, подгонял бревна сруба так, что между ними лезвие ножа не просунешь. А Ерофей колдовал над сердцем будущей парилки — печью-каменкой.

— Сюда гляди, — рычал Ерофей, ворочая огромный, обкатанный рекой валун. — Этот не пойдет. Рыхлый. Рванёт от жара, посечёт всех осколками, как шрапнелью.

Он отбрасывал камень в сторону и брался за следующий — гладкий, темно-серый, плотный, как пушечное ядро.

— А вот этот — наш братец. Звонкий.

Кладка шла на глиняном растворе, густом и жирном, как домашняя сметана. Ерофей укладывал валуны в сложное переплетение, создавая свод, под которым должно было бесноваться пламя. Камни ложились один к другому с глухим, тяжёлым стуком, словно сцеплялись зубами. Каждый валун он примерял, поворачивал, постукивал обухом, будто выбирал удалого бойца в передний ряд. Печь росла медленно, но уверенно, набирая форму и вес, как осадная башня.

Самым сложным было объяснить им принцип «белой» трубы.

Когда мы начали выводить дымоход — прямую, как стрела, колонну из камня, обмазанную глиной в три слоя, — вокруг собрался стихийный митинг скептиков. Люди подходили, щурились, чесали затылки, переглядывались. Для них дым в бане был такой же неизбежной частью процесса, как пар и веник.

— Семён, ты тепло на ветер пускаешь! — ворчал Лавр, задирая голову. — Весь жар в небо уйдёт! Труба — это же дырка в крыше! Ну!

— Не уйдёт, Лавр, — терпеливо объяснял я, проверяя тягу зажжённой щепкой. Огонёк вытягивался внутрь, тонко дрожал, но не гас. — Камни жар вберут, прогреются насквозь, будут держать его долго. А дым — он нам внутри не нужен. Мы ж не коптить себя собираемся. Нам пар нужен, а не чад.

Когда печь затопили в первый раз, напряжение было таким, хоть ножом режь. Ерофей запихнул в топку охапку сухого хвороста и сунул факел.

Сначала дым повалил из дверцы, и толпа зевак радостно загомонила: «Ага! Ну вот, говорили же!». Но через минуту, когда труба прогрелась и возникла разница давлений, гул стих.

Пламя загудело, жадно вгрызаясь в дрова. Дым, серый и густой, вдруг послушно втянулся внутрь печи, прошел сквозь лабиринт раскаляющихся камней и бодрым султаном вылетел из трубы на крыше, растворяясь в синем небе.

В предбаннике было чисто. Никакой копоти. Никакого угара, от которого слезятся глаза. Только запах разогревающейся глины и сухого камня.

— Работает… — выдохнул Ермак, вытирая потный лоб. — Едрит твою налево, работает! Да чтоб мне провалиться!

Но моей личной гордостью была не печь. Моей гордостью был пол.

В старых банях вода обычно уходила просто в щели, застаивалась под полом, превращая подполье в гниющее болото, где разрастались колонии чёрной плесени и клубились сливные мошки. А насколько убийственной может быть чёрная плесень, мы все помним по концу нулевых XXI века — году, когда мир лишился молодой великолепной актрисы Бриттани Мёрфи.

Я заставил мужиков вымостить пол плоскими камнями-плитняком. И не просто вымостить, а с хитрым уклоном к желобу у стены. Каждый камень подбирали, примеряли, подстукивали деревянной киянкой, чтобы не качался и не шатался под босой ногой. Швы я велел забить глиной и тщательно утрамбовать, чтобы ни одна лужа не могла прижиться в углублении.

Я лично ползал на коленях с отвесом, который мы смастерили из нитки и свинцового грузика, проверяя наклон. Камни были холодные, колени ныли, мужики посмеивались ехидно, но я упрямо двигался от стены к стене, прищуриваясь и ловя линию, как снайпер.

— Вода не должна стоять! — наставлял я. — Стоячая вода — это гниение. А гниение — это болезнь или даже смерть.

Они ворчали, но перекладывали. Снимали плитняк, подсыпали песок, снова укладывали, снова выравнивали. В итоге пол лёг ровно, с едва заметным глазу уклоном, который чувствовался только струёй воды.

Теперь вся вода стекала в желоб, а оттуда, по деревянной трубе, уходила наружу, в глубокую дренажную яму, засыпанную щебнем. Яма медленно принимала в себя тёплые потоки и молчала, как надёжный союзник. Сухо. Чисто. Гигиенично. Санэпидемнадзор бы прослезился от умиления.

Изнутри стены обшили горбылём — гладкими досками, пахнущими сосной и смолой. Смола проступала янтарными каплями, и в жаре они начинали тихо благоухать. Полок сделали широким, в три ступени, чтобы каждый мог выбрать свой личный филиал ада по температурному режиму. Нижняя — для осторожных, средняя — для смелых, верхняя — для тех, кто считает себя бессмертным.

А дальше предстоял «тест-драйв»…